АК драбблы

- Мне же больно. А если я сделаю так же? Взгляд его останавливается, тут же отвлекаясь от бумаг; он понимает, о чем речь, сразу, не переспрашивая, не увиливая, и смотрит, склонив голову набок - насмешливо, заинтересованно и больше - хищно, как если бы это тоже было частью той игры, которую нельзя было начинать. - Давай. Кто же тебе мешает. Он теряется от такого ответа, явно ожидавший чего-то другого - ну, конечно, ожидавший, повода для скандала, и опускает глаза, теряя браваду вместе с претензией. Растерянным своим смешным видом, опять не подготовивший козырей больше одного - и он ведет рукой по его щеке, обводит губы, шею, линию плеча - легким, вкрадчивым касанием, которое могло бы ничего не значить только если бы не существовало. Рука замирает на горле и сжимает - без грубости, без злости, без наказания, одной самой правильной необходимой заботой. - Я никогда не делаю то, что тебе на самом деле не нравится. *** Он звонит вечером - уже в позднее, но еще приличное время, тщательно выверенным жестом, который глупо выверять. - Я согласен, - говорит он, и телефон его не сменился, а забыть голос невозможно, но на том конце трубки долго молчат. Когда он отвечает - голос его сонный и растерянный, как если бы он действительно не мог припомнить, о чем может идти речь. - На что? - На всё. Всё, что ты захочешь. Я разведусь. Я больше никогда не поеду... никуда, куда бы не поехал ты. Я не буду петь песни. Я буду петь песни. Я буду делать вам аранжировки, а не хочешь - буду приносить кофе на репетиции. Я был дурак. Я хочу жить с тобой. Хочу состариться с тобой. Я расскажу всем хоть по первому, давай только маму попросим не смотреть. Я ошибся. Я хочу всё исправить. Он снова долго, неловко молчит - и на миг ему кажется, что он действительно не может вспомнить, но он может - и голос его спокойный, горький и тихий; хуже всего, что только мог бы он попросить. - Прошло десять лет. Ты немного опоздал.