Мы больше чем контракт

Джин пытался удобнее устроиться на полу со своим гипсом, пока Хосок раскладывал на столике еду, купленную в небольшом ресторанчике неподалеку. Лас старался сложить свои ноги во что-то, напоминающее позу лотоса и когда ему это удалось, с сомнением поковырял ложкой, купленный ему Том-Ям. - Креветки и томаты должны быть в пасте, а не в супе, - сказал альфа с таким видом, будто пояснял прописную истину, которую почему-то кроме него никто не замечал. - Ой, ну прости, что задел твою тонкую итальянскую натуру. Просто поверь, что это вкусно, - Хосок положил в свой рис побольше кимчи и первым приступил к еде. Перед Джином стоял контейнер с теплым куриным супом, от которого наверное вкусно пахло, но его от запаха еды лишь мутило, поэтому попробовать он пока не решался. Джин не помнил, когда последний раз глотал что-то помимо лекарств и боялся, что от еды станет плохо, да и есть совсем не хотелось. Хосок долго уговаривал его поужинать с ними, и пришлось нехотя согласиться после того, как альфа пригрозил начать кормить с ложечки. - А рис зачем? – Все еще продолжая сомневаться в предложенном блюде, поинтересовался Лас. - Чтобы было не так остро, - пояснил Хосок. Парень отставил рис в сторону, словно принимая вызов. Он зачерпнул ложкой суп и отправил в рот. Джин успел заметить, что там был большой кусок острого перца. Реакция не заставила себя долго ждать, Лас начал хватать ртом воздух, а из глаз побежали слезы. - Ну как? – Спрашивает Хосок, улыбаясь. - Этот суп пытается меня убить, но мне нравится, - Лас с энтузиазмом принимается за свою порцию. Джин притихнув наблюдал за альфами. За их взаимодействием, шутками и разговорами. И рядом с ними чувствовал себя лишним. Это чувство отчужденности противно скреблось внутри, напоминая о том, что он так не может. Теперь не может. Джин опустил глаза на свои руки, лежащие на коленях. Поломанные ногти, мелкие царапины и легкая дрожь. Он сцепил руки в замок, но сделал это слишком сильно и правую, на которой все еще были швы пронзил болевой разряд от кончиков пальцев до предплечья. Эта короткая вспышка немного отрезвила, заставила прийти в себя и не погрузиться еще больше в мрачные мысли, которые постоянно крутились в голове.  - Джин, твой суп уже не горячий, можешь кушать. Джин вздрогнул и поднял на Хосока глаза. Тот смотрел на него внимательным взглядом, в глубине карих глаз плескалось беспокойство. Джин берет ложку левой рукой и неуклюже зачерпывает немного куриного бульона. С трудом заставляет себя глотать почти безвкусную еду и вскоре чувствует легкую тошноту. Отложив ложку в сторону, он виновато смотрит на альфу, опустив плечи. - Я не заставляю тебя есть все. Хотя бы чуть-чуть, - пытается уговорить его Хосок. - Не могу, - тихо говорит Джин и опускает голову. Хосок больше не настаивает, но все равно смотрит с беспокойством. Джин облокачивается спиной на диван. Он смертельно устал и сейчас ему хотелось быстрее выпить горсть таблеток и больше не о чем не думать. *** Хосок не сразу заметил, что Джин задремал. Омега сидел прислонившись спиной к дивану, голова была чуть наклонена в сторону, а челка падала на глаза почти полностью скрывая их. Лас тоже заметил это, поэтому вызвался убирать со стола, предоставив Чону самому разбираться со спящим парнем. Хосок осторожно, почти трепетно поднял его на руки. Стараясь действовать с особой осторожностью, прижал к груди и замер, ожидая того, что омега проснется. Но тот продолжал спокойно спать в его руках. Голова Джина покоилась у него на груди, дыхание ровное и теплое щекотало кожу на шее. «Совсем вымотался» - подумал Хосок. От тела исходил жар, который Чон ощущал через тонкую ткань футболки. Он чувствовал запах шампуня смешанный с горечью лекарств, немного солоноватый запах пота, но не чувствовал главного. Он не чувствовал Джина как омегу. И это сбивало с толку. На нем не было чужих запахов, об этом док позаботился еще в больнице. Но и природного аромата тоже не было. Взгляд Хосока скользнул по повязке на шее, скрывавшей рану от срезанной метки. Даже с ней так не должно быть. Насколько он знал, метка альфы не блокирует запах, она его меняет. А тут просто чистый лист. Вырисовывалась очередная проблема, с которой предстояло разбираться. Как будто их было мало. Хосок отнес спящего омегу в комнату. В его руках Джин казался невероятно хрупким и даже не смотря на гипс, ощущался очень легким.  Казалось, что любое не осторожное движение может навредить еще больше. А причинять новую боль – сама мысль об этом была жуткой и пугающей. Джин никак не отреагировал на его прикосновения, даже не проснулся, когда Хосок укладывал его на кровать и накрывал одеялом. Он немного задержался, чтобы убедиться, что с ним все нормально. Даже во сне омега выглядел изнеможденным и измученным. Его грудь размеренно вздымалась в такт дыханию. Губы, сухие с несколькими крупными ссадинами, которые уже успели покрыться темной коркой, слегка приоткрыты. На них виднелись свежие ранки. Хосок замечал, что Джин часто кусал губы, в моменты, когда ему было особенно больно. Неестественно бледная кожа делала его вид еще более болезненным, а темные круги под глазами лишь усиливали этот эффект. Смотреть на него было тяжело, но он не позволял себе отвезти взгляд. Убедившись, что омега крепко спит, Хосок покинул комнату и спустился обратно к Ласу. Друг сидел на кухне, за барной стойкой и потягивал пиво. - Составишь компанию? В холодильнике еще полно, - Лас выглядел уставшим. Это предложение звучало весьма заманчиво. Хосок прошел на кухню к Холодильнику. Им обоим не помешало бы отвлечься, а пиво и дружеская беседа были не плохим способом это сделать. - У нас с Джином намечается прогресс в отношениях – сегодня он не шарахался от меня и мы даже немного поболтали, - сообщил Лас, делая глоток. Хосок взял бутылку пива и устроился напротив него. - Ну, за то, что все получилось, - Лас поднял свою бутылку и чокнувшись они сделали по большому глотку. – Я до последнего не верил, что твой безумный план сработает. - Прошептал Лас. Его голос дрогнул, и в нём проскользнула тень усталости - не физической, а той, что ложится на душу, когда ты стоишь на грани и не знаешь, кто ты - герой или убийца. - Честно говоря, я тоже, - признался Хосок. Последние дни напоминали какую-то бешенную гонку, которая наконец подошла к концу. – Но мы все равно облажались. – Бесцветным голосом озвучил он мысль, которая не давала покоя им обоим с того момента, как Чон вынес омегу с того гребанного ангара. - Облажались, - повторил за ним друг, устремив отрешенный взгляд в глянцевую поверхность столешницы, разделявшую их. Чувство вины горькое и противное повисло между ними, сгущая воздух, как дым после пожара. Оно не кричало, не рвалось наружу - оно просто было, в каждом вздохе, в каждом молчаливом взгляде. Не полный провал, но и не победа. Только серая полоса, где чёрное сливается с белым. Хосок ненавидел это. Ненавидел полумеры, ненавидел смазанные границы, ненавидел, когда не было четкого ответа. Лас смотрел на него. Не отводил взгляда. Его зелёные глаза горели - не гневом, не упрёком, а чем-то глубже. Там, в глубине, бушевало несогласие с чем-то, о чем он не решался заговорить. Такое случалось крайне редко. Обычно друг открыто высказывал свое мнение, даже если оно противоречило мнению Хосока. - Говори, - резче, чем хотел, бросает Хосок, не выдержав этого молчаливого давления. Но тут же сбавив тон спокойнее добавляет. – Вижу же, что неймется. - Ты ведь понимаешь, что вешаешь мишень ему на лоб Все подумают, что он твой омега, твое слабое место. - Мне все равно, что подумают остальные! - Резко обрывает Хосок. - Хосок, - Лас наклонился вперёд, голос его стал твёрдым, почти умоляющим. - Когда ты станешь главой Семьи, врагов у тебя прибавится. Старик долго не протянет - это лишь вопрос времени. Да даже сейчас у тебя их хватает. Пожалей парня. Ты же ему выбора не даёшь. Он ведь даже не знает, кто ты. Получается, ты вытащил его из одной передряги и сразу засунул в другую. Переступив порог твоего дома, попав под твою защиту, Джин автоматически становится частью Семьи. А это не укрытие. Это приговор. - И что ты предлагаешь? — Хосок сжал бутылку так, что побелели костяшки пальцев. - Оставить его одного разгребаться со всем, что он пережил? Через сколько я найду его труп в петле или с перерезанными венами? История с Семьёй Витали тебя ничему не научила? Я забрал у него его жизнь, Лас. Мне и нести за это ответственность. Больше некому, - Чон не хотел продолжать этот разговор, но Лас проявлял сегодня просто поразительное упрямство. Вместо того, чтобы отвлечься, они все больше погружались в эту скользкую тему. История Джина, то что произошло - все это было до боли знакомо и Хосок не хотел повторения трагедии. - Ты спас его. Лучше так, чем кормить червей в земле, - пытался убедить Лас, но его слова звучали довольно не убедительно на фоне поднимающейся волны эмоций. - Ну иди, скажи ему это! – Хоск резко ставит бутылку на стол, от чего друг заметно напрягается. - Если так лучше, то почему Нико уже полгода лежит в земле? - Спросил Хосок, голосом полным горечи. На это Ласу нечего было ответить. Он пристыженно опустил взгляд. Он все помнил, все прекрасно понимал, но при этом продолжал упрямо спорить. По причине, которая Хосоку оставалась, абсолютно непонятна.    - Тема закрыта, - чеканит Хосок каждое слово и уже грозно смотрит на друга, предостерегая его от дальнейших попыток развить эту тему. Лас молчал. Но потом, почти шёпотом, спросил: - Почему с ним так жестоко обошлись? - Голос его дрогнул. Вопрос повис в воздухе. Он тут же опустил голову, будто стыдился собственных слов. - У нас… у нас ведь не так. Мы не… пытаем омег. Хосок посмотрел на него. Долго. Очень долго. Его взгляд не был злым. Он был усталым. Уставшим от правды, от воспоминаний, которые царапают изнутри. - По корейским меркам Джин - красивый омега, - голос Хосока стал тихим, почти ледяным. - Из известной семьи. Для тех отбросов, что его мучили, он, как принц с обложки журнала. Что-то недоступное. Что-то, к чему они никогда не прикоснулись бы в нормальной жизни. А тут - он в их руках. Беззащитный. Обречённый. Им было всё равно, умрёт он или нет. Им не грозило наказание. А когда нет ограничений… - он сделал паузу, - человек становится хуже животного. Потому что животное убивает, чтобы выжить. А человек - чтобы почувствовать себя богом. Хосок видит, как Ласа передергивает от омерзения. Всю свою жизнь этот парень учился выживать и бороться за жизнь. Для него – это было крайней мерой, отнять жизнь. Черта, которую переступаешь, если нет иного выбора, другого решения или пути. Когда вопрос стоит или ты, или тебя. Лас, выросший в бедной семье в криминальном районе на окраине Бронкса, с детства теревший побои отца – алкоголика, пока того не пристрелили в темной подворотни из-за пары баксов, знал как никто другой чего стоит жизнь. И он не понимал людей, для которых ничего не стоило отнять эту самую жизнь у другого только потому, что он мог это сделать. Скорее, Лас их даже призирал. Хосок уважал его за эти принципы. Чон допил остатки пива, отправил пустую бутылку в урну и на прощание хлопнул друга по плечу, оставляя наедине с его мыслями. *** Хосок просыпается от звука - резкого, чужеродного, как треск ломающейся ветки посреди тишины. Он резко садится в постели, ладони впиваются в матрас, мышцы - от шеи до бёдер - мгновенно напрягаются, готовясь в любой момент к нападению. Все инстинкты выкручиваются на максимум, как по щелчку. Реакция, выработанная годами тренировок и отточенная до автоматической точности. Звук больше не повторяется, но на всякий случай он решает заглянуть в комнату к Джину. Хоск встаёт бесшумно, как тень, босые ступни не издают ни звука. Подходит к двери, прежде чем войти стучит и, выждав несколько секунд заглядывает. Омега сидит съёжившегося на полу, спиной к кровати, руки обхватывают колени, голова опущена. Джин дрожит. Не просто дрожит - его трясёт. Лицо, освещённое тусклым светом лампы, кажется почти прозрачным. Щёки пылают, как раскалённые угли, а глаза - затуманены, будто застигнуты в плену жестокого сна. - Что случилось? - Хосок подходит и опускается на пол рядом с Джином, внимательно осматривая его. Джин поднимает на него взгляд - и в этом взгляде только боль. Слепая, тупая, животная. - Плохо… - выдыхает он, и это слово звучит как стон. - Да ты весь горишь, - Хосок дотрагивается ладонью до горячего лба. Он берёт Джина под руки, аккуратно, как нечто хрупкое, и укладывает на кровать. Тот не сопротивляется. Только стонет, когда его поднимают - тихо, жалобно. Хосок возвращается в сою комнату за телефоном и набирает номер Инхно. Не смотря на то, что уже наступила глубокая ночь, бывший сослуживец довольно быстро отвечает на звонок. - Алло? - голос мужчины бодрый, ясный. Не спал. - Док, извини, что в такое время, но… мне нужна помощь. У Джина жар. Сильный. А утром у нас самолёт. - Понял. Диктуй адрес, сейчас приеду, - короток, четко, по делу. Привычка в общении сохранившаяся еще со времен службы.  Хосок называет адрес и, завершив звонок, возвращается к Джину. Тот лежит, сжавшись в комок, дышит часто и неровно. Чон снова кладёт ладонь на его щёку и чувствует, как Джин инстинктивно прижимается к прохладе, как будто это последний островок спасения в огненном мареве. Он уходит в ванную, берет не большое полотенце и смачивает его под краном холодной водой. Вернувшись в комнату, начинает обтирать омегу мокрым полотенцем. Сначала лоб, потом виски, шею, руки. Каждое движение - осторожное, почти ритуальное. Джин стонет, но не отстраняется. Только смотрит на него из-под опущенных ресниц. Через час приезжает Инхо. Он не тратит время на приветствия. Сует Хосоку пальто в руки, подхватывает свой медицинский чемодан и следует за ним до нужной комнаты. Его действия - быстрые, точные. Док достаёт стетоскоп, прикладывает к груди Джина. Прослушивает. Молчит. Смотрит горло. Ощупывает лимфоузлы. Заставляет измерить температуру. На лице лёгкое нахмуривание, почти неуловимое, но Хосок замечает. Это плохо. - Обычная простуда, - наконец говорит Инхо, убирая стетоскоп в сумку. - Но организм и так на грани. Он истощён. Нервная система, мышцы, иммунитет - всё на нуле. Оттого и такая реакция. - Он берёт Джина за здоровую руку, смотрит прямо в глаза. - Сожми. Изо всех сил. Омега пытается выполнить просьбу, но сил у него хватает лишь на то, чтобы лишь чуть-чуть сжать чужую ладонь. Инхо вздыхает. - Слабый, как котёнок, - шепчет он, почти с грустью. - Он ел? - Нет. Отказывается. Док бросает на Джина строгий взгляд - не злой, но требовательный. Взгляд, в котором читается досада и сожаление. - Придется капельницу еще поставить, - решает он, уже доставая телефон. Пальцы быстро бегут по экрану. – Я отправил тебе список лекарств, которые нужно купить. Срочно. В коридоре Хосок сталкивается с сонным Ласом. Он коротко посвящает его в происходящее и спешит на улицу к машине. Ему пришлось объездить три круглосуточные аптеки, чтобы купить все из списка выданного доком. На это ушло чуть больше часа, и он переживал, что за это время Джину могло стать хуже. Когда он возвращается, Лас стоит в дверях - молчит, но в глазах - тревога. Хосок обходит друга и передает Инхо пакет с лекарствами. - Перевернись на живот, - просит док. Джин поворачивается. Медленно, с усилием. Когда игла входит в кожу, он всхлипывает, утыкается лицом в подушку, сжимает её края так, что костяшки пальцев белеют. Слёзы проступают сквозь ресницы, оставляя влажные следы на ткани. - Готово, - говорит Инхо. - Можешь поворачиваться. Осталось поставить капельницу. - Пожалуйста… - шепчет Джин, поворачивая голову. Его глаза - огромные, влажные, полные боли. - Хватит меня мучать… - Это всего лишь капельница, - мягко, но твёрдо отвечает Инхо. - Почти не больно. Маленький укол и всё.. Хосок переворачивает Джина на спину и придерживает здоровую руку, чтобы Инхо мог поставить капельницу. Омега всхлипывает и слабо пытается вырвать руку, но у него едва ли хватает сил на то, чтобы просто пошевелить ею. Тело не слушается. Оно предало его. - Пожалуйста, - заливаясь слезами, кричит Джин. – Не трогайте меня. Не надо! - Вот так, молодец, - говорит Инхо, закрепляя систему. - Видишь? Совсем не больно. - Нет, больно, - Джин трёт повязку на шее, дышит часто, прерывисто. - Я так больше не могу. Я устал… - Это температура, - отвечает бэта. - Потерпи. Скоро станет легче. - Не станет, - Джин смотрит на Хосока. В его глазах  не просто слёзы. В них - отчаяние, боль, вопрос без ответа. - Почему ты не дал им убить меня? Голос - надорванный. Каждое слово, как крик из глубины, где уже нет света. Хосок не может говорить. Он просто смотрит. И чувствует, как что-то внутри него ломается. Инхо уже закончил собирать свои вещи и попрощавшись с Джином первым покидает комнату. Хосок следует за ним, но вопрос Ласа заставляет остановиться. - Я могу чем-то помочь? - Пригляди за ним, пока я провожаю Инхо, - просит альфа, повернув голову, в сторону Джина, свернувшегося на кровати калачиком, будто пытаясь таким образом уменьшиться и спрятаться от мира. Лас кивает коротко, но с пониманием. Хосок выходит на улицу. Холод бьёт в лицо, как пощёчина. Легкая морось ложится на кожу. Инхо садится в машину, но перед тем, как закрыть дверь, останавливается и смотрит на него. - Он не просто болен, - говорит бэта тихо. - Он ломается. Ему нужно не только лечение. Ему нужно, чтобы кто-то был рядом. Понимаешь? Хосок кивает. Он понимает. На своей шкуре испытал подобное. Док уезжает, а он остается стоять на улице в полной тишине и опустошенный. Потому что и сам когда-то лежал так же в полутьме, с разбитым сердцем, с телом, покрытым шрамами, которых никто не видел. Помнил, как кричал в подушку, как ненавидел своё отражение, как молил, чтобы кто-нибудь просто сел рядом и сказал: «Я рядом». Он помнил. И потому сейчас не мог оставить Джина. Он чувствует, как ночь въедается в кожу, как воспоминания цепляются за сознание, как страх шепчет: «А вдруг ты не справишься? А вдруг он не поверит тебе?». Хосок возвращается. Отправляет Ласа досыпать, а сам остается до утра. Джин прибывает в полубессознательном состоянии, периодически проваливается в сон, но его мучают кошмары, от которых он просыпается с криками и весь в слезах. Хосок пытается его успокаивать. Гладит по волосам, шепчет: - Всё хорошо. Я здесь. Ты в безопасности. Каждые полчаса - градусник. Каждые полчаса - надежда, что температура упала. И вот, под утро на градуснике отметке 37,8. Джин лежит спокойно. Дышит ровно. Больше не кричит. Хосок наконец закрывает глаза. Он дремлет на диване, но даже во сне настороже. Эта долгая ночь, наполненная болью и отчаянием вымотала их обоих.