Очки закрыли чувства

Ване было это нужно. Слава понимал. Видел по трясущимся рукам, которыми Светло пихал в рюкзак свою любимую рубашку, по нервному встряхиванию головой — волосы отросли настолько, что уже закрывали уши, и теперь Ванечка был самым настоящим мальчиком с каре. Но особенно необходимость уехать Слава видел в фалленовских глазах. Те смотрели на Карелина со смесью страха, нерешительности и томительной надежды где-то на самом дне карей радужки. Птьфу, вот лирика полилась, надо бы поменьше общаться с Окси, а то так и до своей «Девочки-пиздец» недалеко. Хотя, куда уж меньше, они и так сознательно избегают друг друга. Короче, Слава видел, что Светло хотел поехать к этому Рудбою, и все за и против для себя успел перечислить. Так что Карелину даже говорить ничего предупреждающего не надо было. Вместо этого он успокаивает: «У нас не будет семейных разборок и допросов. Но мне просто интересно». Это того стоит, потому что плечи Вани заметно расслабляются. «Лечу кое-куда на пару дней, сейчас не могу объяснить. Даже себе не совсем могу, понимаешь. Но как вернусь…» Светло еще отпирается, не сознается. Слава терпеливо говорит с ним, в таких моментах Ваня как ребенок, если передавить, то он закроется своей излюбленной маской постироничного тролля. Так и сам Слава поступает. Со всеми остальными. Не с Ваней. Не с Андреем. Сейчас лучше всего было свести весь разговор к шутке и, может, не говорить, что между их комнатами пиздец тонкие стены? Слава молчит и вместо этого подходит к Ване и смотрит тому в глаза. «Ты че?» — Светло дергается. Время для шутки. — Вроде не бухой и не обдолбанный. — Вот уж спасибо за доверие. Обижается Светло картинно, но губы дует, как и все в жизни делает, от души. — Я про то, что ты только бухим и обдолбанным забываешь, что в нашей квартире пиздецки тонкие стены, и если ты хочешь что-то скрыть, то тебе нужно пиздеть по ночам потише, — Слава не выдерживает и все же выдает себя. А потом еще раз. — И Рудбоищу своему сказать. — Блять, — Светло выглядит потрясенным. — Теперь путем нехитрых вычислений мы приходим к выводу, что ты летишь в… Ваня сдулся. — В Калининград. — Где у них сейчас концерт. Карелин понял, с какой горечью сказал это, потому что Светло тут же выдохнул обеспокоенное: «Слав…» Нет! Только этого не хватало. Никаких сожалений. — Харе разводить драму, Окси привет передавай. — А полетели вместе! Ха! Если бы это предложил не Ванек, Слава принял бы это предложение за издевку. — Он там с Дилярой. Не хотелось отпускать Светло в дорогу на такой грустной ноте, и Слава силился улыбнуться. Тут и сам Ваня постарался помочь. — И ты не назовешь меня идиотом? — А смысл? Ты уже все решил. Кайфани там. Только не загоняйся особо, сам знаешь, это всегда хуево заканчивается. — Последую философии Антихайпа. Улыбнулся и продолжил собирать вещи. — Замаю только не стоит говорить, что теперь эта философия еще включает в себя еблю с мужиками. Карелин рассмеялся. Он надеялся, что у него получилось достаточно искренне. Сейчас, утопая в пропитанных потом одеялах, Славе не хотелось смеяться никак. Ни искренне, ни фальшиво. Ваня обещался вернуться только завтра, Замай снова ушел к своей таинственной зазнобе. И у Карелина было достаточно времени, чтобы попиздострадать и прийти в себя. Хуже всего было осознание его полной вины в произошедшем — он сам позволил Окси использовать себя и… ну, Императрица ему ничего не обещала, так что к нему доеб только за измену, но там уж он сам разберется. У кого там какие моральные компасы. Слава говорил сам с собой. Увещевал. Призывал к разуму. Выключал «Солнце мертвых» и листал-листал без конца баттлы. Все, что могло бы сгладить ощущение пиздеца. Ничего не помогало, по-прежнему было хуево. Этого он и боялся. Слава выпутался из постели, сделал три шага до стола и замер. У него еще был шанс остановиться. Он провел ладонями по низу столешницы, там, на скотче висел его НЗ. Пакетик, что он припас на черный день. Слава не хотел им пользоваться. Никогда. Слишком свежими были воспоминания: передоз, скорая, крики Замая, какие-то истеричные слова-слова-слова, ломка, во время которой тебя разрывает на части и протыкает раскаленными иглами, а тебе твердят, что «это еще не самое страшное, ты же вон, не кричишь, держишься, иные от боли воют». Только почему зубы у Славы сточились тогда, никто ему так и не объяснил. «Брось пакет!» — приказал Слава самому себе. Второй Слава, тот, что сейчас отвечал за движение тела, проигнорировал первого. Дорожку выложить удалось, руки помнили. Весь он помнил, как действовать дальше: свернуть трубочкой мятую сотку, наклониться пониже, чтобы ничего не пропустить, и вдыхать. Вдыхать, как в последний раз. Это и есть ПОСЛЕДНИЙ РАЗ! Пережить приступ боли в носу, отдающей в голову. Дойти до кровати снова. Повалиться на потную постель. Ждать. *** Если раньше у Мирона еще как-то получалось отвлекаться турами от стремных мыслей, то сейчас он буквально чувствовал, как вся скопившаяся гниль кипит в нем. Ванек, который всегда первым замечал его состояние — порой, даже раньше самого Федорова — сейчас был полностью в телефоне. И Мирон знал, С КЕМ его бэк-мс там милуется. Все на лице было написано. И Окси совесть не позволяла выдернуть Ваньку из этого состояния, нагружая своими проблемами. Давно с другом не было, чтоб вот так в человека и с головой, после развода вроде у него бывали какие-то пассии на фотосессию и одну ночь, но Федоров ничего не слышал о них после. А значит, все было несерьезно. Будь у Мирона в этой ситуации право выбирать, в качестве интереса для Вани он ни за что и ни при каких обстоятельствах не выбрал бы ФаллЭна, этого мелкого клоуна, даже по меркам Антихайпа отбитого. И дело не в том, что тот был парнем, как раз на это похуй, Федоров сам не без греха. Дима еще ходил по Берлину немым воспоминанием. Нет, не в том было дело, просто сам по себе Светло (вот, Мирон теперь даже фамилию его выучил) был каким-то поломанным, а оттого попеременно шутил и кусался в двойном объеме. У Славы тоже это было, только меньше. Он тоже прикрывал что-то свое внутреннее больное так называемой «постиронией». Федоров хорошо умел чувствовать надлом в людях. — Миро! Мы жрать идем, так что отвисай, — Ваня подошел к нему, аккуратно трогая за плечо. За столько лет выучил, что Федорова лучше резко не трогать. — Куда? — Жрать, — как дурному повторил Евстигнеев, прикуривая. — Там Порчи какой-то ресторан знает хороший. И когда он только успел так Минск изучить? Мирон взглянул на Табор: Женя вновь была в телефоне, кажется, решала организационные вопросы (с этой гидрой их менеджер отважно сражалась на протяжение всего тура, но стоило ей отсечь одну голову-проблему, как на ее месте возникало еще две), зато Мамай беззаботно пританцовывал в такт музыке в наушниках и только Порчи смотрел в упор на Мирона с Ваней, лучась довольством. Он только что несколько часов проводил им на ломаном русском экскурсию по Минску и, кажется, единственный, кто не устал. Порчи действительно повел их в ресторан, мило называющийся «Васильки», где Мирон первый раз за несколько дней понял, какой он на самом деле голодный. До этого вся еда была лишь безвкусной массой, которую Федоров пихал в себя, чтобы не беспокоить друзей. — Вань, ты хоть за столом отвлекись от телефона, — Женя, как мама, делает замечание Евстигнееву, и тот тут же поспешно убирает телефон. Мирон немного, по подлому, доволен. Теперь внимание Вани пусть немного, но будет приковано к нему. И можно как-то вынести тот факт, что даже божественные драники со свининой и грибами до конца не радуют — сидит внутри что-то тревожное, — а предстоящий концерт и вовсе кажется утомительной обязанностью. Неожиданно рудбоевская нога толкает его под столом. Покурим? Ваня не говорит, он лишь жестом показывает два пальца, что быстро два раза бьют ему по губам. Мирон кивает. Предложение дымящего аки паровоз Ванька сейчас очевидно было лишь предлогом. Окси хотел и одновременно боялся этого разговора. На улице хорошо. Для начала декабря даже не сильно холодно, зато дышится легко-легко. С Ваней они отходят подальше от входа, а потом и вовсе примечают вдалеке лавочку и устремляются к ней. — Мир. Рудбой прикуривает. — А? — Я не знаю, что у тебя сейчас в жизни происходит… — Все ты знаешь. — Диляра поэтому не поехала? Проницательный Ванька. Мирон скрипит зубами. — Официально мы еще вместе, но…в реальности все сложнее. — Ты рассказал ей? — теперь Евстигнеев протягивает сигарету Федорову. — О чем? — Мирон ловит недовольный взгляд друга, в нем выражается «я что по-твоему совсем тупой?» и сдувается. — Нет, не рассказал. Да дело и не в этом. Мало ли с кем я там по пьяни поц…пососался, было и было. Федоров специально делает акцент на глупом подростковом словечке. Он его сам не любил, но сейчас оно как нельзя лучше подходило. Не хотелось придавать произошедшему с Гнойным какое-то большое значение. — И? — У нас с ней начало разваливаться задолго до…него. Я еще подумал о тех твоих словах, ну, про кризис. Нет, терпеть такое — пиздец чистой воды. — Повторить не хочешь? С ним. — То, что с Дилярой? — Нет, то, что у вас там произошло. В баре. — Да блять, почему нет! Я бы его и выебал с удовольствием, если бы мне это не грозило еще большей головной болью! — Мирон срывается. Не на Ваньку, на ситуацию злится. Хорошо, что Евстигнеев это понимает. — Тут я не советчик, сам понимаешь. Но я рядом в случае чего, не надо меня оберегать, я всегда готов выслушать. — Я знаю. Спасибо. Мирон только что понял, как на самом деле замерз. *** Слава не успевает протрезветь полностью, когда Замай приходит домой. Тот возбужденный и радостный, а в такие моменты Хан жаждет деятельности. Вот и сейчас, заходит в комнату к Славе, долго смотрит на него. Карелину кажется, что слишком долго. Карелин не решается посмотреть в ответ. Приход от порошка плохой, злые черти мучают разум, несколько мутят желудок. Еще этот всепоглощающий стыд. Замай начинает говорить быстро, КПСС не помнит, чтобы когда-то друг говорил с такой скоростью. Он требует работы: записать новый трек, совместный микстейп, устроить полуподвальный концерт, запустить стрим в конце концов. Такая жажда деятельности раздражает. Слава хочет, чтобы его просто ОСТАВИЛИ В ПОКОЕ. Но он понимает, даже в таком состоянии — замаевская суета небеспочвенна, им нужны деньги. Именно Хан как-то сам собой стал их личным Антихайповским казначеем. У него здорово получалось распределять бюджет, держать в голове все расходы и торговаться. Сейчас только было невовремя. — Вставай! Со Славы сдернули одеяло. Карелин застонал. — Да что с вами такое?! Три гребаных дня вы оба валяетесь по своим комнатам как овощи. Только из комнаты Ванька хотя бы смех доносится, а из твоей либо тишина, либо…не знаю даже, как назвать. Вой раненого животного. — Хан, отстань, я болею. — Температура? — Нет. Слабость. И голова болит. — Ладно, сегодня можно отдохнуть. — Спа… — Сейчас схожу за банками и горчичниками. — Стрим так стрим, уговорил. Слава смотрит другу в глаза и понимает. Понимает, что тот понимает в ответ. И что Слава под чем-то, и что кроет его очень плохо, и что одного его оставлять в таком состоянии опасно. Плавали-знаем. Замай не злится, что было бы проще, вместо этого он становится очень грустным. «Иди душ прими и стрим анонсируй», — говорит Андрей, а затем добавляет. — «Завтра пойди погуляй, я генеральную уборку планирую сделать в нашей халупе». Слава кивает. *** Ваня узнал о том, что такое прогулы в восьмом классе. Именно тогда у него четырнадцатилетнего с космической скоростью начали возникать идеи, как лучше распорядиться временем. Вместо «бесполезных» уроков можно было читать рэп, гулять, курить, прыгать по крышам гаражей и гордо именовать это «паркуром» и…читать. Но последнее уже проходило втайне от сверстников. Один только предмет Светло никогда не прогуливал. Это была литература. Людмила Викторовна говорила быстро, по фактам и при этом позволяла школьникам поразмышлять самим. За принципиальность и справедливую строгость ее не любили одноклассники Вани: двоечники, потому что им воздавалось по делам (и безделью) их, отличницы, потому Людмила Викторовна требовала от них всех не просто зубрешки. Ей нужны были их соображения. Именно учительница разглядела в Светло «светлый ум». Ха! Именно по ее наставлению Ваня воспротивился родителям и не ушел после девятого в техникум, именно из-за нее попал в гуманитарный класс. И отучился на философском факультете славного города Хабаровска. И ни о чем не жалел. Много полезного Ваня вынес из уроков литературы, многое потом пригодилось ему в творчестве. Вот на одном из уроков о Пушкине Ваня узнал о декабристах и их женах. Ладно, это знание сейчас ему вредило. Потому что уже на протяжение трех дней Фаллен чувствовал себя одной из жен декабристов. И беспринципной шлюхой при этом. Он ждал Рудбоя из ссылки-тура с нетерпением. Давно у него не было такого желания прожить еще и еще один день, потому что интересно же, как будет дальше. Все три дня, после своего возвращения из Калининграда, Ваня чувствовал спокойствие от их размеренного и несерьезного общения с Евстигнеевым. На него не давили обязательства «быть нормальным», его не принуждали к излишней тактильности, ведь его собеседник сейчас находился в другом городе. Ване нравилось находиться в некотором возбуждении от этих первых дней. Он чувствовал, что они с Рудбоем друг другу нравятся, и ему было достаточно этого — они просто днями напролет обменивались мемами и новостями, иногда записывали друг другу кружочки: Светло с Гришей, а Рудбой из их туровой жизни. Порой на заднем плане там мелькала лысина Оксимирона. Федоров ходил туда-сюда, кажется, без цели и смысла. Омрачало все общение лишь одно — Светло было слишком комфортно. Почему он так легко подпустил Евстигнеева к себе? Может, Слава сможет помочь? Дать совет. Все три дня они с ним не общались, лежали по разным комнатам. Слава страдал, Ваня понимал это, пару раз еще порывался поддержать друга, поговорить с ним. Сам же понимал бесполезность. Это надо перетерпеть. Просто пережить. Светло размышлял об этом, пока вставал и шел на кухню. И там же столкнулся с самим Славой. Тот сидел, скрючившись, за кухонным столом — ноги поджаты, спине, судя по изгибу, вообще кранты — и что-то тыкал в телефоне. — Привет, — Ваня взял чайник, потряс, убедился, что в нем есть вода и нажал кнопку. — Привет. Слава от своего занятия не оторвался. — Чем маешься? — Тречок пытаюсь записать вот. — Опять про Окси? — Ну да, а че? — Окрысился Слава. И стал Гнойным. — Пока хайп идет, я буду рубить деньги на лысой карлице. Везде об этом говорил. — Поговорить с ним не хочешь? — Не о чем. — Я тож так думал. Что лучше хуй забить, а лучше и дальше продолжить ебать в треках. — Ну, у тебя с этим проще. Как я понял. Слава говорил отстраненно. Словно злился на Ваню за что-то. — Что ты имеешь в виду? — Светло похолодел. — Тебе легче простить, видимо. Я вот не могу то унижение от Окси спустить на тормозах. — Ты идиот? Ты ничего не знаешь, Ваня, он извинился, он… — Рыцарь на белом коне! *** Раздражение захлестнуло с головой и обычно Слава мог его контролировать. Мог подавить или по крайней мере уйти в комнату и там уже избить стену, подушку, что угодно неживое. Только вот сейчас Ванька, сияющий ярче своей фамилии, поучал Славу, что ему делать со своими отношениями с Оксимироном. И даже если никаких отношений нет, это еще не дает Фаллену права раздавать советы. Карелин попытался сдержаться, Ванька был его другом, почти братом, он не хотел причинить ему боль. Надо было просто стопарнуть, осадить немного. Надо было! — Ебать ты быстро стал гуру отношений. Тебя не смущает, что может быть бэк-мц Оксимироновский поиграл тобой? После тех его слов, стоило ему написать, как ты уже сияешь. Фаллен посмотрел на него остро. Не подошел, наоборот, остался на месте, только схватился за кружку до побелевших костяшек и, наверное, это было больно, в ней все еще был кипяток. Он заговорил нарочито медленно и спокойно. — То есть, ты только три дня назад, когда я собирался к Рудбою, ни слова мне не сказал о том, что это может быть ошибкой… А теперь такое заявляешь?! Слава, остановись! Замолчи! Закройся в своей боли, не топи в ней еще и Ваню! Где-то внутри кричало-надрывалось, но словесную лавину уже нельзя было остановить. — Отпустил. Потому что тебе это было нужно. Но думал, что ты просто попользуешься им и вернешься, а не станешь сразу же под него стелиться. — Так значит я стелюсь? По лицу Светло Слава сразу понял, что попал в болевую точку. Тот смотрел на него тем взглядом из далекого прошлого: растерянным, испуганным, уязвимым. Почему Слава не остановился тогда? — По-любому стоило ему один раз тебя поцеловать и наобещать всякого, как ты уже… Славе прилетело по морде. Кулаком, не кружкой. Спасибо. Будь у Славы двойник, он бы попросил Ваню въебать и ему тоже. А потом еще раз себе. Потому что по какой-то там философской теории он и его доппельгангер есть одно и то же. Об этом думал Карелин, пока его челюсть взрывалась болью. Слава отшатнулся и упал со стула. Удар был не такой сильный, скорее, неожиданный. Ваня стоял в нескольких шагах от него, его грудная клетка тяжело вздымалась, взгляд темных глаз оставался по-прежнему острым. Светло кусал губы. Слава молчал и смотрел на друга. Ваня заговорил первым. — Я не должен был. То есть, все, что ты мне наговорил, это пиздец, и я не знаю, зачем тебе понадобилось выливать на меня такое дерьмо. Но я все равно не должен был бить тебя. — Ваня… — Заткнись, я говорю, — голос у Светло не повысился ни на децибел. Он будто находился не здесь и просто рассуждал вслух. — Извини, что ударил. А теперь выметайся нахуй. Слава не стал говорить, что это общая кухня, и он вроде как имеет право здесь находиться. Вместо этого он тяжело поднялся с пола и вышел за дверь, мимо его ног прошмыгнул Гриша. Карелин за котика не переживал. На себя ему было похуй. Но только сейчас пришло осознание, ЧТО он натворил. *** Ваня чувствует стыд. Не в первую очередь за то, что ударил. Слова «стелиться» и «доступный» липнут к коже. Быть доступным после всего случившегося, называться шлюхой, давалкой, проституткой, ловить чужие заинтересованные взгляды — страшно. Потому что Светло до сих пор чувствует себя использованным, потому что он помнит, КАКОГО это. Ваня не плачет. Он кусает предплечье и рычит. Ваня не будет плакать. Ваня не будет шлюхой. Нет, он не обрывает общение с Рудбоем как-то вмиг. Он просто с каждым сообщением становится (он старается!!!) быть все более и более незаинтересованным. Если до этого он отвечал на мемы и новости от Евстигнеева за пять-десять минут, то теперь намеренно выжидал по полчаса. А Рудбой будто почувствовал настроение тезки и тоже стал писать реже. Он не спросил, что случилось или что не так. Просто их общение, начавшееся так внезапно и бурно и закрутившее их водоворотом, быстро схлынуло. Наступил ли штиль? *** Рудбой загоняется, конечно же он чувствует, как Светло отдаляется. Минута за минутой. Сообщение за сообщением. Шаг за шагом. Сообщений нет вообще, ответы редки и какие-то они обычные, без фалленовской задоринки. Рудбой все чувствует, даже если его бывшая жена заявляла, что он на это не способен. Евстигнеев боится надавить. Со времен ТОГО САМОГО баттла они этой темы не касались, но Ваня был почти на сто процентов уверен, что вся эта ситуация…ну, с нападением, не злая шутка и не розыгрыш. Если бы это Светло с Гнойным специально придумали, чтобы якобы вкинуть «зашквар» и дать Ване опозориться, воспользовавшись им. То это было бы… Светло был бы к этому готов, разве нет? А он не был. Потому что отреагировал так. И он по своей воле никогда бы не стал ТАК реагировать. Насколько Евстигнеев успел узнать Светло, тот не был фанатом жалости к себе. Наоборот, кусался в ответ даже на обычное сочувствие, что, конечно, охуеть неприятно было для желающего помочь Рудбоя, но вполне объяснимо. Рудбой загоняется. И Окси это замечает. Конечно же замечает. — Все же нормально было? — Да, я и сам не понимаю… никаких обидных шуток не было, мы просто переписывались. А потом вот так, - Ваня растерянно смотрит на друга, будто ждет ответа лично от него. Оксимирон не железный. Это знают всё ближайшее окружение Окси, кроме него самого. Ему приходится только учится тому, что он не всеведущ, не всемогущ и не может контролировать вообще все. Но сейчас то, что у него сдают нервы, он считает закономерным. Кто эти шуты с Антихайпа, чтобы устраивать его другу американские горки?! Когда он звонил Гнойному, его гнала только злость. Пришлось звонить несколько раз и ждать, когда абонент снова станет абонентом. — Але. Голос в трубке был карелинский, и при этом абсолютно не его — мутный какой-то. — Вы в своем Антихайпе совсем дикие, что ли? Или эмпатия — это для неженок? — Че ты несешь? — Слава говорил, растягивая слова. Не манерно-глумливо, как ему иногда даже шло, а заторможено: либо спал, либо пьян, либо чего похуже. — Твой дружок когда-нибудь перестанет над Ваней издеваться? На другом конце Слава молчал, только тяжело дышал, Мирон слышал хрипы. — Слава? — он сам не ожидал от себя такой обеспокоенности. — Это…это я виноват, — наконец заговорил Карелин. — Ваня не хотел…прекращать. На заднем фоне послышались какие-то шумы, хруст веток, скрип половиц. КПСС явно был не дома. — О чем ты? — Блять. И связь прервалась. Мирон мог бы забить, хоть какую-то информацию он от «Антихайпа» получил, значит, это Слава надоумил своего друга, что негоже ФаллЭну такому пиздатому с таким плохим Рудбоем общаться. Значит, все еще можно исправить. И тогда к Мирону вернется его прежний живой друг, а не ходячий зомби. Мирон еще раз набрал Славу. «Просто убедиться», — сказал он себе. Трубку взяли только после пятого гудка. — М? Голос Карелина стал еще более сонно-заторможенным. — Слава. — Это…я? Почему-то прозвучало, как вопрос. — Что ты сказал ФаллЭну? — Не помню. Голос еще глуше. — О! Я ведь…реально…не помню. — Блять, — соберись, Мирон. Ты же прекрасно сам знаешь, от бухла так не мажет. — Где ты сейчас? — А что? Прилетишь из Минска…спасать своего…хейтера? - на том конце глухо засмеялись. Федоров подавил в себе внутренний озноб от этого голоса и вместо этого сказал. — Ответь на вопрос. Ему действительно назвали адрес. Судя по карте, это был какой-то дом, а судя по фото — больше барак. Там весь район состоял из таких вот полуразвалившихся сараев. — Прекрати делать…ну, что ты там сейчас делаешь. И не спи, — сказал Мирон. - Ты один? — Да, кажется, да. Слава плыл. «Славка-Славка, ну зачем это? Тебе же даже двадцати пяти нет. Ты же меня победил, ты же теперь король, сам говорил. Так носи корону, пиши свои тречки. ЖИВИ». Федоров ни за что не произнес бы это вслух. — Мирон, — неожиданно серьезный голос Карелина вырвал того из раздумий. — Что такое? — Не вызывай скорую, слышишь? Ни…ни за что… — Блять. — Клянись, жид… — Клянусь. Слава еще не знал, что Денис Чейни сейчас мчался в такси по скинутому Федоровым адресу. — Расскажи мне… о туре, — просит Слава совсем по детски. «Семь минут», — пишет Денис Мирону. И тогда Окси рассказывает. Он говорит о городах, и как красиво гулять одному на рассвете, когда вся его команда спит, а у тебя столько мыслей, что никакой возможности провалиться в сон. Мирон говорит о концертах, и как на одной площадке вообще ничего не было готово, потому что организаторы перепутали даты. Им же, блять, не звонили накануне с напоминанием. И у них это напоминание не висит при входе в виде афиши с Окси. Мирон рассказывает о коллекции фото котов - он их фоткает в каждом новом городе. Он говорит и о Ване. О том, как тот втайне от всех пригласил Светло. Федоров называет его по фамилии, потому что скорее всего Слава не запомнит ничего, из того, что сейчас вещает мужчина. Ему просто нужно, чтобы были рядом и слышать человеческий голос. — Я Ваню…своего…обидел, — реагирует Слава только на упоминание Евстигнеева и своего друга. — Не помню…что сказал…но знаю, что обидел. А ему так нравилось переписываться с твоим бэк-мц. — Я расстался с Дилярой, — говорит Мирон неожиданно даже для себя. Он слышит топот ног на заднем плане. Слава не успевает ничего ответить, доносится голос Чейни. Судя по тону, по тому, как тот пораженно произносит: «Славян…» ситуация и правда хуевая. — Прости, Слав, — Мирон больше шепчет. А потом сбрасывает.