АК драбблы

Писать легко - удивительно легко, впервые за долгое время прорезавшейся беспечностью, и свобода отдает ветром, безумием и смертью. Они в студии вдвоем - только вдвоем, полной музыки, сигаретного дыма, и даже смех их невозможен, абсурден, омерзителен - но он звучит. Они пьют, курят, смеются, играют, снова пьют - и падают рядом, устало облокачиваясь на спинку просиженного дивана. Не так, как сели бы раньше, и он небрежно притягивает его, укладывая голову на своё плечо - без неловкости, без сопротивления, и смотрит, как вновь сжимаются на сигарете губы. Втягивая дым, выпуская дым - и он забывает о своей сигарете, игрой куда более веселой. Открывает рот, втягивая дым губами - губами, носом, кожей, большим, чем томностью - действительно ловя всё, чем он дышит; и губы их не близко - недостаточно близко для того, чтобы даже намекать на касание. Новая затяжка поднимается новым облаком дыма, и он смеется, хватая её укусами, как пёс - разный, и следующую ловит уже плавно, издевательски пошло прикрывая глаза - передразнивая, и оба они смеются, и даже смотреть на него таким непристойнее всего, что он когда-либо должен был себе позволять. *** - Ты когда-нибудь делал это с мужчинами? - спрашивает он, хотя уже знает ответ. - Прям по-настоящему? Как это? Знает - потому что старший брат делал всё, может всё, умеет всё, о чем можно только подумать; и в вопросе много шутки, детского любопытства, насмешки и того, чего нельзя называть никогда. Он хмыкает, складывая на груди руки - словно вопрос теория, и то ли уже расслаблен от алкоголя, то ли хочет казаться расслабленнее, чем есть - в ничего не значащую игру превращая неловкие вопросы, как никто не боится страшилок у костра, легкой щекоткой нервов; вот только знает - он боится, его маленький брат, до чертиков, по-настоящему боится этой темноты. - Есть пара вещей, которые могли бы тебе понравиться. Ответ уклончив и дразнит - то, что могло бы быть снисходительностью, и ему не стоило так отвечать. - Каких вещей? Он не может сказать ему больше - не может, и мысль обрывается, стирая всё, что он мог бы произнести - стирая раньше, чем мысли успеют сложиться в образы, раньше, чем станут объемными, полными звука и чувства кожи. - Скажи, каких вещей? Голос его звучит обижено, капризно, как если бы речь шла о мелочи, которой из вредности он не хочет делиться - пластинкой, историей, струнами для гитары. Он тянется ближе, требовательно заглядывая в глаза, и все равно узнает - не ребенок больше, узнает все, что только захочет. Безумной мыслью, коверкающей то, что должно быть его любовью - никто не сделает этого лучше. Он отводит взгляд, прерывая игру - как если бы можно было так легко спрятаться от кошмаров. - Тебе не стоит спрашивать об этом у меня. Он цокает языком и хватает его за подбородок, разворачивая к себе - наклоняясь еще ближе; вдруг зло, и он не пахнет сладостью - не запахом, большим, чем обонянием, осязанием, любым из органов чувств - большим, чем можно почувствовать чем-то кроме больше, чем сердца. - Ты лицемер. Слова его бьют под дых, глаза цепляют, не давая вырваться, и - да; да, да, да, да, да, он имеет полное право так говорить. - Ты же сам учил меня целоваться.