I don't believe anymore

      Ему всегда было интересно, от чего он умрет скорее — от дешевых сигарет, поглощаемых в лошадиных дозах, или от скуки в этом грёбаном лагере.        Он давно не чувствовал свежего воздуха. Пыль машинных гусениц, пот и порох — вот, чем он мог дышать. То, чем ему позволяли. Каждый день для Еноха был днём сурка — подъем, тренировки, работа, отбой, — и спустя девять лет он сполна привык к такому ритму жизни. Более того, он ему даже нравился, по крайней мере в те моменты, пока он не задумывался об этом.        Его боялись, и ему это льстило. Он никогда не превышал полномочий, но все странные смотрели на него со страхом в глазах. В каждом зрачке читался дикий животный испуг, и боязнь того, кто же будет следующим.  Они даже не подозревали, что Енох сам не знал этого.        Он давно не видел маму. Сладость её запаха и шёлк чёрных жестких волос навсегда остался в его памяти блеклым пятном. Он смирился с тем, что больше никогда её не увидит, хоть и надеялся, что с ней сейчас всё в порядке, а её внутренности не удобряют огород какого-то фюрера. Он отдал бы жизнь за то, чтобы зарыться носом в её платок и почувствовать запах, запах мамы, тот самый, которым не пахнет больше никто на свете. И губы сами в сладострастии протянули бы: «Я скучал». С каждым днём пятно блекло всё сильнее.        Он ненавидел новеньких. Они были там, за стеной. Они чувствовали запах свободы — тот самый, которым пахнет свежая росистая трава, домашний хлеб, вечерний ветер. Тот, которым пахнут слова родных людей. Они там были только что, а он уже девять лет не чувствовал под ногами травы. И хлеба тоже не чувствовал. Не чувствовал ничего, кроме безысходности.        Он презирал каждого, кто прошел сквозь Арку лагеря впервые, хоть и понимал, что теперь они разделят его участь. И он любил с кровожадной жестокостью смотреть на то, как разбиваются их розовые очки, отсылающие к надеждам на светлое будущее. Любил. Ровно до того дня, пока в лагерь не привезли её.        Она отличалась от остальных. Она была такой же замарашкой, как и все. Грязные волосы спутаны в колтуны, острые плечи вот-вот порвут поношенный, когда-то белый сарафан. Она такая же худая, как и многие другие жертвы измора. В её внешности не было ничего, что можно назвать уникальным. И лишь одно отличало её от серой массы вокруг — безразличие.        Она задела его с самого первого дня — равнодушная маска спала с её лица в первый же день, когда она умудрилась подраться с несколькими странными и охраной. Самозащита зашла далеко в тот момент, когда старший по лагерю приставил к её голове автомат. Лишь тогда заноза замолчала. И именно в этой тишине он понял, как сильно ненавидит её. Решила показать, что не такая как все. Не понимала, что тут таких целый лагерь.        Он никогда не будет на неё смотреть. Она безобразна, у неё скверный характер, она похожа на него. Но странное чувство преследует его — он больше не чувствует себя в одиночестве. Ровно с того дня, как Арку пересекла Она.        Он устал, он хочет спокойствия, пусть даже после смерти, он хочет обычной жизни, без крови и жестокости. Хочет домой. Она истощена, она потеряла смысл жизни, её больше ничего не держит тут.        Он не понимает, что он уже дома.        Она не понимает, что смысл снова есть.