АК драбблы

Он знает, что будет дальше. Знает - и не уходит, более пьяный, чем хочет казаться; или наоборот - менее, и рука его так же небрежно лежит на плече, обнимая. Знает, потому что так заканчиваются многие их вечера, сливаясь в вязкую, мутную память - с привкусом снега на деснах, низким сигаретным дымом и сладостью запаха - на самой границе сознания; неуловимого, больше, чем запах - и чувство тепла привычное и совсем другое, химерой обретающее новые краски. Он знает, что будет - и голова опускается на его плечо, смех рядом затихает медленно, уже не помня самой шутки, а волосы кудряшками щекочат шею. Знает - и кожа предвосхищает движение, покрываясь мурашками - и, с замиранием, ждет. Губы его совсем мягкие, еще не уверенные, но уже жадные - и он целует шею, легко меняя наклон головы. Сперва ниже, у самого ворота - то, что могло бы быть неловкой случайностью, поводом для шутки или ее отсутствия; но губы поднимаются выше - прихватывая кожу, влажно проходясь языком - но еще не решаясь кусать. Он закрывает глаза, откидывая голову, и сигарета медленно тлеет в пальцах - не запрещая, не позволяя, и эти вечера пока самое сладкое и самое грязное, что могло с ними произойти. Касаний нет, только губы на шее - губы, дыхание, размеренное и неровное, и когда сигарета догорает до кожи, он отстраняется, тушит её в пепельнице, откидывается обратно и ловит мутный, просящий взгляд. Взгляд, на который ему нечего ответить, и он спрашивает - лениво, раздражённо, будто это не его рука весь вечер касалась плеча; не гладила по спине - мимоходом, самым естественным жестом, не опускаясь ниже поясницы; как будто не он ждал много, много вечеров и ни разу ничего не сказал, закрывая глаза, игнорируя, как даже в детстве не имел права. - Чего ты хочешь от меня? Спрашивает зря, то, на что не должен знать ответа - и вместе с ответом он тянется к нему дергано, порывисто, впиваясь в глаза глазами. В глазах его бьётся бездна - голося, воя, ликуя, и в горле сухо от его голоса и от его глаз. - Я хочу всё. Он не может смотреть в них, и отводит взгляд, выискивая еще выпивки или еще сигарету или еще что угодно, что дало бы повод уйти. Как будто повод нужен, бутылки еще не пусты, и сказать ему нечего - потому что в этом нет ничего, о чем говорят. Молчание в воздухе идет волнами, жаром разливаясь под кожей - и ломается, как никогда бы он его не сломал. Он берет его за лицо, разворачивая, заставляя снова взглянуть в глаза - называя своими именами то, о чем нельзя говорить никак никогда; нельзя делать и нельзя думать - ломая ту зябкую грань, о которой они никогда не договаривались - подлостью делая происходящее настоящим. Стирая разницу между возможным и невозможным, и говорит - как говорил всегда, смотрит, как смотрел всегда, всегда, всегда, как тот, от кого нельзя отшутиться, нельзя отказаться и кому не соврать. - Вадим. *** Он может так, а может - еще хуже, и он в одну затяжку докуривает сигарету, тушит в пепельнице окурок, встает, протягивая руку, и говорит: - Пойдем. Спорить глупо, он берет его за руку, поднимаясь на шатких ногах, и это сразу похоже и не похоже на то, как всегда держал он ладонь - переплетая с пальцами пальцы, сжимая всерьез, как не стал бы ни один нормальный ребенок - нормальный, каким он никогда не был. Он усмехается - озорно, прикладывает к губам палец, и они выбираются из спящего пансионата, как прокрадывались бы мимо родительской комнаты - вот только в коридоре горит свет, и охранник недоуменно провожает их взглядом. Большим, чем настоящим приключением, тайной - памятью о той тайне, которая только осталась с тобой. На улице тихо, темно и морозно, и деревья вокруг те же деревья, кронами уходящие к небесам. Он смеется и тащит его дальше, не отпуская руку - по узким прогулочным тропинкам, еле различимым в темноте. Туда, где нет фонарей, и на территории пансионата можно было бы заблудиться - если бы это не было смыслом, и они пробираются долго, пока не валятся в траву - еще сухую, покрывающую стылую землю. Небо над ними то же - только гораздо более бледное, со скудными росчерками звезд - было бы, если бы они не видели свои звезды. - Как раньше, - говорит он, и сам кивает своим словам. Всего в одну ночь - и не сделать этого невозможно; невозможно - потому что нет ничего всеобъемлющее. Он притягивает его к себе, начинающее замерзать глупое тело, накрывает губы губами и целует - полно, настояще, заполняя - и переполняясь до самых краев. Дрожью, жаром, трепетом, мурашками и ужасом и восторгом - заливающим грудь, как заливает водой легкие утопленников; неминуемой сладкой гибелью, и на поцелуй его отвечают так пылко, как он не мог даже вообразить. Ничего, кроме поцелуев, ни одного раза, кроме одного - тем нелепым обманом, который всегда тебя уничтожит.