Очки закрыли чувства

Ожидание. Оно как дрочка насухую, хуже не скажешь. Замай выстукивает неровный ритм правым кроссовком, на левой у него кое-как натянут Ванин ботинок. Впопыхах Андрей влез в то, что попалось первым. Сам Светло не лучше — он в тонких пижамных штанах с дырой на заднице, ну хоть куртку додумался нацепить, чай не май месяц на улице. Мирон ходит взад-вперед, светя лысой, свежепобритой головой. В отличие от тех же кружочков, что Ване присылал Рудбой, теперь у Мирон Яныча движения имели цель. Хоть какую-то. Вроде. Светло следит за шатаниями Окси с рассеянным вниманием. Рудбой рядом смотрит в пол. Он тихий и этим очень непохожий на себя. Светло помнит, как даже приходя к нему вроде как за искуплением, прощением и еще хрен знает чем, Рудбой все равно огрызался. Мог быть мирным и при этом готовым показать зубы, если Фаллен слишком зарывался. Сейчас было по-другому — Евстигнеева будто отключили от розетки. Даже когда только несколько часов назад Ваня орал на него в трубку и требовал объяснить, что его «ебанутый дружок сделал со Славой?!», Рудбой молча выслушал весь поток эмоциональной брани, а дав Светло выговориться (или лучше сказать, выораться), поинтересовался, где они сейчас и, получив адрес больницы, только и сказал: «Скоро будем». «Нахуя вы тут нужны?» Выкрикнутое Фалленом в тот же миг, осталось без ответа. Рудбой как чувствовал, успел повесить трубку. Оксимирон с Охрой действительно появились скоро, учитывая, что только недавно они находились в другой стране. Уже через пять часов влетели по коридору и прямо к двери. И если Рудбой еще остановился, в нерешительности посмотрел на Ваню и потом сел через одно сиденье от него, то Федоров намеревался влететь в палату по-хозяйски. И остановился только когда мимо проходящая медсестра строго уточнила у него, куда это он и с чего он решил, что ему туда можно. Ваня грустно улыбнулся на эту попытку — то, что попытка вообще была, послужило плюсиком в карму Оксимирону лично от Светло. Просто никого в палату к Славе не пускали, вообще, аргументируя это тем, что пациента только два часа как перевели из реанимации и состояние у него стабильное, конечно, но тяжелое. А потом Ваня повернулся на Евстигнеева и спросил, зачем они с Федоровым тут. Получилось: «Вы нахуя тут?» Но Мирон, резко развернувшись от двери палаты, прошел мимо Вань и Андрея и заговорил с врачом, который так удачно вышел в коридор. Вся беседа была спокойной, тихой, что даже слов не разобрать, но во взглядах двух мужчин чувствовалось напряжение. «Я обязан!» — голос врача показался оглушительным в этой мертвой тишине, в этом нездешнем шаркании тапочек и чихании полупрозрачных старух. Федоров бросил взгляд на своего Ваню, затем на Светло и Андрея, во взгляде — просто проверка, что все на месте, ни единой эмоции. А затем Мирон аккуратно под локоть отвел доктора подальше. Кажется, в кармане у Окси завалялось несколько убедительных аргументов. Потому что полицию вызывать не стали. Мирон прошел мимо них всех и сел, сдувшись. Кажется, его запас энергии и решительности на этом иссяк. Не Светло было осуждать, у него самого и такого не нашлось. Через пятнадцать минут — Ваня понял это, потому что именно с такой периодичностью чихала бабуля на соседней скамейке — Мирон вскочил со своего сиденья и начал ходить по коридору туда-сюда. Что в данный момент и наблюдал Светло. Сначала Фаллену казалось, что Федоров так пытается нервы успокоить и только когда тот заговорил, понял — Окси все это время готовился к разговору. И он знал, что этот разговор будет тяжелым. Что ж, раз десять лет и Оксимирон прав оказывается. — Вашего друга на лечение нужно. — Че блять? — Ваня выдает на автомате. У него априори такая реакция на всю «заумь» оксимироновскую. Федоров отвечает в той же быдляцкой манере. — Не че, он чуть на тот свет не отправился. Окей, я понял, что это я мудак, во всем виноват и вообще гореть мне в аду, но Андрей, — Мирон повернулся к Замаю, надо полагать, определив его как самого разумного. — Ты видишь, что Слава сорвался. Это факт. Я убедил врача не вызывать полицию, но мы… — Осекся. — …вы должны помочь. У меня есть контакты… — Нет! — вырвалось у Вани. Все посмотрели на него: Замай с сочувствием, Мирон устало, Рудбой…в его взгляде почему-то понимания нашлось больше всех. — Нет, — повторил Светло. — Мы не будем сдавать Славу в психушку. — Это не псих… — попытался было возразить Федоров. — Называй как хочешь. И если ты там лежал, еще ничего… — Ваня, — тут уже Рудбой подал голос. — Че Ваня? — переключился Светло на Евстигнеева. Тот не ответил, конкретно «че». — Ваньк, я понимаю, тебе это кажется предательством, — Замай заговорил с ним, как с маленьким ребенком. — Со мной вы так не поступили! — Это вообще не одно и тоже, Вань. Он себе сейчас навредить может. Ваня истерично рассмеялся. А то он сам тогда не мог. И все же его друзья не стали сдавать Светло в психушку. И он Славу ни за что туда не засунет. Замай крут, он отличный друг, он прекрасен вообще, но если Ване придется выбирать между Славой и Андреем, то выбор Светло всегда будет один. — Я не позволю засунуть Славу… За плечо его уверенно взяла большая татуированная ладонь. Не слишком сильно или внезапно, чтобы напугать, но настойчиво, чтобы убедить. — Надо отойти. Поговорить. Ваня кивнул. И пошел за Рудбоем. Он сам не понял, ПОЧЕМУ. — Что, будешь читать мораль? — оскалился Светло, как только они подошли к кофе-автомату. — Нет, займу тебя более полезным делом, чем бессмысленный срач. — Бессмысленный? — взвился Фаллен. — Да там решается судьба… — Еще ничего не решается. Без согласия Славы его никуда не отправят, успокойся. На вот лучше, заточи. Я вчера на нервяке кучу сладкого скупил, а теперь в горло не лезет. Рудбой протянул ему ворох белорусских шоколадных батончиков. Ваня застыл, растерянно глядя на цветные обертки. Что ему сделать? Живот предательски заурчал. — И мне тоже. Не лезет, — сказал Ваня. — Тогда просто откуси. Ваня с силой выхватил один за батончиков и сел на скамейку. Ваня принес кофе и сел рядом. — Ладно, — сказал Ваня из Антихайпа. — Ладно, — подтвердил его тезка из Окситабора. — Я, наверное, погорячился тогда. — Когда именно? Когда ни с того ни с сего кинул в игнор или когда наорал за то, что я не удержал Мирона от того, чтобы тот не расстроил Карелина и тот не… — За все, за все, — Светло поморщился. Не нравилось ему, когда в ошибки и вот так вот носом, сразу огрызнуться хотелось. Но сейчас он понимал, его косяк. — Народ, к Славе пускают, — Замай практически подбежал к ним. Пускают, значит. До этого Ваня с Андреем чуть ли не на коленях умоляли врача хоть на пять минут увидеть друга, а тут вот так сразу. Снова какие-то таинственные связи Мирона Яныча. Слава выглядел хуево. Ваня не знал, что человек способен так похудеть и осунуться за два дня. — Слав… — Ебать, ну у вас и лица, — Карелин силился улыбнуться, даже приподнял руку с торчащей в ней капельницей, норовясь помахать. Ваня инстинктивно дернулся, чтобы удержать его. Еще повредит себе чего-нибудь. — Спрашивать, как ты и нахуя это сделал, я не буду. А то, что мы с Ваней чуть не поседели, ты и по нам можешь видеть. Яныч тоже на нервяке облысел второй раз. Слава прыснул. Наверное, все же хорошо, что они зашли к Славе только вдвоем с Андреем. — Я сам не знаю, зачем. Долбоеб потому что, наверное. Вот и все. Замай кривится, но ответ принимает, обеспокоенно друга осматривает. — Завтра привезем тебе одежду чистую, щетку зубную и так по мелочи. — Спасибо. Слава говорит искренне. А потом просит. — Андрей, мне с Ванькой надо поговорить. Замай слушается. Видно, что его эта просьба задевает, но он никак не комментирует — кивает и выходит, прикрыв за собой дверь. Слава только этого и ждал. — Вань. — Забыли, Слав. — Нет, такое не забывается. Ты просто не представляешь, каким я себя говном чувствую. Я не имел право такое тебе говорить. — Да не имел, — подтверждает Ваня и сам мысленно бьет себе пощечину. Слишком резкий тон. — Меня это задело, да. Но… — эмоции выбивают из колеи. Со Славой Светло никогда не умел держать лицо. — Но если ты в следующий раз накосячишь и вместо извинений пойдешь обкалываться непонятной хуйней на заброшке, я тебя блять ни за что не прощу. Ты меня слышишь, падла? Ни за что. Буду к тебе куда угодно приходить и Макана включать, слышишь? Светло понял, что плачет. Потому что Слава плакал, а его собственным щекам и губам почему-то было мокро и солено. — Ты сам же взвоешь, — у Славы улыбка — кривой росчерк. — Ничего, я ради такого потерплю. — Вот мы с тобой, конечно… Антихайп. — …пидарасы. И они оба засмеялись. Немного истерично, но вполне искренне. Затем Слава посерьезнел. — Позови всех, пожалуйста. И, Вань, это мое решение, прими его. Не расценивай, как предательство. Светло тяжело сглотнул, нехорошее предчувствие закралось. Он позвал всех. Даже Рудбоя. — Я подписал согласие на лечение в этой клинике, — сказал Слава, как только все, включая Окси и Рудбоя зашли в палату. Потом Карелин поднял руку, чтобы Ваня его не перебивал. А Светло ведь собирался. Андрей молчал. — Пацаны, я знаю, что вы меня и без всяких…специальных мест смогли бы удержать, протрезвить и все такое. Правда. Но я на вас геморрой такой вешать не собираюсь. Сейчас я стабилен, мне не хочется, не тянет. Только надолго ли? — Сколько ты там пробудешь? — у Светло голос далекий-далекий. Не его как будто. — Пока срок месяц, а там как пойдет. По выходным будете меня навещать, возить всякой вредной жрачки, а то знаю я эту больничную еду. Ваня хмыкнул. — Заметано. Еще потом ныть будешь, что жирный. — Кайф, стану фигуристой Сонечкой. С телосложением беременной цапли. А это было сказано уже чисто для Мирона. — Отдыхай, Слав. Ваня вышел, утягивая за собой Замая и Рудбоя за руки. Пусть поговорят. — Погнали на улицу выйдем, — предложил вместо этого. — Покурить? — оживился паровоз-Евстигнеев. — Да хоть покурить, хоть подышать. Замай ретируется почти сразу же. Пять минут еще мнется рядом, для проформы надо полагать, а потом заявляет про дела. — Иди. И своей таинственной пассии привет передавай. Замай передергивает плечами вроде как раздраженно, но уши у него краснеют заметно. — Знаешь, что мне сейчас хочется? — внезапно говорит Евстигнеев, когда в его пальцах появляется вторая сигарета, а Светло все мнется в нерешительности попросить первую. «А с какого хуя меня должно это ебать, че тебе там хочется?» — чуть не вырывается у Вани. — Ну и че? — говорит вместо этого Светло. Он считает свое терпением почти ангельским. — Заказать пиццу и порубиться в плойку. — Охуенные планы, дядь. Ваня старается не выдать разочарования. Ведь Евтсигнеев мог сказать что-нибудь о планах с самим Ваней. Чтобы хоть дать понять — он не забыл, это все было реальным. А тут… — Так ты согласен? Потому что я уже заказал такси. — А. — Естественно ты едешь со мной, джойстика два, а играть ногами я не умею. И пицц будет много, потому что я люблю разнообразие. И еще бровями своими крашеными играет, дебил. Ваня гасит дурацкую улыбку и комментарий, что там и в одного можно гонять. Гонять в принципе можно в одного, но самому Светло это как-то надоело. Может, дать небольшой шанс? В такси становится стремно. Паника не накрывает, но истеричный голос в голове вопрошает, какого такого хуя Ванечка едет к малознакомому (ВСЕ ЕЩЕ МАЛОЗНАКОМОМУ ДА!) мужику на квартиру. На ЕГО территорию. Да еще после того, как навестил в больнице друга, который чуть не… Но Ваня гасит в себе все терзания на корню. Ему НУЖНО отвлечься, иначе он ебнется. Сегодня только пицца и плойка, и все стремные мысли вон. А может даже на прощание Ваня снова его поцелует. Или он сам найдет в себе смелость поцеловать первым. *** Слава выдыхает, когда все выходят из палаты. Кроме Мирона, тот остается, но он не в счет (Ха). Теперь Карелину не нужно держаться перед друзьями, и он растекается на кровати. — Ты не шутил? Слава смотрит в окно. Не на Мирона. — Че? — Насчет расставания с Дилярой. — Еб твою мать, Карелин! — Федоров ругался матом редко, но в данный момент его распирало от злости и если бы Слава не был сейчас таким больным, Мирон бы ударил его. Не сильно, но точно по лицу. А Славе что, а Слава ржет. — Прекрати смеяться! Ты чуть не двинул кони, напугал своих друзей, мне эти грустные предсмертные речи затирал, расскажи про тур, расскажи… а теперь интересуешься, расстался ли я со своей девушкой. — Ну…да? — Расстался! Доволен? — Пока не совсем. И КПСС мать его Слава демонстративно вытягивает губы. Федоров даже опешил от такой наглости. Всечь захотелось сильнее. Одновременно с этим сильно захотелось поцеловать это наглое сонное усталое и заросшее лицо. Мирон так и поступил. Это было лишь легкое касание губ, но теперь Окси не сдерживался.сам Он еще не был уверен, что у него к Славе, но все чувства, что были, вся забота вылилась в этот поцелуй. Слава ответил лишь тихим шевелением губ в ответ. А потом посмотрел на Мирона осоловелым взглядом. — А я ведь блефовал, не думал, что ты по трезвяку это сделаешь. — Я еще и не такое сделаю, — грозится Мирон. — Обещаешь? Федоров кивнул, приложив руку к груди. Точно к сердцу. — Расскажешь что-нибудь еще? — Что? — Не знаю, хоть о турах ваших, хоть чем лягушки от жаб отличаются, никогда не понимал. — У тебя уже глаза слипаются, — совсем как ребенку. — Да, я знаю, не уходи. — Ладно-ладно. Выйду только пацанов предупрежу, чтобы не ждали. — Теперь у тебя компромата на меня… — И нахер он мне нужен, компромат этот. — Чтобы вернуть себе звание короля рурэпа? — Зачем, Слав? — Не знаю… ничего не знаю. Когда Мирон вновь зашел в палату, Слава уже спал.