АК драбблы

В этом нет ни долгих томительных ласк, ни изматывающих прелюдий, ни особых подготовок - ничего, кроме того, чем и должно это быть. Они делают это так, как умеют, как никаким другим образом еще не могли научиться, и тело дрожит той дрожью, которой дрожало бы и до самого первого из касаний. Сжимается, выгибаясь, выпуская сдавленный стон. Он не отрывает от него взгляда - ни на миг, напряженного, молящего, упрямого, глупого упрямого взгляда, которым смотрел он всегда, когда давно пора было остановиться, и глаза его наполняются влагой, собирающейся на ресницах. Он не просит остановиться, он не признает, что проиграл - игрой, из которой уже не выйти живыми, и ни один из них не останавливается. "Больно" - поют его глаза, поет его тело, напряжением каждой мышцы, судорогой челюсти, когда давит он стон и молчит - кощунственной, чудовищной молитвой, с которой оба они сгорят, и он наклоняется к его лицу, прижимаясь к щеке щекой - и говорит, отчетливо, тихо и низко, как не должен был сказать брат. - Конечно. А ты как думал. *** Телефон звонит ночью, конечно же, ночью - оставляя их время для самого главного в жизни. Он вскакивает сразу, готово - будто ждал его, ждал всю неделю звонок с незнакомого номера, снимает, прикладывает его к уху и ничего не спрашивает. Пропуская формальности, не упрощая задачу, которую уже упростил - и вздох на том конце трубки долгий, тяжелый, тихий, обреченный - и полный тревожного, дрожащего предвкушения. - Чего ты хочешь от меня? - он спрашивает. Паролем - тем, который оба они давно должны были забыть, стирая память пластами памяти, годами боли - оставляя только вопрос, счищая их, как ржавчину с металла, как кожу с заживающей раны, больным, безумным волшебством отматывая назад время, заразой, проевшей кости - и он отвечает; всё ещё большим, чем может объяснить. - Я хочу всё. *** Он протягивает руку расслабленно, ничего не значащим дежурным рукопожатием, не делающим их ни дальше и ни ближе друг другу. Формальным жестом короткого перемирия - вот только он не принимает этот жест. Он берет его руку в свою, сжимая мягко, но неотвратимо - и медленно подносит к губам, ломая формальность перемирия, ломая всё, что должно быть нормальным между ними. Перед тысячами зрителей, вспышками камер, медленно достаточно для того, чтобы отдернуть руку, чтобы рассмеяться, достаточно для чего угодно, но его глаза смотрят только в глаза, не отрываясь - парализуя, заставляя пропустить удар, и губы легко касаются костяшек. Сухо, тут же отстраняясь, и один из них отводит взгляд уверенно, вновь найденным слабым местом, а второй - нервозно, закусывая губу, и столь ласковый жест точно можно воспеть в каждой глупой статье, умиляясь заботе, вот только когда он пытается - он уже не может отстраниться - и хватка на его ладони железная, до костей сжимающая пальцы.