АК драбблы

Они едут без жен, без детей, без группы, только на выходные, сочетанием обязанности и ностальгии - только вдвоем, потому что только для них двоих это и имеет настоящее значение. Больше молчат в дороге, засыпая в самолете и выхватывая из окна автобуса знакомые места. Тишина не неловкая, вдруг притихшими поводами для ссор - теми, что в студии кажутся самыми важными, и усталость накрывает с каждым километром ближе к дому. Они с трудом отговорили маму встречать их на вокзале, но она все равно ждет их с накрытым столом, въевшимся навсегда запахом горячих пирогов и новыми морщинами. Каждый подарок она хвалит, рассматривая до неловкости, много говорит и немного плачет - силой больше любой другой заставляя их быть снова детьми. Дома затупились ножи, покосились несколько стульев и перегорели лампы - привычкой дожидаясь мужской руки, и они вместе идут в магазин, покупая гораздо больше, чем может быть нужно одной одинокой женщине. В этом городе их еще узнают как тех непоседливых ребят чаще, чем тех музыкантов, и мама серьезно кивает, подпуская за автографами соседских ребят. Они проходят мимо школы, знакомого двора, качаются на тех же, уже проржавевших качелях, и памятью больше памяти разума знакома каждая зазубрина на лавках у дома. Заходят они и к Сашке, оставляют стопку с кусочком хлеба, выпивают и снова молчат. При маме все по-другому и все по-старому, и - забавно - приходится снова подбирать слова, стесняясь крепких выражений, сидеть ровнее и думать о том, что делаешь и что говоришь. Можно курить, можно выпить несколько стопок - не больше, под её внимательным взглядом, и за ужином мама всегда пытается положить еще хоть кусочек и тревожно спрашивает, не заболели ли её самые старательные сыновья. Может быть, совсем немного сказывается усталость - и мама постелила им в старой их спальне, где не то что мебель; каждая старая тетрадь, открытка, пластинка, игрушка та, которую безошибочно узнали бы только они вдвоем. Альбомы, когда-то заслушанные до тошноты, приемник со стертыми цифрами краски - и каждая деталь делает происходящее реальнее и безумнее, чем может уместить разум. Грязью, дотянувшейся до самого светлого детства - и он срывается, едва они закрывают дверь спальни. Лоб покрыт испариной, похожей на легкий жар, движения дерганы - и он принимается кругами ходить по комнате, заламывая руки. Тело его ломит, умоляет, алчущее - не еды, не выпивки и не сна; другого, очевидного для обоих - и из них двоих хоть кто-то должен держаться сильней. Под его жадным взглядом собственный голод слабеет, легко - вбитыми намертво повадками старшего, и он смотрит в глаза и говорит ровно - такими же сухими губами. - Я не взял. Он раздраженно цокает, кривясь, и наворачивает круги по комнате чаще, судорожно оглядывая стены - цепляя все эти значимые и блеклые мелочи, которые могли бы обрести краски. Обиды нет в его взгляде, только нервозная паника, но он объясняет - зачем-то, как если бы был виноват. - Не надо при маме. Без того понятной причиной, хоть чем-то, что нельзя измазать их грязью, и он сглатывает и кивает - соглашаясь. Он может держаться - может, самый большой молодец, самый талантливый брат на свете - ему нужно только немного помочь, когда он вскидывает взгляд и просит отчаянно - так, словно от этого зависит больше, чем вся его жизнь. - Давай уедем. Давай уедем прямо сейчас. Нужно бросить это дерьмо - но он не говорит этого, потому что это не бросают словами; не сейчас, позже - непременно бросить это дерьмо сразу после того, как они вернутся и обдолбаются им до беспамятства еще около тысячи раз. Сразу после этого, и он всего на миг вспоминает расписание обратных автобусов и отвечает: - Уедем послезавтра. Как собирались. Ложись спать. Легко слушать чужие решения, когда слушаешь их всю свою жизнь, легко их принимать - и он рефлекторным движением утирает нос и опускает глаза, затихая. Они переодеваются молча, больше не обсуждая это, ложатся в те кровати, которые первыми бы вспомнили своими, и даже спустя много лет рука легко находит выключатель, а тело вспомнило бы, как двигаться в темноте. Они лежат долго, старательно - слушая, как смотрит мама в соседней комнате телевизор, говорит по телефону, что-то тихо поет под нос, моет посуду, тоже отправляется спать - и дольше, до непроглядной черноты за тканью занавесок. Когда-то ночь пугала, самым страшным и самым прекрасным - с яркими огнями звезд, когда-то, так и не меняясь. Они уже не дети, и ни один из них не может уснуть. Он не видит, но слышит, как кусает он подушку, всхлипывая и выгибаясь на соседней кровати. Изменившийся - знакомым движением, и даже дыхание его оглушает в тишине. - Тебе надо расслабиться, - говорит он, наконец, и встает со своей кровати. Уродливой химерой заботы - он ложится рядом, привычно опускаясь за спиной и забираясь под одеяло. Рука его обнимает легко, перекидываясь через талию, не столь уж большим весом, под которым он замирает. Не только теплом, не только близостью, не только защитой - и ощущение его тела знакомо и тянет мышцы, как струны. Они знают, что будет дальше - знают сразу, неотвратимо, и каждый вдох между ними - лишний, оттягивающий то, что все равно произойдет. Он тянется лицом к его волосам, вдыхая, прижимаясь еще сильнее грудью к спине - и опускает руку; сразу под ткань штанов, под ткань белья, не увиливая, не дразня, не лаская - стирая вообще все смыслы, кроме движения ладони. Как уже делал - давно, когда-то настолько давно, что даже движение это привычно, навсегда въевшееся в мышцы, ядом, безумным сном, который нельзя вспоминать. Его не нужно просить быть тихим - не хуже него знающего о маме в соседней комнате, очень давно наловчившегося ловить стоны, и тело его лихорадит, выкручивая - выбивая дрожь еще большей дрожью. Тем, что никак не должно быть лекарством - и рука его двигается сильно и медленно, до исступления доводя тело. Максимум, который он может себе позволить - вцепиться зубами в его шею, сзади, под линией роста волос; удерживая, наполняясь вкусом, запахом, его бешено стучащим сердцем. Чудовищной, исковерканной сказкой, где все оказываются мертвецами - успокаивающей колыбельной, которой нельзя было давать первых строк; она звучит вдохами в детской их спальне, где тот же даже рисунок обоев перед глазами, навсегда отпечатавшийся с обратной стороны век - и он доводит его так долго, как нужно, чтобы лишить сил на любую другую агонию. Как будто на самом деле ничего не изменилось и не изменится никогда.