АК драбблы

Артистам неприлично выходить вовремя, артистам, которых ждут тысячи - тем более, отделяя детскую самодеятельность от настоящей музыки; и настоящая музыка звучит иностранным парфюмом, дорогими гитарами, истошными девичьими криками и таким же его заливистым смехом. Дверь гримерки запрета, клавишник стучит снова, закатывая глаза - скорее снисходительным раздражением, чем настоящей злостью, и зовет их сам. Не отправляя никого из команды организаторов - лучше он, чем кто-то другой, излишне иногда понимающий сложные особенности отношений семьи. - Давайте уже, сколько можно. За дверью слышен смех, влажные звуки, шорох, приглушенный голос и снова смех - теми легкими моментами полной свободы, которые, кажется, будут длиться всегда и никогда не длятся. Они вываливаются встрепанные, раскрасневшиеся - с глазами, полными одинаковых безумных смешинок. Полные большим, чем алкоголем, чем сигареты и даже больше сладкого травянистого запаха, что окутывает их, силясь перебить горький привкус. Переглядываются и смеются опять - как одной из лучших их детских шуток, которую никому нельзя объяснить. *** Игрой, для которой они давно слишком взрослые - тело движется между разведенных ног, с силой прижимаясь пахом к промежности; тем, что могло бы выглядеть - и никогда не будет тем, чем занимаются родители за закрытыми дверями спальни. Темные волосы путаются, падая, задевая лицо, и он морщит нос от щекотки, смеется и убирает их назад, сжимая в кулаке - по-настоящему, с силой, с которой играют мальчишки. Без малейшего сопротивления, и в такие моменты он мог бы бить его, кусать или резать - мелочами, не способными сбить с ритма. Вторая рука его опущена между собственных ног, зажатая их телами, и двигается в такт - только в такт, привычкой подстраиваясь под заданный темп. Имитацией - с толчками давая почувствовать движение внутри; иллюзией того, что могло бы - но не будет, и джинсы вздыбленной молнией трут тыльную сторону ладони. Разделяя слоями ткани, слоями кожи - оставляя только жар, движения, выдохи и вдохи. Он стонет в голос, напоказ - всем сногсшибательно прекрасным, что только может быть в нём; щедро отдаваясь образу, который нельзя было поощрять ни секунды. Ему это нравится - нравится так откровенно, до непристойности открыто, искренне, что невозможно не баловать его - тем чувством, которое не может не погубить. Нравится каждый толчок, каждый ответный рык - и он сжимает до боли его волосы, выгибаясь, открывая шею - и подставляясь под поцелуи. Жадные или жадные потому, что он хочет их жадными - секретом, ожогами остающимся на коже, и голову кружит от его взгляда. И мутного, и пронзительного, и молящего, и голодного, и благодарного, и полного надежды, и восторга, и злости, и вопроса, и страха, и всего, всего, всего - всего, что только захочет, что только попросит ему отдать. Он закрывает глаза, не в силах выносить этот взгляд, и прижимается лбом к горячему лбу, двигаясь - отдаваясь ощущениям тела, и кровь бьется в венах одна на двоих, лишь тонкой гранью отделяя их от сросшегося чудовищного существа; той бесконечной важной гранью отсутствия безумия, в которую необходимо верить. Это не считается. Всё ещё не считается.