Оценка риска — катастрофа неизбежна

hold me close (smother me)

Яку давит очередной зевок и пытается сфокусировать взгляд на стене — стена задорно подрагивает, двоится плинтусами и затягивается сонной пеленой. Глаза ищут, за что зацепиться — кулер в углу (нужно заказать воду, потому что никто другой наверняка не помнит), чьи-то босоножки, плакат с корейским айдолом, чьи-то висящие на спинке стула шорты (почему), пачка бумаги для печати и рулон бумаги туалетной, картридж из принтера в прозрачном кульке и стопка пустых разноцветных папок. Неинтересно и скучно, от сонливости не спасает ни капли, а рабочий день вот-вот налетит подзатыльником и вытолкнет из служебного помещения в приёмный зал приветственно улыбаться и терпеливо пояснять несмышлёным клиентам тонкости мира финансовых операций и кредитов. — Я нихера не выспался, я проклинаю концепцию ранних подъёмов всей душой, — Яку подставляет под голову руку, заваливается слегка вбок и прикрывает глаза. — Хотелось бы заодно проклясть это место и всю банковскую систему вместе с экономикой страны, но тогда мы с тобой останемся без работы. Лев поддерживает его сочувствующим молчанием — сам он выглядит на удивление бодро, бесяче даже, не срывается на зевки и вертит на пальце кепку. — Блин, а куда мне деться с моими навыками? — он с наигранной драматичностью разводит руками. — Где я понадоблюсь с моей отменной физической подготовкой и с пистолетом? — В моей спальне. Лев так и замирает — с раскинутыми руками и с дёргающимся уголком хитрой улыбки. Где-то за окнами во дворах лающая собака переходит на тоскливый скулёж. — Всё-всё-всё-ё-ё, — Яку устало прикрывает лицо и пыхтит в ладонь. — Говорю же, я не выспался. Но я не извиняюсь. Он прыскает с собственной расхлябанности и спешно запивает дурной смешок. — Я промолчу, — продолжает лыбиться Лев. — Мудрое решение, потому что пинком я до тебя дотянусь без проблем. Яку отводит взгляд, отыгрывает невозмутимость и попивает неторопливо кофе — тишина и почти идиллия, если забыть, что до открытия остаются какие-то десять минут. Лев буднично заряжает пистолет — вынимает магазин и всовывает обратно снова и снова, нажатие-щелчок, магазин выскальзывает в подставленную ладонь и вставляется обратно, снова щелчок и ловящая ладонь, быстрые и уверенные руки ловко мелькают и обхватывают рукоять. Яку наблюдает за этими манипуляциями молча, прикидывая в голове, что надо бы успеть перед работой ещё раз покурить. — Чеши ты уже отсюда, мне не нужен сердечный приступ перед сменой. Лев вставляет магазин на место в последний раз и убирает пистолет в кобуру. — Что, настолько нравится? — с ухмылкой интересуется он, поднимаясь со стула. — Мои кинки — не твоё собачье дело. — Вот это интересно, а чьё тогда? — Лев встаёт над Яку и берётся за его галстук, слегка тянет и поправляет и без того идеальный узел. — Где брошка? — Я не буду цеплять на галстук брошку с дедом, показывающим средний палец. — По этическим причинам? — По причинам наличия у меня мозга, Лев, — Яку фыркает и невольно откидывает голову назад, когда пальцы соскальзывает с узла и пробираются под воротник рубашки. — Средний палец я и сам показываю, хоть и мысленно. И говорю обычно в этот момент “Спасибо, что воспользовались услугами нашего банка”. — Ты такая змеюка, а ведь считаешься лучшим по работе с клиентами. — Да, а про Сугу думают, что он любит детей, вот и любуйся, как мы наябываем этот мир. — Но сами дети действительно его любят? — Парадокс, которым Сугавара-сенсей бессовестно пользуется и сохраняет свою репутацию. — А что любишь ты? — Деньги, конечно же. Лев усмехается и прикусывает губу — и откуда ты понабрался столько дерзости, щенок, ах да, не отвечай — выпускает галстук из рук и отходит в сторону. Яку ставит пустую кружку на стол и поднимается следом, поправляет края воротника и наручные часы. — Ладно, почесал я, — Хайба лениво потягивается — раскидисто и зрелищно, занимая собой чуть ли не всё пространство, надевает кепку и кладёт в нагрудный карман бронежилета рацию. — Надо идти работать, как бы сильно мне ни хотелось все рабочие дни просто отсиживаться с тобой здесь, болтать, ржать и время от времени дёргать тебя за галстук. — Только не врубайте больше рэп свой ебучий, я тебя прошу, и так уже по городу ржут, что у нас инкассаторская машина гоняет с басами. — Это Фукунаге скажи — он у нас ответственный за плейлист. — И сверяй документы, твою ж налево, мне твою жопу потом спасать от бухгалтера и от папы. — А за сопроводительную документацию отвечает Ямамото. — Чем тогда, блять, занимаешься ты, ответь мне. — Остаюсь в боевой готовности перед лицом опасности, — Лев подтягивает кепку, чтобы тень от козырька эффектно падала на глаза, и поворачивается боком, демонстрируя пистолет. Яку цокает языком, хватает Льва за плечи и тянет на себя — просто для мимолётного поцелуя на прощание, ничего особенного — но поцелуй как-то затягивается, и Лев как-то уж совсем воодушевлённо прижимает к себе и наглаживает по спине, да и Яку позволяет себе отключить мозг ещё на пару минут — ну и чего ты добился, раззадорил меня, сучёнок. Спросить Яку-третьегодку старшей школы — что нам дальше делать по жизни? — сказать ему, что он отучится на финансах, после выпуска отец устроит его в свой банк, год спустя в этот же банк возьмут работать инкассаторами неразлучных Ямамото с Фукунагой — скажи, Кенма, нет ли у тебя ощущения, что мы невольно занялись трудоустройством всей Нэкомы? — а позже им в бригаду добавится Лев — пап, я его знаю со школы, он правда способный, он спортсмен, он выносливый, он умеет стрелять, причём даже метко, я сам в шоке, пап — и завороженно наблюдать, как он будет долго курить одну за другой и отрешённо смотреть вдаль. — Всё, — Яку отпихивает Льва от себя, чтобы совсем не поплыть. — Удачи тебе, внимательно проверяй печати и не погибни. — Тебе тоже хорошего рабочего дня, не нервничай и никого не убей. — Только если себя. Лев хмурится и грозит Яку пальцем — надел инкассаторскую форму и теперь строит из себя крутого. Хотя стоит не выделываться и признать — он и есть крутой. — Чё ты шлем не надеваешь, смысл в твоём бронежилете, если просто можно выстрелить тебе в голову? Лев медлит в дверях, оборачивается и обиженно дуется. — Вот зачем ты портишь мне настроение перед работой? — Всё-всё, прости, — Яку похлопывает себя по губам и посылает Льву воздушный поцелуй. Лев наконец-то уходит — Фукунага с Ямамото наверняка уже успели снять в машине гангстерский клип — в зале по пути с кем-то переговаривается и смеётся, и даже в отдалении слышны его крикливые ребячьи нотки, никуда не девшиеся со школьных времён. Яку плюхается в кресло и проверяет по часам — три минуты в запасе, последний зевок и наслаждение ускользающим одиночеством. И совершенно незапланированное по-дурацки хорошее настроение — тоже сроком в три минуты, чтобы не расслабляться. как может человек охраняющий закон выглядеть ТАК НЕЗАКОННО в униформе фото не присылаю я хочу пережить это в одиночку суга блять ради всего святого я только своего отправил на работу в полном обмундировании и чуть не сдох какие ж они у нас сволоты всё-таки да? вот так просто взять и посмеяться над нашим фетишем на форму я не знал что он у меня есть??? послушай че скажу щас СВЯТАЯ КОБУРА БЛЯТЬ ИДИ НАХУЙ ЩАС РВАНЁТ БАБАХ БЛЯТЬ давай лучше про что-то смешное дада шутки про вдов любимые родные если дайчи погибнет на патруле то некому будет меня возить на работу если лев погибнет перетаскивая мешки с деньгами то некому будет лазить на антресоли хотя у нас дома нет антресолей но мне нравится само понятие антресолей это как будто портал в ебеня я хочу чтобы туда закинули меня как думаешь есть ли лимит нашего цинизма не знаю но я предлагаю создать две папки с мемами одна если твой парень погиб в перестрелке в рабочий день другая если нет нет лимита какие же мы суки так ну всё мне пора работать давай пока дада мне тоже пора мне щас ученикам надо рассказывать про доброту и нравственность удачи, жги (*＾ω＾)ノ｡*:☆ Яку с усмешкой убирает телефон — Савамура на своих патрулях среди бабушек и застрявших на деревьях котов пулю словит вряд ли, но драматизировать Суге всё равно никто не запретит, да и как отказаться от лишней темы для шуток и мемов. Телефон снова пиликает сигналом о сообщении — Лев прислал фото чьей-то собаки в смешных штанишках. Только что ушёл, а уже соскучился. Яку лениво оборачивается на звук открывшейся двери. В комнату заглядывает менеджер Маэда — мольба в глазах и поджатые губы уже с порога. — Яку-у-у, у нас программа опять зависла, не считает и пишет, что нет подключения к серверу. — Роскошно. — А ещё прям к открытию пришла та вчерашняя тётка, которая нам судами угрожала, мы её опять к тебе направим сразу, только ты с ней справишься. — Значит так, я звоню сейчас Ямаде, пусть либо откатывает программу к прежней версии, либо пусть вообще сносит её к херам, а потом разберусь с тёткой. — Включишь обаяние? — Или выключу камеры и просто убью её, — пожимает плечом Яку и поднимается с кресла, собираясь пойти на своё рабочее место. Маэда размахивает какими-то распечатками и попутно жалуется на больную спину — что ты хочешь от человека в двадцать восемь лет. Маэда старше Яку, но ничто не мешает ему мчаться к кохаю с криками о помощи, как и всему остальному персоналу — забавно, если учесть, как весь банк заранее ненавидел Яку, считая его избалованным сынком, которого удачно пристроил под боком папка-директор. А потом Яку вступил в должность, и всем пришлось узреть в нём и блестящего сотрудника, и запугивающую ауру человека, за непослушание способного с ангельской улыбкой свернуть шею. Уважение, пусть и с примесью страха, было неминуемо. На своём рабочем столе Яку обнаруживает оставленную Львом конфету — улыбка не удерживается, не прикусывается и отдаёт дурным румянцем в щёки. Яку отцепляется от Льва с победным хыканьем, склоняет набок голову и покусывает расчёску. Окидывает оценивающим взглядом получившийся начёс — Лев в панковском образе восхищает до визгов — и довольно ухмыляется. Отходит на шаг в сторону, раскидывает руки в демонстрационном жесте, представляя Хайбу воображаемой толпе. — Это Львумба! Яку пробирает идиотский смех, и он с позорным прысканьем утыкается носом Льву в плечо. Лев обречённо вздыхает. — Неделю, — мрачно напоминает он, обводя пальцами бортик раковины. — Неделю ты ржёшь с этой херни. — Отвали, я неврастеник с сомнительным чувством юмора, — Яку отстраняется весь раскрасневшийся, отпивает из банки пива, слегка пошатнувшись в сторону, и разглядывает в зеркале их отражения. — Охрененно тебе так, ходи всегда растрёпышем. — Так и ты тоже. — Я не могу, я презентабельное лицо. — Надежда и свет всея банковской системы. — На мне одном держится экономика Японии, щегол. — Ты позавчера не мог дотянуться до папки на самой верхней полке. Яку бросает в Льва презрительный взгляд — хотя хочется шкаф. — Прищемил ты себе инстинкт самосохранения, я смотрю. — У меня опасная работа, я выработал бесстрашие. — Да ты и раньше был охуевший. — Зато сейчас я крутой. — Щас ванну тебе наберу. — С той солью фиолетовой? — С феном включенным. — Ты такой бесёнок, когда вредничаешь. — Ты такая конина, блять, хватит задевать башкой верёвку, шлагбаум ебучий, уже пятый раз эти трусы падают и никак не досушатся! — Когда я появляюсь, трусы поблизости спадают сами. — Только если от смеха, — Яку наклоняется достать упавшие трусы из тазика с замоченными носками. — Да отъебись, щас твои трусы в окно полетят, пойдёшь сам с голой жопой их забирать! Яку шипит в ответ на очередной щипок в бок и сопутствующее ему хихиканье, разворачивается и уже разгоняется для смачного подзатыльника, но так и застывает с поднятой рукой, услышав в комнате звонящий телефон. Хмурится, ставит пиво на стиральную машинку и настороженно выходит из ванной, идя на звук грохочущих барабанов и ревущих гитар. — Отставить голые жопы, отец звонит, — объявляет он, вернувшись с телефоном. — Алло. Да, дома. Лев надувает щёки, сдерживая смешки, и лезет ещё сильнее взбить рыжий хохолок — Яку перехватывает его руку и сжимает на весу, удерживая и монотонно угукая. А потом так же невозмутимо прощается и завершает вызов. — Блять, папа щас придёт. — Зачем? — Мёд привезёт, — Яку выставляет руку, пресекая любые звуки недоумения. — Не спрашивай, он едет от каких-то гостей с вёдрами мёда и половину везёт мне. Я в душе не ебу, нахера мне столько мёда, нахера мне мёд вообще, я его терпеть не могу. Лев бледнеет, шарит встревоженным взглядом по кафельным стенам и прикрывает ладонью рот, приглушая драматичное аханье. — И что мне делать? — Ну не знаю, надеть штаны для начала? Лев хватается за голову, приглаживает растрёпанные волосы и мчится в комнату. Яку протяжно вздыхает и наспех оглядывает себя в зеркале, шёпотом матерится при виде отметин на шее и идёт надевать толстовку. В комнате Яку в ускоренном режиме сканирует обстановку — ничего компрометирующего вроде как в глаза не бросается. Хотя прибираться всё равно бессмысленно — двухметровый компромат сейчас шебуршит в шкафу в поиске чего-нибудь, чем можно прикрыть задницу, чтобы не посрамиться перед начальством и отцом своего парня в одном лице. Лев возвращается в штанах — додумался хоть надеть джинсы, а не пижамные. — Надо проветрить, у нас пиздец как накурено, — суетится он, откидывая занавески. — Да папа знает, что я курю, — отмахивается Яку, убирает с журнального столика пустые пивные банки и оборачивается — Лев так и стоит у окна, в нерешительности схватившись за ручку. — Лев, ты либо выпрыгивай, либо закрой его к хуям собачьим. Лев оставляет узкую щёлочку, снова прикрывает окно шторой и растерянно озирается по сторонам. Яку выпихивает его в коридор и толкает на кухню, усаживает за стол, с грохотом ставит перед ним кружку и две тарелки. — Сиди тут, будто я пою тебя чаем, — приказывает он, высыпая в тарелку печенье, и кидается включать чайник. — Где ты видел, чтобы чел приходил к челу попить чай? Это нелепо. — Блять, хорошо! — Яку грохочет дверцей холодильника, швыряет на столешницу сыр, хватает нож и принимается нарезать кусочки. — Давай ляжем под одеяло, чтобы выглядеть естественнее! “Сейчас-сейчас, пап, закончу со Львом, и мы с тобой обсудим рыночные тенденции!” Лев грустно смотрит на выложенный в блюдце сыр, берёт один кусочек, садится как-то по-идиотски полубоком, приподнимает картинно подбородок и держит сыр перед собой, аристократично отставив мизинец. — Я натурально выгляжу? — В этом доме ничего нет натурального. Лев прыскает. — Ну вон хоть мёд привезут. Яку прыскает в ответ, дожидается вскипевшего чайника, заваривает Льву чай и идёт в прихожую. Упирает руки в бока, зрительно оценивая ситуацию. Снова матерится и быстро прячет в шкаф раскиданную обувь, оставляя только одну пару кроссовок, в которых Лев якобы припёрся к нему на чаепитие. Лев выглядывает в коридор с любопытным видом, с кружкой и с надкусанным печеньем. — Чё ты высунулся, сядь на кухню и ешь! — Я вышел встречать папу! — Папа ко мне приехал, а не к тебе, ты ещё с караваем выпрись, клоун! — Я могу сделать колесо. — Вот сделай колесо в сторону холодильника и сиди там тихо. Лев с причитаниями снова скрывается на кухне. Яку остаётся ждать отцовского визита в прихожей, прикрывает лицо рукой и сквозь расставленные пальцы следит за плывущей секундной стрелкой на настенных часах. Дверной звонок выводит из транса — Яку в последний раз проверяет в зеркало свой видок, только сейчас додумывается убедиться, что сам он тоже в штанах, с облегчением обнаруживает на себе треники и открывает дверь. Отец заходит с пакетом и с воодушевлённым видом вернувшегося из дальнего похода странника. — Неожиданно я к тебе нагрянул, да? — Неожиданнее был только тот раз, когда ты во втором часу ночи приехал с рыбалки и позвал меня спуститься и посмотреть на сома. Они проходят на кухню, где Лев уже наделал себе бутерброды, вывалил виноград в вазочку и даже посмел открыть варенье. — Добрый вечер, Яку-сан, — Лев приветственно салютует кружкой. — Удивительно, как все редкие разы, что я бывал в этой квартире, я всё время заставал здесь тебя, — Яку-старший смотрит на него с подозрительным прищуром. — Я просто часто прихожу сюда в гости, — Лев невинно хрустит печеньем. — Как мёдом ему намазано тут, — хохмит Яку и утаскивает с тарелки вафлю. — Кстати, вопрос один, — он указывает на пакет. — Нахрена, пап. — Не на хрена, а на блины польёшь, гостей вон будешь угощать, — Яку-сан кивает на Хайбу и пирамидкой выставляет на стол ведёрки с мёдом. — Я ещё хамон хотел тебе привезти, но передумал. — Только свиной ноги мне тут не хватало. — Окурки бы хоть выбросил перед приходом отца, не стыдно тебе, хочешь к тридцати годам до рака докуриться? — Ты ж не докурился к своим пятидесяти. — Свиную ногу можно кстати подарить как букет, — встревает Лев, осекается и шумно отпивает чай. Младший Яку смотрит на него с кривоватой улыбкой, под которой прячет немую просьбу заткнуть поскорее пасть. Лев быстро считывает посыл и понимающе утыкается в кружку, безучастно слушая семейный разговор о неизвестных ему людях и пару упоминаний работы. Отец задерживается ненадолго, объясняясь, что торопится, оставляет молодёжь обжираться и уходит так же, как и появился — нелепо, сюрреалистично, бессмысленно. Яку закрывает за ним дверь и возвращается на кухню шлёпнуть Льва по лбу. — Что за поляну ты тут накрыл, мы день рождения что ли твой отмечаем или поминки? — Я хотел создать атмосферу душевного чаепития и не вызвать никаких подозрений, — Лев обиженно макает в чай сушку. — Ага, спасибо, что хоть сдержался и не стал при папе передавать мне изо рта в рот виноградинку, — Яку устало валится на стул, подпирает рукой голову и тоскливо смотрит на пирамидку из ведёрок. — И что нам делать теперь со всем этим мёдом? — Можно намазаться им и друг к другу липнуть. — Я думал, нам не стать ещё отвратительнее, а нам есть куда расти, оказывается. Яку тянется за виноградиной, но Лев ловит над вазой его руку, накрывает пальцы и слегка сжимает. Яку поднимает на него недоумевающий взгляд. — Мы когда-нибудь расскажем ему? Яку замирает и отвечает не сразу, видя перед глазами это тревожное и по-детски потерянное — скажи, что будет дальше, и почему без гарантий, что точно хорошее — точь-в-точь как в его выпускной, когда сакура цветением по законам жанра, отчаянное за руку и Яку-сан, скажи, мы ведь не расстаёмся сейчас? — вздрагивает внутренне от кольнувшего на вдохе, смягчается и успокаивающе улыбается. — Да, когда будем готовы к увольнению и побегу из города под чужими фамилиями, — усмехается он, закидывает виноградинку в рот и откидывается расслабленно на спинку стула. Лев не хохмит, не капризничает и не лезет упрямо спорить, кивает смиренно и опускает взгляд в блюдце с последним недоеденным куском сыра. Щенок щенком, зеленоглазая тоска и остаточная уютная растрёпанность, ну что это такое. Яку вздыхает — от тяжести и вновь внутри чего-то ёкнувшего — и подносит руку, чтобы погладить родную пепельную башку. Лев выпячивает губу и по-кошачьи тянется под ладонь — ребятёнок, абстрактный набор зверят и плюшевое недоразумение, а утром заряжал пистолет с привычностью бойца, отслужившего в горячих точках. Яку думает иногда, что какие-то они неправильные — но притом единственные, какие только могли получиться. Яку смотрит на закрывшуюся за клиентом стеклянную дверь, достаёт из ящика сигареты с зажигалкой, отталкивается от стола и отъезжает на стуле назад, поднимается на тяжёлом вздохе и выходит из кабинета. В курилке он встречает Маэду — тот только пришёл, поддерживает вошедшего солидарным замученным взглядом. — Ну как, без убийств сегодня? — Я был на грани, — признаётся Яку, закуривает и на расслабленном выдохе позволяет остыть в дыму гудящей голове. — До Тогаты так и не дозвонились? — Не-а, я вообще уверен, что он выбросил свой телефон, как только за порог вышел, мы не увидим этого пиздюка больше никогда. — Охеренно ему там отдыхается, пока мы подчищаем его косяки, да? — Очень надеюсь, что он от икоты подпрыгивает на шезлонге и обливается мохито. Яку усмехается и стряхивает в урну пепел. Звучит заманчиво до боли — телефон на отключку, билеты и сумка на колёсиках, маршрут от всех в тайне, бокал вина и в иллюминаторе огни остающегося под крылом ночного города. Дымом выкурить все заботы, забыть все номера и даты, перестать видеть неделю в виде настенного календаря с ездящим по дням красным квадратиком, послать всё к чертям и укатиться ещё дальше. А потом взвыть и в приступе неизлечимого трудоголизма самому же начать всех обзванивать и расспрашивать, всё ли в порядке. — Тоже хочу в отпуск, — Яку звучит грустнее, чем планировал. — Тоже на море? — Да нет, — Яку задумчиво подвисает с сигаретой у рта. — Я горы люблю. Яку видит это прям картиной мечты — небо бескрайнее и скрипящая под подошвой извилистая тропа, просторы и виды с высоты как обои на рабочий стол, долгожданное безлюдье и уединение, но уединение представить не получается, потому что в воображение нагло влезает Лев — потешный такой и чересчур жизнерадостный, в шортах с большими карманами и с какой-нибудь глупой мордой на футболке, в кепочке с пропеллером и с рюкзаком, куда спокойно мог бы поместиться Яку — визжит восторженно в фотоаппарат и теряет дар речи при виде выползшей на камень ящерки. За спиной со стуком раскрывается дверь, и Яку удивлённо оборачивается. — Пиздец! — в курилку влетает менеджер Ивата, по виду готовая сообщить о дефолте или о летящим в здание банка метеорите. — Скорее, там на ребят наших вооружённое нападение! Яку застывает на неслучившейся затяжке. Киношно так оборвалось — будто внутри на вдохе перерезали леску и обдало ледяным подкожно. Пара секунд, и он выбрасывает недокуренную сигарету в урну и выскакивает из курилки. Бегущий следом Маэда по пути выведывает у Иваты подробности, но Яку не особо улавливает их слова — по ушам бьёт ватным вакуумом, и пол под ногами едва ощущается. Поднявшие кипиш сотрудники сбегаются в комнату с телевизором, где наперебой ругань и причитания под мелькающие кадры новостного выпуска с вбитой в нижнюю часть экрана надписью Нападение на инкассаторскую бригаду, в результате возникшей перестрелки есть пострадавшие. В выпуск вставляют видеозапись с уличных камер, и кадры не соотносятся с реальностью, как и факт того, что на экране мелькают нечужие люди. Они выходят из хранилища втроём — Лев впереди, Фукунага с сумкой посередине и Ямамото в конце строя. На первый выстрел они реагируют одновременно по отработанному до автоматизма плану — Ямамото хватает Фукунагу за плечо, сгибает поперёк, загораживая собой, и уводит его в машину, пока Лев их прикрывает, отступает перебежками, прячется за фургон и продолжает отстреливаться уже из-за укрытия. Видео с камер сменяется записью с чьего-то мобильного, где слышны уже крики разбегающихся прохожих и рокот выстрелов, среди собравшихся снова прокатываются испуганные вздохи, и Яку с усилием сглатывает подкатившую к горлу тошноту. В комнату заходит директор с главным бухгалтером — бледный и с телефонной трубкой у уха. Яку пересекается с отцом взглядами — немая растерянность, скользнувший страх, как в детстве доверенный и неприкрытый. И медленно отворачивается обратно к телевизору, где на повторе репортажный ролик как сюжет для кошмарного сна. Инкассаторская бригада возвращается в банк где-то через пару часов — Яку особо не следит за временем, незаметно для себя соскакивая с этого концепта и пребывая в неизмеримом состоянии неизвестности с примесью отложенного инфаркта. Троица вернулась целая и невредимая — пострадавшие были только среди нападавших. Льву удалось ранить двоих из четверых, после чего преступники покинули место перестрелки, но подключившейся полиции всё равно удалось их задержать. Инкассаторы вышли из ситуации героями дня — потерь нет, никто из гражданских под обстрел не попал, фургон с ценностями остался невредим. Начальство уже говорит о готовящихся премиях, а в новостях крутят интервью с восторженными и благодарными жителями. В банке ожидаемая шумиха — все, кто не занят клиентами, спешат окружить и расспросить о случившемся. Фукунага большую часть молчит — то ли от пережитого, то ли по привычке. Ямамото отшучивается и отмахивается, мол, они всего лишь выполняли свои обязанности, и растерянно краснеет, когда две сотрудницы накидываются на него с растроганными объятиями. Льву жмут руку, хлопают по плечу, кто-то даже дотягивается и треплет его по голове. С Яку они пересекаются сперва взглядами, затем Лев подходит уже вплотную сам — на фоне галдежа и суеты, сталкиваются будто бы случайно в любезно выделенном вселенной моменте уединения. — Ты не ранен? — Яку дотрагивается как-то отрешённо и неуверенно, будто надо осознать и убедиться, что Лев точно здесь, живой и не мерещится. — Я нет, я в порядке, — Лев смотрит внимательно ему в глаза и не шевелится, чтобы почувствоваться и осознаться. — Точно? — Яку ощупывает его руки в каком-то заторможенном неверии. — Да-да-да, говорю же. Хайбу снова пытаются утянуть в болтовню, кто-то фоном спрашивает, позвонил ли он родителям, чтобы не сходили с ума от переживаний, фоном звучит вообще всё, пока Яку пытается приткнуться у какого-нибудь угла и самого себя вытрясти из этой дурацкой подвешенности — в голове что-то застыло и зреет, будто стрельнёт, но сейчас не хочется подобных метафор. — Отойдём-ка поговорим, — Яку не глядя постукивает Льва по плечу, веля слушаться и идти следом. Лев не задаёт лишних вопросов, оглядывается прощально на оставшихся в зале людей и идёт за Яку в служебное помещение. Они не включают свет — у Яку скрещены на груди руки, а Лев просто не самовольничает и осторожно закрывает дверь. Встаёт у стены — ещё бы в угол сразу, в наказание за угробленные за сегодня нервы. Яку встаёт напротив, молчит и смотрит на ремешки бронежилета. Тишина дурацкая, Лев только задумчиво шмыгает носом и ждёт, когда Яку заговорит первым. Яку так и не заговаривает и в гневном порыве пинает стену. Лев с любопытством опускает взгляд и смотрит на упёршуюся рядом с ним ногу. — Ого, это что, агрессивный кабедон? Мне нравится. — Я тебе пошучу щас, блять, — цедит Яку сквозь зубы и впивается жёсткой хваткой Льву в плечо. — Весело тебе? Ты мог погибнуть сегодня. — Я знаю, — Лев вдруг меняется в лице — серьёзность нежданным порезом, зелень глаз холодная и неподвижная — перехватывает Яку под колено и дёргает на себя. — Это часть моей работы, если ты вдруг забыл. Яку невольно прогибается назад, усмехается чем-то безрассудным и на грани, отшатывается и встаёт обеими ногами на пол, прячет руки в карманы брюк и отводит взгляд, чтобы отхлынуло это накатившее дикое. Не откатывает никогда, потому что без дикого уже просто не живётся. — Скажи, а ты всегда, когда вы вот так втроём идёте с деньгами, ждёшь, что вот-вот прилетит откуда-то пуля? — Нет, ты что, я так точно свихнусь, — Лев тоже смотрит не в глаза, остывает на натянутом выдохе и прижимает руку к затылку. — Как бы объяснить… Я не думаю в этот момент, что иду прям под прицелом. Я просто иду, но при этом я знаю, что если сейчас начнётся нападение, я точно среагирую. Яку молча покачивается из стороны в сторону, смотрит по-прежнему в стену и сжимает в карманах кулаки, сдаётся и падает вперёд, уткнувшись носом Льву в плечо. — Ты такой классный. — Так да-а-а, я ещё со школы жду, когда ты это поймёшь. Яку жмурится и обнимает так крепко, чтобы передалось и услышалось без слов всё накопленное — отчаяние это рвущееся и стянувшее хрипами горло, привязанность до скакнувшего пульса, беспричинная злость и боязнь потерять. — Ты всегда был крутой, — Лев ностальгически вздыхает и обнимает его в ответ. — Я на тебя так и вовсе как через фильтр с сердечками смотрел. — Да ты был влюблён в меня, как чмошник. — Да, и что? Ты ж не только в моих глазах был охрененный. — Я всеобщий неминуемый краш. — Поэтому и тогда, и сейчас я хочу быть достойным тебя. — Ты совсем дурак? Я просто ловил мячи, а ты отстреливаешься от преступников средь бела дня. — Ты никогда не был просто. — А ты в новости должен был попасть как герой смешного ролика, где ты башкой застрял в заборе, а не косплеишь Вьетнам. — Ужас, да, что сотворила с нами жизнь? — Да пиздец неслыханный, я аж напьюсь сегодня. Полумрак накрывает их заботливой завесой — мир доносится только на грани проскользнувших звуков, ломанные линии и очертания потёртой плёнкой, тени потёками по углам и штрихи дёрганные перед глазами, если чуть сощуриться. Лев осторожно шевелит плечом, тормоша как бы нехотя и с опаской. — Ну ты как вообще? — Ну как тебе сказать, — Яку вновь усмехается — уже расслабленно и повеселее. — Ужасно просто, я одновременно напуган и возбуждён, пошёл ты нахер такое делать со мной. Они одновременно прыскают — на Яку вообще накатывает какая-то эйфория и немного растроганности, он тянет Льва за плечи, чтобы наклонился, зачёсывает набок чёлку и целует открывшийся лоб. Лев замирает под щемящим порывом — пара секунд, на большее не хватает — перехватывает коснувшиеся его лица руки и целует теперь сам, потому что тоже есть чему вырваться — судорожное и расшатанное, риск перекрытого кислорода и подрёберные взрывы. И с этим живётся спокойно, пьётся совместно кофе по утрам и разговаривается по душам перед сном, но с него же и бьёт током, и сквозь зубы воется, отбивается в венах мимо ритма, чтобы услышать вплотную такой же и отозваться. Яку прерывается первый — чтобы выдохнуть на срыве: — Если ты однажды не вернёшься домой. — То ты?.. — Застрелюсь из твоего же пистолета. Лев не успевает возразить, потому что Яку рывком утягивает его в очередной поцелуй, чтобы не дышалось — а то реальность просочится отголосками и полосой света сквозь закрытую дверь. скажи мне ты как?? ну нормально я в принципе напился и как-то попустило а лев как? тоже напился но он скорее из-за меня ему вообще похер он вон сидит ржёт с какого-то говна на ютубе а я ну не знаю мне пьяно и сложно типа окей мой пацан дико крутой но прекрати???? шутки шутками но пиздюк я боюсь тебя потерять алло алло та же херь как бы ну чёрный юморок наше всё но ясен хер что на самом деле я люблю дайчи и всё такое надо сказать ему кстати об этом дада а то знаешь ну можем не успеть)))))))))) блять ну пиздец чё-то реально грустно это всё и страшно да всё ок не переживай мне куроо звонил говорит пиздец хочешь посмотреть какой я седой пересрались все кто мог у меня у самого перед глазами че-то эта стрельба до сих пор я не удивлюсь если она мне приснится но лучше это чем та херня когда мне снится что лев нахуй вырос ну ещё больше чем он есть типа он просто растёт на моих глазах и не останавливается прям на всю кухню разросся и согнулся уже пополам под потолком а я роняю тарелку в ахуе и смотрю как у него рука выбивает окно и растёт дальше туда что за хоррор бляха мне так не по себе слушай ну ты пиши если что и вообще звони там если выговориться или просто тяжело покурить в трубку или сделаю тебе смешной мем чтобы ты улыбнулся или мы больше не будем шутить про перестрелки и вдов потому что триггеры да ты смеёшься пффф конечно мы продолжим ржать, ты знаешь сколько раз я уже пошутил на эту тему пока мы со львом ехали домой я тебя обожаю ну короче давай отдыхай очухивайся пей кушай и если чё сигналь (￣^￣)ゞ (⌐■_■)ノ♡♡♡ Яку пялится на него в темноте. Ему плевать, как это выглядит со стороны — жутко наверняка, если раскрыть глаза и тут же врезаться в чужой взгляд — но ещё страшнее от осознания, что Лев спит рядом с ним. Прям настоящий, прям сопит, прям шевелится и видит какую-нибудь чепуху во сне, о которой будет рассказывать утром, давясь бутербродом. Где-то на этажах снизу хлопает чья-то входная дверь. Какая-то машина шелестит под окнами и забрасывает сквозь шторы отсветы фар, проскальзывающие по потолку кривым раздробленным бликом. Где-то поезда как потерянные мчатся по пустырям от фонаря к фонарю, самолёты беспечно летят в выкрашенный огнями бетон и в последнюю секунду выпускают шасси. А здесь Лев спит рядом с ним. Когда-то Яку так же смотрел на него в лагере — сдвинутые друг к другу футоны, ночь бесцеремонно в форточку распевами сверчков, и тени по углам колышутся и шелестят, если прислушаться и свихнуться. Тогда было странно и бессонно, и к Хайбе чувствовалось что-то нелепое, что-то расцветало и жгло на языке, тянуло необъяснимо под бок и ныло чем-то невысказанным в тишину. А сейчас Лев притягивает его к себе сам — закидывает руку и подтаскивает бессознательно, утыкая носом в грудь, всё ещё спящий и не вписывающийся в темноту затихших стен. И мысли сбиваются, сносятся бумажной стопкой под налетевший вихрь — и что в отпуск хочется, и что сигареты заканчиваются, и что надо бы доесть тот оставшийся с вечера кусочек пиццы, и что выстрелы бывают смертельные, и что в списках погибших кому-то суждено наткнуться на знакомое имя. Яку ненавидит, когда бессонница без причин, когда тени живые, когда шорохи с улицы оглушают, когда тревога накрывает подушкой лицо и душит до стиснутых в кулаках простыней. Но всё перекрывает бьющийся под висок пульс — и свой отзывается невольно, убаюкиваясь и сбавляя ритм. Освободившийся от дневных обязанностей Яку находит покой и счастье в незамысловатом и потому бесценном — водить пальцем по экрану и складывать кристаллики в ряд. Рабочий день окончен, стены перезваниваются долгожданной тишиной, пара светящих окон на всё здание в ответ разбросанным над перекрёстком фонарям. Лев заглядывает в каморку и вопросительно таращится. — Домой не собираешься? — Я папу жду. — Как в садике? — Да поговорить он хочет, — Яку раскидывает в стороны руки, потягиваясь, не реагирует на подошедшего Льва и прокручивается на стуле. — Всякие такие шепотушки по поводу работы, ну раз уж мы с ним ещё и коллеги. Через полчаса где-то вернётся с совещания и будет меня грузить мудростью. — Так мне не ждать тебя? — Лев останавливает стул за спинку, прекращая верчения. — Да домой езжай, чё тебе тут торчать, — Яку смотрит на него снизу вверх, лениво раскинувшись и положив руки на подлокотники. — Да и подозрительно как-то будет, не думаешь? — Ничего не думаю, — Лев вдруг склоняется совсем низко и зачем-то расстёгивает на Яку рубашку. — Мыслей нет, башка пуста. — Да ты обалдел, мы ж на работе, — Яку дёргается и испуганно застёгивается обратно. — Рабочий день кончился, — Лев невозмутимо одёргивает мешающую руку, успевает расстегнуть ещё пару пуговиц и попутно стягивает галстук. — Мозг у тебя кончился, прекрати, — Яку хватается в растерянности за галстук и одновременно пытается запахнуться, но совсем теряется в возмущении и бьёт Льва по рукам, когда тот лезет расстёгивать на нём брюки. — Да Лев, ну хорош, ты дикий что ли совсем? Тебе ондатра в штаны попала? — Почему ондатра? — Лев смеётся и кусает Яку за ухо. — Ну поцапала тебя типа, — Яку нервно сглатывает и яростно шлёпает напористого Льва по плечу. — Видео смешные надо со мной смотреть, когда я зову, чтобы понимать мои отсылки, бестолочь! — Я тебя так обожаю. — Дурачок необузданный, кыш отсюда и иди вон полы мой в зале, раз энергию девать некуда. Лев прочь не убирается, и оба ржут друг другу в плечи, и приглушённый хрюкающий смех обрывается поцелуем, и Яку такие переходы бесконечно ценит, и так смешно со Льва, согнувшегося над ним в три погибели, но немножко не до смеха, когда мурашки по спине щекоткой, когда Яку закрывает глаза, пока в шаткой темноте пляшут тающие проценты отключающегося мозга, ловит в ладони склонившееся лицо, оглаживает скулу и косит взгляд совсем мимолётно. Чтобы увидеть застывшего в дверях отца. До Яку доходит не особо — как вошедшего замечает Лев, как он отшатывается и круглит глаза в мультяшном ужасе, пока Яку до онемения впивается пальцами в его плечо, как отец молча уходит, прикрыв за собой дверь с издевательской любезностью. Яку как в трансе дотрагивается до своих губ, на которых секунды назад были чужие. В голове что-то пульсирует, что-то взорвётся прямо сейчас или взорвалось только что, но это тоже не дошло и не осозналось. — Блять… — Лев бледнеет и ошарашенно машет рукой в сторону двери. — Он просто… Он увидел нас и просто ушёл. — Мой отец — деловой и очень вежливый человек, ну увидел, что его сын лижется с товарищем по службе, ну и решил не мешать и тактично уйти, — Яку медленно поднимается со стула и застёгивает пуговицы — выходит слегка неуклюже из-за дрожащих пальцев. — Думаю, он ждёт меня у себя в кабинете, чтобы уточнить пару вопросов. — Я пойду с тобой. — Нет, радость моя, ты лучше сегодня вообще исчезни. Лев остаётся стоять посреди каморки приросшим к полу истуканом — явно хочет метнуться следом, держаться рядом и защищать, но норма безрассудства на сегодня уже выполнена, да и Яку любые попытки вмешаться обрубает одним лишь взглядом. Яку молча проходит мимо Льва и выходит в зал — шаги эхом по пустоте, пол плиточный, крапинка и чёрные дорожки, мелкие едва различимые чёрточки — идёт до лестничного крыла — по лестнице вверх и повороты не глядя, и внутри так уже всё оборвалось на белые шумы, что вместо паники и подкашивающихся коленок осталось сквозное безразличие. Яку заглядывает в незапертый кабинет — отец сидит за столом, оперев подбородок на сцепленные в замок руки, смотрит неотрывно на подставку для ручек и едва заметным движением головы велит подойти ближе. К столу идётся как по отрывку бредового сна — хочется соскочить в другое время и другое место, перемотать себя и избежать настоящего, стереться и не случаться вовсе. — Будешь? Яку недоумевающе смотрит на протянутую пачку сигарет. — Я отключил пожарную сигнализацию, — спешат ему пояснить. Яку пожимает плечом — и в самом деле, нечего теперь уже терять — одалживает у отца сигарету и зажигалку, закуривает и отходит открыть окно. Отец курит прямо за столом, и Яку понимает, что элементарно и по-идиотски не может посмотреть ему в глаза. — Почему он, Мориске? Яку медлит с ответом, засматриваясь на потоки машин и перемигивания светофоров, курит отрешённо, вдыхает до упора и выдыхает на растянутых секундах, чтобы дольше не заговаривать, чтобы насквозь дымом и прошитым ледяным — хрен его знает, вдруг в последний раз. — Потому что мне нравятся и парни тоже. — Нет, я спрашиваю, почему именно Хайба. Яку теряется и бесится с себя, что не может толком уловить подвох и понять суть их беседы — его либо приняли, либо решили напоследок добить. — Ну ты ж видел, пап, у него пистолет, — Яку срывается на смешок — нервы сдают, шутку не оценивают, идиотизм и неуклюжесть ситуации зашкаливают. Хочется подышать в окно или лучше высунуться с криком, вечер по ту сторону разгоняется на огнях и стреляет отсветами в небо, чернильное и в каком-то мареве, дым от пожара или ядовитые облака, в любом случае проёбано и мы все умрём. — Блин, не знаю, потому что я люблю его? Со школы ещё, — с этого греет так странно, хотя по сути стены по швам и земля из-под ног, а в голове так нелепо сакура мазками розовыми и осознание остриём, как и в тот день, что попрощаться просто не получится. — Этот чудила ворвался в мой выпускной год, и я так подумал и пришёл к выводу, что больше без него и не смогу как-то. Яку отворачивается от окна и всё-таки смотрит на отца — вид у того мрачный, но всё равно в нём не читается ожидаемое осуждение-презрение. Что сбивает с толку и даже пугает. — На каком моменте ты собираешься швырнуть в меня степлером, подставкой, урной, ну или что там у тебя под рукой? — Ты правда думаешь, что я отреагирую именно так? И поэтому не говорил мне раньше? — Нет, пап, я прям был уверен, что ты нас благословишь и перецелуешь в лобики, — Яку отряхивает сигарету над пепельницей, скрещивает на груди руки и выжидающе склоняет набок голову. — Ну и как, тошнит от меня, да? — Ты мой сын — влюблённый и счастливый — с чего из этого меня должно тошнить? Яку напряжённо сглатывает — горечь дыма и дурацкий ком поперёк. Рот хочет скосить в усмешку, но вместо этого предательски дёргается губа — Яку её прикусывает и опускает взгляд на сигарету, вертит её бессмысленно в руке, будто не знает, что с ней делать. — Почему ты так спокоен? — не понимает он. — У тебя отложенный шок? — Просто в какой-то степени я этого ожидал. Яку озадаченно подвисает и задумчиво затягивается. От приоткрытого окна тянет гулом затерявшегося в облаках самолёта, холод шарит под рубашкой, пусть протянет, пусть простуда накинет удавку и кашлем вывернет прокуренные лёгкие. — И чем же я себя выдал? — Господи, ты вообще знаешь, как ты на него смотришь? И что у тебя на лице творилось, когда ты смотрел по новостям эту чёртову стрельбу? Яку скептично кривится — и с перечисленных доводов, и с непривычной проницательности, с которой даже неловко. Хочется возразить, наплести чепухи про “мы всего лишь друзья” и “да любой нормальный человек испугается за коллегу по работе”, но отмазываться после случившегося будет как минимум глуповато. — С каких пор ты стал обращать внимание на такие вещи? — С тех пор, как понял, что вы живёте вместе. — Да с чего ты взял? — Ты правда думал, что я поверю, что постоянно натыкаюсь на него у тебя дома совершенно случайно? — Ну всякое бывает! — И даже в два часа ночи он у тебя в гостях сидит? — Когда это он у меня в два часа ночи торчал? — Когда я привозил тебе сома. — Откуда ты знаешь, что он был у меня дома, я же сам к тебе спустился? — Он вышел на балкон. — Какой балк… — Яку запинается и трёт переносицу. — Ясно, он выперся посмотреть на сома, — он тяжело вздыхает, отгоняя порыв выругаться. — Конечно, чему я удивляюсь. — Ну и ещё я как-то заходил помыть руки и увидел у тебя в ванной две зубные щётки. У Яку с их разговора весёлый ступор — он и в оцепенении, но и как будто на фоне шарик сдувается с дурацким звуком, отчего смешно и хочется просунуть в окно голову и прищемить себе шею. У Яку-старшего теперь явно другая забава — хулиганисто курить прямо в кабинете и наблюдать, как до сына потешно доходит, какой он палевный идиот. — Лев хороший, — говорит он вдруг — неясно, кого больше из них двоих успокаивая. — Нет, пап, Лев тупой, он даже не запер дверь. В этот раз смешок позволяют себе оба. Яку всё ещё как во сне — нелепейшем таком, в смешном колпачке курит на краю бездны и с задорным свистом пинает в черноту камешки. В кармане пару раз гудит телефон, Лев наверняка там с ума сходит и в сообщениях наводит панику, параллельно по связям пытаясь выбить им двоим фальшивые паспорта для побега. Яку его успокоит — когда успокоится сам и осознает. А сейчас спасает скользнувший в окно ветер под обоюдное позволяющее всё обдумать молчание. — Ну расскажи. — Да ты сдурел, это конфиденциальная информация, пошёл ты в жопу. Лев дует гримасу обиженного детсадовца, берёт с ближайшей полки рулон ватмана и поддевает стоящего поодаль Яку. — Ну скажи-и-и. — Соси лапшу, — Яку небрежно отбивает рулон и с усмешкой скрещивает руки, довольный собой. — Ну я хочу знать, сколько всего у Кенмы денег, — Лев отбрасывает ватман на пол и дальше наматывает лапшу на палочки. — Мало ли, что ты там хочешь. — Ну ты же его персональный менеджер. — И знаешь, что это означает? — Что тебе известны секретики? — Что я не должен распёздывать всем вокруг о вкладах моего клиента, так что уткни свою любопытную морду в лапшу и не лезь не в своё дело. Лев хмурится — Яку поправляет ему чёлку, смягчая грубость, и в ответ только смешно бурчат и смиренно ковыряют палочками заваренный обед. — Хорошо Кенма всё-таки устроился. — Ну ещё бы, — Яку выуживает из открытого ящика йо-йо — какого хлама только нет в этой каморке. — Кенма знает, как заработать деньги, а я знаю, как их не проебать. — А Куроо? — А Куроо — просто мужик в шляпе, который орёт посреди пустыни и не понимает, что происходит. Лев хрюкает, и с него вдруг накрывает беспричинным уютом и правильностью такой, что хочется от неверия взвыть. Вот он сидит в этой полутёмной комнатке, в которой вечно лень включать свет, и нравится больше с тусклым сплетённым паутиной лучом сквозь заставленное окно и с незримой завесой от чужих голосов. А вечером он никуда не денется, и с тем, кто когда-то уходил по диагонали на другую сторону перекрёстка и выпадал из зоны видимости до следующего утра, теперь идти до дома, оставаться с ним в поздние цифры на циферблате и даже за полночь, накрываться с ним тенями до трелей будильника, чтобы из сна рывком в него сразу же — замкнутый круг, замкнутый мир, замкнутое счастье на оголённых по краям проводах. — Хочу пасту на ужин сделать, — Яку ловит в ладонь закрутившийся с пола йо-йо и задумчиво прищуривается. — Как тебе, норм? Лев с хлюпаньем тянет лапшу и молча показывает большой палец. — Свечи будем зажигать? — спрашивает он, прожевав. — Хочешь, чтобы опять занавеска загорелась? — Ну я не буду в этот раз ронять свечу. — Да что ты. — Точнее, ронять тебя на стол, чтобы упала свеча. — Ты дикий, тебя кормить надо в хлеву. — Зато в хлеву тебя можно ронять и ничего не бояться. — Не расслабляйся, ты должен бояться меня всегда. Лев ухмыляется, не боясь никого и ничего. Мальчик с атрофированным инстинктом самосохранения, безмозглость напускная и очаровательная, дурь родная и впаянная. Этот сумасшедший однажды кинулся под машины подбирать выкатившегося на дорогу котёнка — визг тормозов, сигналки на перебой и ругань какого-то высунувшегося из окна мужика, и Лев посреди этого счастливый держал в одной руке мяукающий комок, а Яку был уверен, что за секунды обзавёлся сединой. Реальность пробирается посторонними шумами в щель закрытой двери, зазывая обратно, и Яку нехотя кладёт йо-йо обратно в покосившийся ящик, пытается закрыть, но безуспешно. — Ладно, ты жуй, а я пойду. — Да ну куда, посиди со мной. — У меня обед давно уже закончился, а я тут с тобой тусуюсь, это уже даже для меня наглость. — Ну и будем сидеть тут вдвоём наглые и гадкие. — Нет, давай будем сидеть гадкие в разных помещениях и приятно проводить время порознь. — Вредина, ты ж меня обожаешь. — Штаны вон заляпал, поросёнок, — Яку смахивает с чужого колена макаронину и чмокает Льва в щёку. — Всё, ушёл я. Лев вслед разочарованно мычит — Яку оставляет его хныканья за дверью и идёт в общий зал. Привычная толкучка, люди с обедов по диванчикам и у стендов с брошюрами, сменяющиеся на табло цифры и перекличка объявленных номеров электронных талонов. — Яку-семпай! — зовёт из-за стойки новенькая Аока-чан, покачивает поднятой рукой и неловко убирает её за голову. — Можете подойти, пожалуйста? Яку отвечает кивком и идёт на помощь — Аока вежливо отъезжает на стуле в сторонку, освобождая место. Технопрогресс и светлое будущее, а долбанная программа виснет каждую третью смену, устраивая и без того перепуганной новенькой апокалипсис на рабочем месте. — Ты представь, что тут будет твориться, когда нам будут переустанавливать всю операционку, — подхрюкивает рядом с принтером Маэда, заправляя болтающийся кончик галстука в нагрудный карман. — Не представляю, поэтому предусмотрительно свалю в отпуск, — отзывается Яку, нависает над компьютером и щелчками мышки разгоняет всплывшие окна о сбое. Маэда ворчит себе под нос и похлопывает принтер по боку, призывая начать соображать и распечатать ему уже этот несчастный акт сверки. Яку утыкается в экран, вводит заново пароли и подпирает рукой щёку, поглядывает на вошедших в зал людей, замечает мимолётно — двое мужчин, оба в чёрных толстовках с капюшоном и в чёрных медицинских масках, останавливаются у колонны и ставят на пол большие спортивные сумки. А затем расстёгивают толстовки и рывком вынимают пистолеты. — Внимание, никаких резких движений! — командует первый — голос срывается, пистолет в сцепленных руках дёргается из стороны в сторону по отшатывающейся толпе. — Всем встать в центр зала, опуститься на колени и держать руки за головой! Второй грабитель стреляет по камерам наблюдения — зал взрывается криками. Аока с визгом прячется за стул, а Яку ошарашенно смотрит на открывшиеся под распахнутыми толстовками провода — мелькающие синие огоньки, стеклянные колбы и скрутки, изолента и небрежно обмотанные скотчем коробочки. Незнакомцы угрожают не только пистолетами, но и навешанной на них взрывчаткой. Яку на фоне выстрелов стоит за стойкой неподвижно, не сводя взгляд с проводов, скользит ладонью под стол и нащупывает тревожную кнопку, пока испарина холодит висок. — Все в центр зала, быстро! — преступник размахивает пистолетом, сгоняя испуганных людей на середину приёмной, мечется взглядом по работникам банка и выцепляет среди них Ивату. — Запри все двери, чтобы никто больше сюда не вошёл! А ты! — он наводит пистолет на застывшую за кассой Аоку. — Стой там, где стоишь! Аока-чан застывает на месте даже без угроз и впивается в стол побелевшими пальцами. Яку дёргается в её сторону, но его отпихивает из-за стойки второй преступник и утыкает в спину пистолет, чтобы поторапливался. Ивата озирается в немой растерянности и бежит с пультом опускать защитные жалюзи. Маэда со сложенными за головой руками опускается на пол и попутно успокаивает двух оказавшихся рядом посетительниц, уберегая их от панического срыва. Яку пока всеобщего ужаса не разделяет. Внезапно ударивший в голову похуизм прибавляет такого небывалого бесстрашия, что он даже умудряется отправить Льву сообщение — незаметно и не глядя толком в экран. не высовывайся — Ты не понял?! — рявкают над ухом, пока он ловко успевает спрятать телефон обратно в карман. — Руки за голову, я сказал! — Да-да, — Яку раздражённо закатывает глаза, прижимает ладони к затылку и опускает под прицелом голову. Творящаяся вокруг суета, причитания и редкие всхлипы, сбивающиеся в кучу невинные люди и психически неуравновешенные грабители-подрывники — происходящее накрывает бредовостью и лишь отдалённо осознанием угрозы жизни, и Яку бросает секундный взгляд на дверь служебного помещения. И проклинает всё на свете, потому что долбанная дверь открывается, и в зал выходит Лев, тут же обращая на себя взгляды присутствующих. Они так и смотрят друг на друга — Яку на коленях и с приставленным к голове пистолетом — приветик, а я тут довыёбывался — и Лев, наверняка в мыслях его яростно матерящий и медленно идущий мимо замерших шокированных заложников. Один из грабителей перенаправляет пистолет на него, поторапливая и явно с каждой секундой всё больше выходя из себя. Лев не перечит и даже не смотрит на преступника, молча садится на пол рядом с Яку, убеждается вблизи, что тот в порядке, и только теперь отводит взгляд. Преступник отходит проверить остальных, а у Яку снова эти сомнения — не мерещится ли ему Лев, действительно что ли всё-таки без мозгов. — Какая часть во фразе “не высовывайся” тебе вечно непонятна? — спрашивает Яку срывающимся шёпотом, хотя хочется проораться до хрипоты. — Та, где я должен бросить тебя одного, — не глядя отвечает Лев и в притворном послушании складывает руки за голову. Яку наблюдает за ним как в накуренном мареве — господи, зачем ты выперся, почему не мог просто затихнуть и хлюпать в темноте своей дурацкой лапшой. — Спасибо, что хоть не ворвался спасать и ловить пулю в лоб. — Я собирался так сделать, но понял, что ты меня отругаешь. Яку едва сдерживается, чтобы не хохотнуть — больное веселье распаляют очертания маячащего пистолета и задорно бегающие в проводках взрывчатки огоньки. Грабители тем временем разделяются — первый обводит пистолетом рассевшуюся по полу толпу, второй отходит назад к стойкам, целится в оставшуюся за кассой Аоку и перекидывает ей раскрытую спортивную сумку, чтобы складывала в неё деньги. Яку фыркает с банальности сценария, мысленно чертыхается и пророчит бедной новенькой инфаркт или нервный срыв, закусывает щёку и уже не рискует выделываться. Прежнее шальное бесстрашие куда-то улетучивается, больше не хочется фокусничать и прыскать под дулом пистолета — присутствие Льва отрезвило похлеще удара по затылку, и если сам он ещё может сдуреть и вытворить нечто геройское и идиотское одновременно, то подвергать угрозе того, кто сейчас рядом, он точно не намерен. Пока преступник стоит у кассы, его напарник продолжает следить за поведением заложников, в любой момент готовый нацелиться на любого из толпы и пресечь малейшую возню. Бледная Аока-чан дрожащими руками укладывает пачки денег в сумку — намеренно медленно, стараясь игнорировать удерживающий её прицел и периодически испуганно поглядывая на Яку. — А теперь ведёшь меня к хранилищу, поняла? — обрывают её новым приказом, стаскивая со стойки наполненную сумку. Аока дёргается и застывает в попытке пробить немой ступор и выговорить хоть слово. — Она новый сотрудник, у неё нет ещё доступа к хранилищу, — вмешивается со своего места Яку, за что Лев пихает его согнутым локтем. Грабитель резко оборачивается — Яку чувствует, как напрягается рядом Лев, и только с этого ловит затылком мурашки — хмурится раздражённо и подходит чуть ближе — нависшая тень от капюшона и сканирующий прищур по контуру маски. — А у кого есть? — У меня, — Яку осекается, ответив одновременно с Иватой, и бросает на неё недоумевающий взгляд. Ивата проходит под прицелами к стойке — ещё один акт отчаянного геройства — и молча меняется с Аокой местами. Растерянную Аоку грубо толкают к людям в зале, не видя больше в ней полезности, но она даже не реагирует, как под гипнозом опускается на пол и складывает за голову руки, смотря на Ивату в кричащем непонимании. Преступники обмениваются короткими взглядами, и первый уходит с Иватой в хранилище, пока второй остаётся стеречь заложников. Яку беспомощно сжимает на затылке кулаки и хочет рычать. — Пистолет всё ещё при мне, — говорит вдруг Лев — скользящий по краю уха шёпот, вынужденно сбавленная громкость и непривычное стекло по зрачкам. Среди заложников начинает реветь ребёнок — нарастающей скрипучей резью по ушам, как в очереди в больнице, надрывается под безуспешные укачивания до смерти перепуганной мамаши. — Заткни его! — требует грабитель, своим криком только усиливая испуганный плач. Частично Яку с требованием согласен, но, с другой стороны, без перекрывающего их ора они не смогут со Львом незаметно переговариваться. Одна надежда только на то, что бешеный порыв не заставит привести бомбу в действие. — Время пострелять, — Лев глупо лыбится, не унимаясь. — Даже не вздумай, — Яку злится, что нельзя говорить во весь голос и тем более нельзя поднять руку для подзатыльника. — Надо просто выждать удобный момент, — Лев как будто не слушает, следя взглядом за передвижениями преступника. — Правда, есть вероятность попасть по взрывчатке, либо он успеет её активировать, ну или выстрелит первым, — Лев замолкает, чтобы не привлечь внимание разговорами. — Поэтому стрелять надо сразу в голову и убить одним выстрелом. — Не страдай хуетой, — шипит на него Яку и опасливо оглядывается. — Не забывай, что у нас есть ещё второй, который тоже может подорвать нас тут всех или застрелить Ивату. — И что, на жопе ровно сидеть? — Я успел вызвать полицию. Просто ждём их приезда и не дёргаемся. — Какой тогда во мне смысл вообще? — А какой смысл в твоей простреленной башке? Всё, ждём полицию. Без глупостей. Лев с неохотой соглашается — с виду оставляет безумную затею, но мысленно наверняка бурчит и корит себя за неспособность что-то сделать. Сделать сейчас что-то всё равно нельзя — бессмысленно просто кидаться с пистолетом на пистолет, рискуя нарваться либо на пулю, либо на взрывную волну, да ещё стать первым убитым, после которого преступникам уже нечего будет терять, и ничто не помешает им окончательно слететь с катушек и начать отстреливать остальных заложников. Оставшийся в зале грабитель отходит к окнам проверить обстановку снаружи. Время как назло будто даже не сдвигается — попалось в прошитые эхом стены и бьётся о стеклянные перегородки, затишье вакуумное и продолжающий подвывать беспокойный ребёнок. Бездействие становится невыносимым, и отложенные поначалу глупости снова начинают безрассудно лезть в голову. — А вдруг кнопка не сработала, — Лев усугубляет дело и опять нашёптывает панику — липкую такую и заразную. — И никто на самом деле к нам не едет. Яку хочет его пнуть и боится признать, что тоже побаивается — вдруг не сработало, вдруг неисправна, вдруг просто весь мир решил не вмешиваться и бросить их неудачливую кучку на произвол судьбы. Ожидание проезжается по нервам не только им двоим. Какой-то парень подскакивает и дёргается с места — то ли непродуманный план побега, то ли просто приступ паники. Грабитель тут же реагирует выстрелом — под прокатившиеся вскрики в полуметре от храбреца разлетается горшок с декоративной пальмой, а сам парень падает обратно на пол, прикрывая руками голову. Яку невольно отшатывается назад — сидящий рядом Лев хватает его под руку и удерживает на весу. — Если у нас не останется выбора, — Яку медленно оборачивается, чтобы резкими движениями не вызвать у стрелка новый припадок. — То стрелять в него буду я. — С какой это радости? — Я не хочу, чтобы это делал ты. — Я ношу оружие, я готов убивать людей. — Но я не хочу, чтобы ты убивал. — Закрой рот. Яку давится возмущённым вдохом, но больше не лезет — у Льва тоже бывают взгляды, после которых любой спор обрывается. Очередная минута проезжается-спотыкается по кругу впивающейся секундной стрелкой — мучительно медленно и тиканьем иллюзорной бомбы в висках. — Как думаешь, зачем им столько денег? — Лев решает беззаботно отвлечься разговорами, чтобы не тянуло сорваться в пальбу. — Я бы предположил, что они банально влезли в долги, но ты же хочешь безумных теорий, верно? — Да-да-а, типа ну что они строят ракету, например. — Что за срочный побег с планеты, что они аж пошли на ограбление банка? — Не знаю, может, тоже целовались и попались бате, но только у них всё не так гладко прошло, как у тебя. — Ну конечно, давай начнём их жалеть ещё, стокгольмский синдром всяко разрядит нам тут обстановку. — А на что бы ты потратил столько денег? — Я? Накупил бы кучу садовых гномов. — Чего? — Гномы садовые, они прикольные и нравятся мне. — Но… Но у нас даже сада для них нет? — И что? Я бы выделил им отдельную комнату. Вот так открываешь дверь — а на тебя толпа гномов смотрит. — У тебя крыша поехала из-за стресса? — Хочу армию гномов, что в этом сумасшедшего? — А ты будешь у них верховным гномом? — Щас допиздишься и таки пойдёшь в жопу пулю ловить. Нервы всё же сдают — нездоровое спокойствие по швам, руки и колени ломит, хочется закинуть голову и выдохнуть в потолок припадочным хохотком. У Яку вот вообще вопросов нет, откуда Лев такой бесстрашный и безмозглый — есть, мать его, у кого учиться. — Мда, а в Гинтаме ограбление банка куда веселее прошло, — с досадой вспоминает он. — Да уж, у нас так эпично не получится, — усмехается Лев на грани слышимости. — Хотя думаю, ты вполне мог бы взять главенство над бандой. — Над бандой смог бы без проблем, но не над психом с бомбой, — Яку с придури не замечает, как начинает говорить громче. — И если мы здесь погибнем, то больше никогда не сможем пересматривать Гинтаму, кошмар. — Эй, заткнулись, вы двое! — грабитель кидается на явно перешедший грани дозволенного шёпот, и снова у лица мельтешит пистолет, и огоньки в проводках перед глазами близко-близко-беготня-мигание-одно неверное движение и мы все взлетим на воздух. У Яку проносится дурной внутренний смешок, что его сейчас хотят застрелить за обсуждение аниме — достойная смерть, Куроо точно оборжётся. Лев наклоняется вбок и загораживает Яку собой, лезет прямо под дуло и даже не моргает. Осознание бьёт запоздало и так откровенно в своей правде — есть риск погибнуть прямо сейчас, одному на глазах второго или сразу вместе, и игнорируемый страх наконец-то оплетает и распускается ледяным ознобом под кожей, впиваясь иглами в немеющие кончики пальцев. Грабитель держит их обоих на сведённом мелкой дрожью прицеле, плюётся руганью и возвращается к окнам. Яку осторожно берёт Льва под локоть, кладёт руку на сгиб и сжимает пальцы. — Слушай, — Яку с себя самому тошно, потому что меньше всего сейчас хочется разыгрывать сентиментальные сцены, но ещё меньше хочется промолчать, пока есть возможность. — Хрен его знает, но если вдруг нас убьют… — То ты должен знать, что я тебя люблю, — Лев его трагичное и прощальное обрывает улыбкой — ребячьей и тёплой, весна и сакура на повторе даже сейчас. — А ты — меня, верно? Яку беспомощно прикусывает губу — возможность выговориться всё-таки ускользает — и агрессивно кивает, будто сила кивков заменит громкость непроизнесённого. Мир возвращается в подобие движения, когда второй преступник наконец-то возвращается из хранилища с набитой деньгами сумкой и с сопровождающей его Иватой, грозит ей снова пистолетом и жестом велит идти освобождать выход — та пустыми глазами мажет по толпе, быстрым шагом направляется к дверям и поднимает роллеты. Преступники торопливо пересекают зал, останавливаются у выхода и смотрят на Ивату пару секунд — последние раздумья, неопределённое что-то и мечущееся. В итоге один сигналит другому дёрганным жестом руки, будто отговаривая, и оба с награбленным покидают банк. Тишина стянутая, будто в неё не верится, будто в беззвучных секундах спрятался подвох — а затем снаружи раздаются выстрелы. Кто-то в зале кричит, люди прикрывают руками головы и прячут в ладонях лица, кто-то осторожно привстаёт и пытается разглядеть творящееся на улице. Яку кажется, что по-настоящему вдыхает он только сейчас — опускает затёкшие руки и обессиленно роняет голову Льву на плечо. — Какое-то непродуманное ограбление, я считаю, — изрекает Яку философски и сквозь выдыхаемый дым разглядывает подкрашенные ржавчиной облака. Лев рядом насмешливо фыркает. Они сидят на скамейке поодаль от жужжащего многолюдья — полиция, скорая, репортёры — поглядывают безучастно и соприкасаются плечами, можно отодвинуться, но Яку не хочет ни в коем случае. — Что, недостаточно впечатляюще для тебя? — Оно в косяках всё. Да и уходить им надо было с заложником, чтобы полиция не смогла открыть по ним огонь, — Яку заранее раздражённо щурится при виде крутящегося неподалёку полицейского, но тот передумывает к ним подходить, и Яку облегчённо выдыхает — давать одни и те же показания нет ни сил, ни желания. — И на Ивату они посмотрели в последний момент как-то странно — обдумывали, наверное, брать ли её с собой для прикрытия или не тратить время и сбежать только вдвоём. — Ну вот бы вышел и показал им, как надо правильно грабить банки, что ж ты так. — Да вот реально, всему всех учить надо. Тревожная кнопка всё-таки сработала — полиция прибыла на вызов и ожидала грабителей снаружи. Брать здание штурмом отказались сразу во избежание жертв среди заложников, полицейские перекрыли территорию вокруг банка и заняли позиции, скрыв подальше служебные машины и не светясь, готовые начать перестрелку в момент, когда преступники переступят последнюю ступеньку главного крыльца. — И всё же как раз-таки из-за их необдуманности и шизы у нас у всех и был риск погибнуть, — Яку докуривает, тянется до урны выкинуть окурок и жмётся обратно к плечу. — Они ебанутые, они вроде и хотели выйти из всей этой затеи живыми, а вроде и плевать они хотели. Вот такие отчаянные и суицидальные бедолаги. — Да, — отзывается Лев, мазнув взглядом по забитой парковке. — Только не понимаю, почему ты ведёшь себя так же. — Как? — Будто тебе тоже нечего терять. Яку молча проглатывает упрёк и ответное уколовшее и поворачивает голову. Взгляд не ловит, потому что Лев всё разглядывает что-то в стороне, за парковкой или дальше, по этажам ввысь и за кромку подсвеченных крыш. Солнце — иглой сквозь натянутые облака — рисует его так красиво, так по-родному, так не оторваться. Но Яку не отвлекается — шлёт Суге сообщения, обрывочно рассказывая о случившемся и завершая подкалывающим “уверен, на такой случай у тебя точно не готов мем”. Сообщения читаются, но ответ пока так и не приходит — видимо, даже для Суги это шокирующая ситуация. Вариант написать Куроо отмёлся сразу, пусть человек лучше узнает про нападение из новостей и смешно сойдёт с ума у Кенмы на глазах. Суга спустя пару минут отвечает растерянным лицом Шрека — ненадоедающая классика — с приделанной подписью “когда хотел пошутить другу про его погибшего в перестрелке парня, но друг тоже погиб в перестрелке”. Яку зажимает рот, давя смешок, сгибается пополам, сдерживая рвущийся смех, вскидывается резко и задирает голову, задыхаясь от хохота, смеётся почти до истерики, до выступивших слёз и до рези в лёгких. Небо делает скачок и уплывает за спину, смешное и бессмысленное, небрежно разлитое солнце по самому краю, и ветер оглаживает затылок незримой ладонью. — Чш-ш-ш, ну ты чего, щас увезут на скорой нас, — Лев пугается его резких перепадов настроения, подозревая, что у него срыв после пережитого, ловит Яку в объятия и успокаивающе укачивает, глуша его нездоровый смех. Яку выдёргивает из пачки ещё одну сигарету и снова закуривает на расшатанном хохотке, выдыхает в голос, прикусывает губы и смеётся уже беззвучно, прикрывает глаза, чтобы дым накрыл, а руки убаюкали, чтобы отпустило подорванное в голове, но не спасительное объятие. — Вот приедем домой, и как начну сразу пасту готовить. — Обязательно, — Лев к чертям шлёт привлечённые взгляды и целует Яку в висок. — И гномов тебе накупим. — Полчище гномов, Лев, чтобы по всему дому стояли, в каждом углу и на каждой полке. — Несомненно. К банку подъезжает отцовская машина — Яку апатично смотрит на мелькнувшие номера, слушает хлопок двери и двойной писк отозвавшейся сигнализации. Отец только с вокзала — из Киото поездом, телефон наверняка оборвало звонками, а вагонные телевизоры крутили по кругу тревожные сообщения о захвате. Он останавливается напротив скамейки — без слов, без видимой паники, но всё читается по глазам, и повязанный неуклюже и явно в спешке шарф как отдельный штрих отшумевшей тревоги. Лев настороженно молчит, Яку в его руках приветственно выпускает дым. Яку-старший подходит ближе, наклоняется и обнимает порывисто обоих — Лев растерянно замирает, боясь пошевельнуться, а Яку подбадривающе похлопывает по спине. — Слава богу, с вами всё в порядке. — Да ладно, с кем не бывает, — отфыркивается Яку и перекидывает руку, затягиваясь через отцовское плечо. Яку-сан отстраняется, неловко покашливает и треплет обоим макушки, кивает самому себе, удостоверившийся, что сын буквально остаётся в надёжных руках, и уходит увидеться с остальными работниками. — А мы точно в порядке? — уточняет Лев. — Не-а, — весело отзывается Яку, вертит запястьем, выписывая неопределённые узоры, и кладёт руку Льву на колено, сцепляясь для надёжности и устало улыбаясь. — Но мы прикольные такие, я нас даже люблю. Лев видит, что Яку успокаивается, и сам тоже — улыбка без кривизны, прищур тёплый из-под упавшей чёлки и пойманный воротником куртки ветер. Они сидят так ещё минуты без подсчёта, на застывшем перекуре и в одинаковом направлении взглядов, ловящих на радужку отблески пробивающегося солнца. Чтобы позже вместе вернуться домой.