Мы больше чем контракт

Дорога до аэропорта и сам перелет – все это было словно в тумане. Джин почти не чувствовал тела - только тяжесть в груди, как будто кто-то набил её влажным песком, и пульс, стучащий в висках. Большую часть полёта он провёл с закрытыми глазами, притворяясь, что спит. Джин уже перестал чему-либо удивляться, поэтому отсутствие паспортного контроля и частный самолет даже не вызывали вопросов. Из всего увиденного за последнее время выводы напрашивались сами собой – Хосок был очень богат и очень опасен. Джин должен был его бояться. Альфа хладнокровно убил больше десятка человек. Да, они были ублюдками и смерть свою заслужили, но желать кому-то смерти и своими глазами увидеть, как этого человека убивают не одно и то же. Это оставляет след. На душе. На памяти. На коже. Но парадокс был в том, что Джин не боялся. То ли инстинкт самосохранения в свете последних событий помахал ручкой и упорхнул в закат за не надобностью. То ли дело было в том, что Хосок его спас и чувство защищенности рядом с ним перевешивало здравый смысл, но факт оставался фактом – Джин альфу не боялся, а скорее наоборот, рядом с ним чувствовал себя в безопасности. И это чувство - безопасности, почти противоестественное - перевешивало здравый смысл. Возможно, это уже попахивало психиатрией, но углубляться в самоанализ не было никакого желания. Это закономерно привело бы к тому, что пришлось бы углубиться в свои мысли. А он своих мыслей боялся. Боялся воспоминаний и той боли, которая непременно последует за ними, если… Джин судорожно сглотнул, отгоняя от себя болезненные воспоминания. Но знал: они вернутся. Они всегда возвращаются. Нью-Йорк встретил их густым туманом и мелким, унылым дождём, который не льёт, а облепляет тонкой пеленой. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом мокрого бетона, выхлопами и чем-то ещё - свободой. Контраст с Сеулом - холодным, сдержанным, выстроенным по правилам, был просто поразительным. Здесь свобода кричала. Здесь - в хаосе, в шуме, в тысячах голосов, кричащих одновременно. Джин вдохнул и почувствовал, как грудь слегка расширилась. Как будто впервые за последнее время в его лёгкие попал не страх, а воздух. Живой. Грязный. Но настоящий. - Я заеду домой, чтобы закинуть вещи, переодеться и после сразу поеду в офис, - Лас отбил очередной звонок. С тех пор, как самолёт приземлился, его телефон и телефон Хосока пиликали, вибрировали, требовали внимания. - Тебя сегодня не ждать? - Приеду, как смогу, - коротко бросил Хосок, не отрывая взгляда от Джина, который устроился на переднем сидении его Ренджровера. Если бы Джин оказался здесь при других обстоятельствах. С билетом туда-обратно, он бы с восторгом бродил по улицам, фотографировал местные достопримечательности, пил кофе в маленьких бистро, смеялся. Но сейчас его взгляд изредка выхватывал силуэты небоскрёбов, отражения в мокром асфальте, яркие вывески - и все это казалось просто фоном. - Ты уже был до этого в Нью-Йорке? - Спросил Хосок, вырывая его из задумчивого состояния. - Нет, - Джин мотнул головой и опустил взгляд - Я обязательно покажу город, как только тебе станет лучше, -  уверенно пообещал Хосок. Джин ничего ему не ответил и опять отвернулся к окну. На этом их неловкий разговор был завершен. *** Квартира Хосока на Манхэттене производила впечатление с первого взгляда - не роскошью, а сдержанной утончённостью. Пространство выдержано в нейтральных, почти аскетичных тонах: серый бетон, тёмное дерево, матовое стекло. Панорамные окна от пола до потолка. Нью-Йорк за стеклом не мигал огнями, как обычно, а наблюдал. Тихо. Холодно. Как живое существо, затаившее дыхание. В воздухе повис запах бергамот - резкий, но не агрессивный, яркий, как вспышка, но не кричащий. Он пробивался сквозь прохладу квартиры с лёгкой цитрусовой кислинкой -свежий, чуть горьковатый, с металлическим оттенком. Но почти сразу за этой прохладой проступала тёплая глубина: неуловимые древесные ноты. Это был не просто аромат. Бергамот здесь заставлял дышать глубже, чувствовать кожей каждый вдох. Для Джина теперь так пахла безопасность. Хосок показал ему комнату, которая теперь была его на неопределенный срок. Просторная гостевая спальня, в том же стиле, что и вся квартира. Большое панорамное окно во всю стену и дверь, ведущая в ванную комнату. - Можно мне помыться? – Осторожно спрашивает Джин. Он хотел смыть с себя долгую дорогу, тяжесть перелёта, страх, который сжимал грудь и ощущение, что его тело больше не принадлежит ему. Жаропонижающие, которыми его накачали ещё перед вылетом, сработали как нужно - температура упала, но оставили после себя липкий, холодный пот, сочившийся по позвоночнику, пропитывая тонкую ткань футболки. Она неприятно липла к спине, будто приклеенная, и каждый вдох отзывался дискомфортом - как будто он дышал не воздухом, а влажной тканью. - Конечно, - кивнул Хосок. Он развернулся и исчез в ванной, а вскоре раздался ровный, успокаивающий плеск воды. Джин вошёл следом. Он все еще не привык к гипсу, поэтому передвигался с трудом, опираясь на стену. Каждое резкое движение отдавалось болью в ребрах, как расплата за не осторожность. Прислонившись к дверному полотну, он молча наблюдал за альфой, который что-то добавлял в воду из маленьких баночек темного цвета. Пар наполнил помещение, оседая на зеркалах и плитке мелкими капельками конденсата. Хосок проверил воду и удовлетворившись результатом, закрыл кран. Джин приблизился и опустил пальцы в воду - та была идеальной, чуть горячее тела, и тепло окутало кожу. От нее исходил легкий аромат: мягкая лаванда, жасмин, с его сладковатой, почти грустной нотой. Джин обернулся на Хосока. - Я не собираюсь тебя смущать, - сказал Хосок, спокойно. - Но один с гипсом ты не справишься. А я не хочу, чтобы ты упал и покалечился ещё больше. - Он сделал паузу. - К тому же… я уже мыл тебя. И переодевал. Пока ты был без сознания. До этого момента Джин старался об этом не задумываться, но когда Хосок озвучил, чувство неловкости заставило потупить взгляд. Он видел его голым в больнице и после нее. Тогда это было не важно, но сейчас стыд обжёг щёки. Он упрямо мотнул головой. - Я справлюсь сам. - Давай вот как сделаем, - предложил Хосок. – Раздевайся до белья. Я помогу тебе забраться в ванную, а дальше ты сам. Я не увижу ничего лишнего, а ты не поколешься. Идет? Джин неуверенно смотрит на него. Во взгляде отражается внутренняя борьба. Он понимает, что Хосок прав, но раздеться перед ним – перед альфой было стыдно и страшно. Не послушными пальцами Джин медленно подцепляет края футболки и стягивает ее с себя через голову, избегая смотреть на Хосока. Альфа помогает избавиться от повязки, опоясывающей верхнюю часть тела. Бинты падают на пол. Туда же отправляются и штаны. Оставшись только в боксерах Джин обхватывает себя реками в попытке прикрыться, спрятаться, защититься. Когда нет барьера в виде ткани, контакт кожа к коже чувствуется острее, поэтому он дергается, почувствовав прикосновение теплой ладони к своей обнаженной спине. Мышцы каменеют, инстинктивно напрягаясь в ожидании боли, следующей за чужими прикосновениями. Но боли нет. Вместо нее лишь успокаивающий запах бергамота. Хосок поднимает Джина на руки и осторожно опускает в ванную. Горячая вода приятно окутывает тело. Альфа помогает устроить ногу с гипсом на бортике. - Почему ты так со мной нянчишься? – Спрашивает Джин, наблюдая за Хосоком, который потянулся к полке, заставленной разными бутылочками. – Ты ведь меня даже не знаешь и не обязан мне помогать. Для всех, кто меня знал, я - умер. В чем тогда смысл? Для Юнги я – мертв. Он не узнает, что ты выполнил его просьбу. Хосок отвлекся от своих поисков и перевел взгляд на Джина. - Смысл в том, чтобы ты остался жив. И не потому, что Юнги попросил тебе помочь, - альфа замолчал ненадолго, подбирая слова, чтобы правильнее донести свою мысль. - Изначально я и правда делал это все по просьбе брата, пока не увидел тебя там и что с тобой сделали. Джин, я правда хочу тебе помочь. «То, что с тобой сделали» - слова, брошенные вскользь, причиняют почти физическую боль.  - Гель и шампунь, - Хосок поставил две бутылочки на край ванной так, чтобы Джин мог дотянуться, не вставая. – Если что - зови. Альфа уходит, оставляя его одного. Джин откидывается на спину, упираясь затылком в бортик ванной. Все происходящее казалось дурным сном. Кошмаром, до ужаса реалистичным. Он прикрывает глаза. Вода мягко окутывала его измученное тело, мышцы постепенно расслаблялись. Сначала -  плечи. Потом - спина, покрытая синяками, которые уже не пылали, но всё ещё ныли при малейшем движении. Наконец - шея, где пульс бился, как у загнанного зверя. Напряжение уходило, уступая место легкости. Цветочный аромат, исходящий от воды наполнял легкие, вытисняя из них горечь и запах холодного бетона, въевшегося в память.    - Джин…              Он вздрагивает всем телом, как от электрического разряда. Прикосновение к  плечу и чужой голоса над ухом. Джин распахивает глаза. Хосок стоит, склонившись над ним. - Ты уснул, - тихо говорит альфа. - Прости… я не специально, - Джин сел и зачерпнув немного воды, ставшей уже прохладной умылся, чтобы быстрее прийти в чувства. Хосок выпрямляется, закатывая рукава своей белоснежной рубашки по локоть. - Вода уже остыла. Давай, я помогу, - альфа подхватывает его под коленями и придерживая чуть ниже лопаток достает из ванной, помогает встать на здоровую ногу. Джин чувствует себя куклой. Он заворачивается в протянутое полотенце и мягко оттолкнув протянутую руку альфы сам возвращается в комнату, волоча за собой довольно увесистый гипс. - У тебя повязка намокла. Нужно сменить, - сказал Хосок, подходя к тумбочке. На ней лежит большой аптечный пакет. Джин обматывает полотенце вокруг бедер, опускается на кровать и терпеливо ждет, пока Хосок меняет повязки и обрабатывает раны. Хуже всего получается с шеей. Стоит только почувствовать прикосновение смоченной в антисептике ваты, как обжигающая боль заставляет буквально взвыть. Джин терпит, кусает губы до крови, а пелена из слез застилает глаза. Закончив с обработкой, Хосок клеит поверх раны большой пластырь, полностью закрывающий ее, и аккуратно разглаживает его края. Джин дотрагивается кончиками пальцев до пластыря и проводит по его поверхности. - Насколько там все плохо? – Тихо спрашивает он, не поднимая глаз. Джин прекрасно понимал, что на месте метке теперь останется шрам, но насколько он будет большим и уродливым еще не догадывался. - Пока выглядит очень плохо, - не стал увиливать Хосок. – Но рана еще толком не начала заживать. Посмотрим, что будет, когда затянется. Хосок ставит рядом с ним на кровать несколько пакетов с логотипами известных брендов одежды, которые Джин сразу не заметил. - Тут одежда, на первое время должно хватить. Я вроде бы все постарался учесть, но если что-то нужно докупить, не стесняйся говори сразу, сегодня же привезут. Как закончишь, жду тебя на кухне. Джин начинает изучать содержимое пакетов, которые доверху оказываются забиты довольно дорогой одеждой. Логотипы - Gucci, Acne Studios, Loro Piana, Tom Ford. Дорогие, но не вычурные. Простые. Удобные. Подходящие. Хосок и правда предусмотрел все: джинсы, футболки, несколько теплых свитеров, худи, пижама, даже нижнее белье и носки. Все его размера. Откопав в одном из пакетов спортивные штаны, он не без труда натянул их через гипс на ноге и надел первую попавшуюся футболку. - Пока ты был в ванной, я заказал доставку, - сказал Хосок, поставив перед ним тарелку. Над рисом и тушеными овощами, аккуратно уложенным на тарелке, поднимался лёгкий пар. Хосок положил палочки рядом, а сам вернулся к процессу заваривания чая, который омега прервал своим появлением на кухне. Джин сидел, сгорбившись. Он неуверенно опустил взгляд на еду. Его пальцы дрогнули, когда он взял палочки левой рукой. Правая все еще плохо слушалась. И замер глядя в тарелку. Хосок поставил рядом с ним кружку с ароматным зеленым чаем, а сам сел напротив, с точно такой же кружкой в руках. - Либо это, либо опять капельница, - голос звучал строго. - Выбирай. Джин кивнул, не глядя. Начал есть. Медленно. По кусочку. Каждый глоток давался с усилием, будто желудок сопротивлялся - он не хотел еды. Он хотел только одного - исчезнуть, лечь, закрыть глаза и не чувствовать ничего. Но продолжал есть. И в этот момент в тишине квартиры резко вспыхнул звук – телефонный звонок. Хосок отставил кружку в сторону, достал телефон из кармана и отошел к окну. - Да, алло… Нет, я ещё не освободился. Что?! Что ты сказал?! - Он резко развернулся к окну, голос стал тише, но от этого - острее. - В смысле, на таможне возникли проблемы… Джин замер. Палочки повисли в воздухе. Он не смотрел на Хосока, но чувствовал каждое его движение - как будто воздух между ними стал плотным, как вода. Он осторожно поднял глаза. Чон метнул в его сторону короткий, растерянный взгляд. Не враждебный. Не обвиняющий. Просто… потерянный. Как будто он не знал, что делать. - Приеду, как смогу, - с этими словами он сбросил вызов и резко провёл ладонью по лицу, будто пытался стереть с него усталость и тревогу. - Проблемы? - Тихо спросил Джин, хотя ответ был очевиден. - Не бери в голову, - отмахнулся Хосок. Джин опустил палочки и серьезно посмотрел на альфу. - Хосок, если тебе нужно ехать по своим делам, то езжай, - сказал он спокойно, слишком спокойно. - Я не маленький. Сам справлюсь. Хосок смерил его долгим взглядом. Затем тяжело вздохнув, кивнул и вышел с кухни. Когда щёлкнул замок входной двери, Джин еще некоторое время рассматривал содержимое своей тарелки. Попробовал поесть еще, но тошнота вновь подступила к горлу. В итоге еда отправляется в мусорное ведро. *** Хосок до поздней ночи разбирает накопившиеся  документы. За окном давно опустилась тяжёлая, бархатная ночь, и лишь редкие огни города мерцали вдалеке. Кофе уже давно не помогал бороться с усталостью. Он провёл ладонью по лицу, протер глаза, которые уже болели от количества прочитанных отчетов и обилия цифр. Ласа он отпустил несколько часов назад, тот итак разгреб большую часть завала, пока Чон был занят Джином. Хосок откинулся на спинку кресла. Проблему на таможне удалось решить. И это было главное. Да, за огромную сумму. Но это было не важно. Товар, застрявший на границе, был намного ценнее. Внезапно раздался звонок. Экран телефона озарил полумрак. «Дон» - высветилось на дисплеи. Хосок на мгновение замер, прежде чем ответить. - Buonasera, Дон Корво, - произнёс он ровным голосом. - Хосок, рад тебя слышать, - раздался в трубке мягкий, но властный голос старого наставника. - Ты, как всегда, весь в делах? Даже в такое время? - Возникла проблема, не терпящая отлагательств. - Понимаю. Почтишь старика своим визитом? - Продолжил Корво, и в его словах зазвучала тёплая, почти отцовская интонация. Та самая, которую Хосок никогда не слышал от собственного отца, при общении с ним. Брата это, правда, не касалось.  - Давненько мы с тобой не виделись. Ты совсем заработался, мой мальчик. Лицо у тебя, наверное, как у привидения. Хосок невольно улыбнулся, чувствуя, как в груди сжимается что-то тёплое и одновременно тяжёлое. - Прошу прощения. Загляну к вам завтра. Обязательно. - Отлично - Корво явно был доволен. - А теперь отправляйся домой отдыхать. Ты не машина, Хосок. Даже железо со временем ломается. Трубка замолчала. Хосок медленно отложил телефон в сторону. Босс был в курсе его отсутствия и наверняка про Джина ему тоже сообщили. Было глупо рассчитывать на то, что он ничего не узнает, но Чон очень хотел в это верить. Он глубоко вдохнул, пытаясь прогнать тяжесть. И впервые за долгое время позволил себе просто не думать. Просто сидеть. Слушать тишину. *** Хосок возвращается домой за полночь. Квартира встречает тишиной, но не пустотой - в ней висит напряжение, будто воздух пропитан чужой болью. Было не привычно делить с кем-то пространство. За столько лет он привык к одиночеству, к тому, что он сам себе хозяин. Впустить кого-то в свой маленький, выстроенный по кусочкам и тщательно охраняемый мир – было странно. И им обоим предстояло научиться жить в новых условиях и  новых обстоятельствах.  Первое, что делает Хосок – это заглядывает в комнату к Джину. Тот к его удивлению не спит. Сидит на полу возле панорамного окна и рассматривает ночной город, размытый дождем. - Привет, - тихо поздоровался Хосок, боясь напугать. - Как ты себя чувствуешь? - Сносно, - Он медленно поворачивает голову и устремляет на альфу взгляд своих карих глаз. - Я хочу выпить чаю, составишь мне компанию? – Предлагает Хосок. Док рекомендовал как можно чаще поить омегу теплым чаем, чтобы процесс выздоровления пошел быстрее. Именно это он и собирался сейчас сделать. Хосок подходит, осторожно подхватывает его под локоть - легкое, но уверенное прикосновение. Джин слегка впивается пальцами в его руку, будто боится упасть. Когда они встают, Хосок невольно кладет ладонь на лоб омеги. Температуры не было. Это не могло не радовать. Он заварил свой любимый улун, тот самый, что пах лесом после дождя. Пока чай настаивался, открыл холодильник. Все осталось на своих местах нетронутым. После его ухода Джин больше ничего не ел. Хосок хотел выбросить упаковку из-под чая и заметил в мусорном ведре остатки еды. Он перевел на омегу строгий взгляд. - Меня тошнит из-за лекарств, - прошептал Джин, сидя за столом, виновато опустив голову. - От всего. Даже просто от запаха еды. - Я понимаю, - Хосок не стал спорить. Он достал из холодильника контейнер с супом, перелил в тарелку и поставил разогреваться. - Но тебе нужно есть. Хотя бы чуть-чуть. Иначе восстановление затянется. Альфа ставит перед Джином тарелку с дымящимся супом. - А сам? – Спрашивает омега, подняв на него взгляд. И только сейчас Хосок понимает - он весь день питался кофе. Ни обеда, ни перекуса. На это просто не было времени.    - Хорошо, - сдается Хосок, признавая правоту Джина и про себя надеясь, что хоть в его компании он нормально поест. Чон разогревает себе еду, но не садится. Вспомнив кое-что, он уходит в прихожую и возвращается с небольшой коробкой в руках. - У меня для тебя кое-что есть, - Альфа положил перед Джином коробку с новым телефоном. - Там уже есть симка и вбит мой номер телефона. Только прошу тебя, не делай глупостей. Джин смотрел на коробку так, словно внутри лежала бомба с обратным отсчётом. Его пальцы дрожали. Он медленно протянул руку… и отодвинул её. - Мне он не нужен. Звонить все равно некому. - Можешь звонить мне в любое время. Если хочешь, дам тебе номер Ласа. Потом Джин взял телефон. Включил. Медленно, будто каждый жест давался с усилием. Первое, что он сделал - создал новый аккаунт в Instagram и нашел страничку Чимина. Одна из последних публикаций – это их совместное фото и длинный пост под ней. Джин колеблется несколько секунд, но все же нажимает на текст, разворачивая его полностью. Дорогой Джин, Я не могу найти слов, чтобы выразить свою боль от утраты. Ты был не просто другом, ты был частью моей жизни, частью меня. Жизнь без тебя кажется бесцветной и пустой. Я так хотел бы еще раз увидеть твою улыбку, услышать твой голос. Ты оставил глубокий след в моем сердце, и я буду хранить воспоминания о тебе всегда. Ты никогда не будешь забыт.  Память о тебе будет жить в моем сердце, пока я здесь. Спи спокойно, мой дорогой друг. В темные дни я найду свет в воспоминаниях о тебе. Ты всегда будешь моим другом. Телефон выскользнул из пальцев. Джин откинулся назад, закрыл лицо ладонями. Плечи задрожали. Слёзы пробивались сквозь пальцы, падали на колени, оставляя тёмные пятна на ткани. Хосок не сказал ни слова. Он просто подошёл и крепко обнял. И держал так долго, пока дрожь не начала стихать. *** Черный Рэнджровер бесшумно скользил по подъездной дорожке, как тень. Колёса едва шуршали по гравию, будто боялись нарушить тишину, окутавшую особняк. Вокруг ни звука. Только далёкий шёпот ветра в кронах кипарисов, выстроившихся вдоль аллеи. Машина плавно остановилась перед парадным входом. Хосок передал ключи охране и направился внутрь. Его шаги по гладкому мрамору гулким эхом разносились по опустевшему дому. С тех пор, как болезнь свалила «Железного Дона» и вся власть, по сути, перешла к Чогу этот особняк будто лишился жизни. Хосок остановился перед дверью, ведущей в спальню Дона Алонсо Корво. За этой дверью - не просто босс. За ней человек, который выдернул его из ямы, куда он сам же забросил свою жизнь, и стал для него учителем, наставником в мире, полном жестокости и несправедливости. Пальцы инстинктивно цепляются за черное кольцо на среднем пальце правой руки. На наружной части изображена расколотая корона – символ их клана «Дель Ферро». На внутренней – гравировка «Non nasci. Diventi.» — «Ты не рождаешься. Ты становишься.». Точно такая же фраза была выбита у Хосока на теле, как напоминание о том, кем он стал. Собравшись с мыслями, Хосок осторожно открыл дверь. Воздух в комнате был тяжёлым - смесь запаха лекарств и болезни, запах увядания. - Ты пришёл, - раздался голос с постели. Хриплый, слабый, но всё ещё полный власти. Каждое слово будто выдавливалось из груди сквозь боль. - Мальчик мой… как я рад тебя видеть. На кровати, приподнятый на подушках, лежал Дон Корво. Его лицо - бледное, изборождённое морщинами, как карта прожитой жизни. Глаза, однако, оставались живыми и проницательными, как у ястреба. Он посмотрел на Хосока, и в этом взгляде было столько тепла, что уголки губ дрогнули в легкой улыбке. - Бэкки, оставь нас, - Алонсо нетерпеливо махнул рукой в сторону двери, где стояла его сиделка. - И не подслушивай за дверью, как в прошлый раз. Я узнаю! Женщина фыркнула, но послушно вышла, бросив на Хосока многозначительный взгляд: не задерживайся, он устаёт. Чон едва заметно кивнул в ответ. - Да ладно вам, - улыбнулся Хосок, подходя ближе. - Бэкки просто переживает за ваше здоровье. Она хочет как лучше. - Лучше? - Алонсо фыркнул, но в глазах мелькнула усмешка. - Эта мегера своими запретами сведёт меня в могилу быстрее, чем эта проклятая зараза в лёгких. Ни сигары, ни бренди, ни даже прогулок по саду Я словно ребёнок под присмотром няньки. Хосок принёс стул, поставил рядом с кроватью и сел, слегка наклонившись вперёд. Руки он сжал в замок, будто боялся, что дрожь выдаст его. - До меня дошёл слух, что ты ездил на родину, - внезапно сказал Алонсо, и голос его стал мягче, но проницательнее. - Что-то случилось? - Семейные дела, - коротко ответил Хосок, выдерживая его внимательный взгляд. - Расскажешь старику? - Дон приподнял бровь. - Не смотри так, не буду же я тебя отчитывать. Работа налажена, дела идут и всё благодаря тебе. Я не сержусь. Я… просто переживаю за тебя. Хосок закрыл глаза на мгновение. Он не хотел говорить. Не хотел, чтобы кто-то видел его слабость. Но перед этим человеком он не мог лгать. Не имел права. Хосок вкратце рассказывает про ситуацию с Джином, особо не вдаваясь в подробности. - Как мальчик сейчас? - Из-за травм он под сильными обезболивающими, поэтому почти все время спит. Если честно… я очень переживаю за него. Боюсь, что он… - Хосок не договорил. Не смог. Слово «сломается» застряло в горле, как заноза. Алонсо долго молчал. Потом протянул дрожащую руку и положил её на колено Хосока. - Я хотел бы с ним познакомиться. Как только ему станет лучше. Я хочу увидеть того, кто так важен для тебя, что заставил тебя бросить всё и уехать. Он усмехнулся - слабо, почти незаметно. - Ты ни разу не уезжал без разрешения. Ни разу не оставлял свой долг ради кого-то. А он… - Алонсо сделал паузу - …заставил тебя выбрать. И это… говорит больше, чем любые слова. Потом добавил: - И, возможно… тебе стоит попросить совета у Кристиана Витале? Услышав это имя Хосок напрягся. - Я не хочу его беспокоить, - тихо ответил Хосок. Он не хотел бередить раны человека, прошедшего через ад, потерявшего единственного сына. Не готов был смотреть ему в глаза, когда-то яркие, теперь тусклые от боли, от которой нет исцеления. - Если ситуация станет совсем тяжелой, Витале не откажут тебе в помощи. Ты же знаешь. Хосок не ответил. Но в его глазах, на мгновение, блеснуло понимание. и принятие чужой правоты. Если это будет необходимо, то ему придется нарушить траур Витале и наступив себе на горло попросить у них помощи. Чон был готов пойти на это ради одного покалеченного жизнью омеги. *** - Вставай. Хосок стоит над Джином, напряженный до предела. В комнате темно, лишь огни города за его спиной отбрасывают тень на омегу, сидящего на краю кровати, как будто сама тьма решила его загнать в угол. Джин не двигается. Не смотрит. Просто сидит, подтянув колени к груди, обхватив себя руками, будто пытается удержать то, что уже рассыпается изнутри. Глаза в пол. Плечи опущены. Дыхание едва заметное, тихое. Он поднимает глаза на Хосока исподлобья и взгляд этот пустой и холодный. - Джин, - Хосок сжимает челюсти. - Прекращай. Хватит изображать живой труп. Он делает шаг ближе. - Ходить ты уже можешь. Гипс сняли. Нога зажила. Вставай. Тебе нужно начинать выходить за пределы этой комнаты. Опять никакой реакции. Итак, уже несколько недель. Омега ни на что не реагирует, не разговаривает и из комнаты не выходит. На него уже смотреть было страшно и за него самого было тоже страшно. Джин на глазах медленно угасал, все больше уходил в себя и постепенно растворялся в своей боли. Хосок смотрит в карие пустые глаза, в которых кроме холода ничего нет, и видит собственную боль, видит себя в этом омеге и ему становится страшно. Потому что встречать кого-то, настолько же сломанного, как и ты сам - это как разбить зеркало и смотреть на осколки. Ты откатываешься туда, откуда казалось уже выбрался и заново переживаешь свою боль вместе с тем, кто страдает сейчас перед тобой. Чон не понаслышке знает, что если ты жить не хочешь, тебе никто помочь не сможет. Джину помочь хотелось очень сильно и не только потому, что он обещал брату или был чем-то похож на него. Это было просто не справедливо, все то, что произошло с этим омегой. Он этого не заслужил. Никто такого не заслуживает. Хосок был готов сделать все, что угодно, лишь бы заставить Джина снова захотеть жить. В свое время ему не кому было помочь и только осечка пистолета, приставленного к виску, заставила его прийти в себя. Одна чертова случайность, которая вернула его в этот мир. Сегодня Хосок был намерен растормошить Джина. - Ну всё, - терпение у альфы закончилось. - Если по-хорошему не хочешь, значит, будет по-плохому. Хосок берет Джина на руки и несёт в ванную комнату. Омега даже не сопротивляется, как безвольная кукла в его руках. Там он опускает свою ношу в ванну и врубает холодную воду. Джин лишь немного дернулся, когда его обдало ледяной водой, но не более. Его голова безвольно лежала на бортике. Хосок выключил воду, опустился рядом с ним на пол и тоже облокотился головой на бортик ванной с другой стороны. Их лица разделяло всего несколько сантиметров. - Как мне тебе помочь… скажи? – Устало спрашивает Хосок. У него закончились варианты. Он не знал, как помочь Джину и это не давало ему покоя. Он чувствовал себя беспомощно. Давно забытое, ненавистное чувство. И вот тут на лице омеги появляется первая за долгое время эмоция – глубокая печаль. - Пристрели, - шепчет он. Хосок хмурится. Не такой ответ он рассчитывал услышать. - Нет, - говорит он твёрдо. - Я не для того тебя вытаскивал с того света, чтобы самому потом пристрелить. - Жалко потраченных усилий? - Джин усмехается. Слабо. Горько. - Тебя, дурака, жалко! - Хосок вдруг срывается. Голос становится громче. Но не от злости, а от отчаяния. - Я правда стараюсь тебе помочь, а ты как будто этого не замечаешь. Вместо того, чтобы найти в себе силы жить дальше, ты пытаешься придумать способ оказаться на том свете. Удивление на лице омеги сменяется недоумением. - Так вот знаешь что? Я тебе не позволю. Слышишь? Я не дам тебе ни умереть от истощения, ни руки на себя наложить. Прекращай уже себя жалеть. Возможно, мои слова прозвучат жестоко, но это правда - ничего не поправимого с тобой не произошло, тебя ничем не заразили, ребенка тебе не заделали. Я понимаю, что тяжело. Понимаю, что больно, но с этим можно жить. Да, мир жесток и не справедлив и мне жаль, что ты узнал об этом именно таким образом, но это - жизнь. И пока ты жив, все можно исправить. Джин, вставай! - Не могу… - Голос глухой и абсолютно безжизненный. - Можешь. Просто не хочешь. - У всего есть предел. Даже у того, что человек может выдержать. Я своего достиг, не могу и не хочу больше ничего. У меня ничего не осталось, так зачем вообще жить дальше? Я пытался найти то, за что можно зацепиться, чтобы выбраться из темноты, которая меня не отпускает. И знаешь, что? Ничего. Ничего и никого нет. Даже если ты меня сейчас пристрелишь, ничего не изменится, для всех, кто мне был дорог я итак уже мертв. Давай, скажи,  что я должен жить в первую очередь для себя. Вот только я себя ненавижу. Ненавижу, потому что я выебанная, использованная тряпка, которую теперь только выбросить и остается. Все это Джин говорит абсолютно ровным и спокойный голосом, без каких либо эмоций. Лучше бы он кричал, плакал, проявлял хоть какие-то чувства вместо этой холодной отстраненности. Хосок резко встает и выходит из ванной. В голове появилась совершенно безумная идея и действовать нужно было быстрее, пока он сам себя не отговорил. Чон заходит в свою спальню, подходит к комоду и достает пистолет. Черный девяти миллиметровый Smith&Wesson идеально ложится в руку. Он проверяет обойму, чтобы в ней не было патронов. Пристрелить Джина в его планы не входило. Хосок возвращается в ванную. Омега также лежит, облокотившись на бортик. Он снимает пистолет с предохранителя и направляет на Джина, дуло практически упирается ему в лоб. Альфа хотел его напугать, заставить хоть так цепляться за последнее, что у него осталось – свою жизнь, но в глазах напротив лишь пустота, ни страха, ни сожаления, ни мольбы. Там нет ничего. Джин обхватывает пальцами дуло пистолета, прислоняет к своему лбу и смотрит с мольбой. Хосок спускает курок, но пистолет лишь щёлкает и ничего не происходит, он не был заряжен. - Жаль, - Джин опускает руку. В голосе разочарование. Хосок убирает пистолет за пояс и протягивает Джину руку. - Джин… позволь тебе помочь, - говорит он, голос низкий, почти хриплый от сдерживаемого напряжения. - Я слово даю, что больше никому и никогда не позволю тебе навредить. Если нужен смысл, то найди его в себе. Ты теперь свободен от всего и можешь жить так, как захочется. Хочешь учиться? Пожалуйста. Любой университет на твой выбор. Ты ведь из дома даже не выходил ни разу, ты не пленник тут, можешь ходить, куда тебе захочется. Это твоя жизнь. Джин смотрит на протянутую руку. - Я не свободен. Это заточение иногда рода. Если раньше меня ограничивали люди, то теперь все ограничения тут, - он дотрагивается до виска. – Все мои проблемы в моей голове и ты с этим ничего не сможешь сделать. - Я не смогу, - соглашается Хосок не опуская руку. - Ты прав. Я не могу вытащить это из тебя. Не могу стереть то, что они с тобой сделал. Но… - он делает паузу, смотрит прямо в глаза, - …ты сможешь. Я в тебя верю. Даже если ты - нет. Сдаться всегда успеешь. Но пока ты дышишь… ты должен бороться. Омега смотрит на протянутую руку, но в итоге просто игнорирует ее. Хосок разочарован. Он был уверен, что сможет достучаться. Альфа снимает с крючка на стене полотенце и протягивает его Джину. Омега вылезает из ванной, берет полотенце и начинает вытираться. - Джин… так нельзя, - говорит Хосок. - Ты просто себя убьёшь. Посмотри, до чего ты себя довёл. Альфа делает шаг вперёд, смотрит ему в лицо. - Да я видел трупы, которые выглядели лучше, чем ты сейчас. Джин медленно поворачивается к зеркалу и смотрит на свое отражение. Острые скулы выделались на бледном лице. Под глазами залегли глубокие, темны тени, будто он не спал вечность. Губы – бесцветные, сухие, покрытие маленькими трещинами. - Это не я себя довел. Они меня таким сделали, - Джин откидывает мокрую челку со лба и усмехается. – Бывало и хуже. От этих слов становится не по себе. «Хуже» представить было сложно. У Хосока уже сейчас было ощущение, что он смотрит на живой труп, который ещё дышит. *** Хосок ушел, оставив его в одиночестве. Джин стоял перед зеркалом. Смотрел на свое отражение и испытывал отвращение. Вода с волос стекала по вискам, капала на плечи. Кожа чужая. Тело чужое. Даже дыхание будто не его. Слишком тихое. Слишком ровное. Он провёл пальцем по пластырю на шее. Потом по ребрам, где под кожей всё ещё пульсировала боль, даже через обезболивающие. Он знал, что это не от перелома. Это от воспоминаний. От того, как его прижимали к полу, как били, как истязали и как насиловали. «Ты теперь свободен», - сказал Хосок. Свобода. Слово, которое когда-то значило что-то. До той ночи. Теперь оно звучало как издевка. Потому что свобода - это когда ты веришь, что можешь выйти за дверь и не дергаться от каждого резкого звука. Когда ты не чувствуешь запах крови, хотя вокруг - только мыло и вода. Когда ты не слышишь голоса, хотя в комнате — тишина. Джин медленно опустился на пол, прислонившись спиной к стене, ставшей точкой опоры. Он закрыл глаза. И в темноте - они пришли. Голоса. Шаги. Запах мускуса, крови и холодного бетона. Руки, хватающие за волосы, причиняющие боль. Смех. Он сжал виски. Пытался вытолкнуть это. Выдавить. Убить. Но оно внутри. Оно теперь часть него.