truth gonna hurt you.

Я точно не знаю, как начинаются истории других людей. Да и, впрочем, зачем мне это? Это же не мое досье, никому не интересно, как переливаются мои каштановые волосы, ведь тут все просто запоминают лоснящееся тело в красном софите. Тут вместо голубых глаз заметят лишь то, что ты плохо работаешь, что кто-то кинул на сцену сотню, что ты остановился. Ты словно в кукольном домике, из которого ты видишь выход, даже вроде бы направляешься к нему, но почему-то ничего снова не получается. Выход есть, но чаще всего ты все равно возвращаешься. Я всегда возвращаюсь. Я не заканчивала университеты, не была маминой или папиной пай-девочкой, никто у меня даже не умирал, так что никакой грустной предыстории не будет. Мне не нужна жалость, ведь в моей профессии и так ее хватает со стороны родственников, друзей и знакомых. Знаете, что делают люди, когда им что-то не нужно? Избавляются. Я избавилась тоже. Поэтому из моего круга общения осталась мама, которой я звоню раз в месяц, чтобы знать, что она жива, и все. Мне хватает, ведь мне тут этого достаточно. Это прекрасно, когда тебя все видят, но не знают. Видят, но утром могут даже не вспомнить. Ночь забирает всех и возвращает их к своим женам, девушкам, любимым. Даже не хочу представить, с каким видом они возвращаются к ним, как жалко оправдывают свое пьянство и рассказывают, как они здорово провели у друга время, смотря футбол. В их ответах окончательно обычно пропадают отголоски совести. Хотя, в этом городе она давно, как легенда. Сюда не заходят такие люди, тут не бывает тех, у кого все отлично, тех, у кого нет скелета в чулане, тех, кого нет проблем. А какая тогда проблема у меня? Кажется, историю надо начинать не с этого. Ведь кому нравится слушать чужие проблемы? Верно, никому.

***

— Саша, мне кажется, что публика ждет. Ты сегодня гвоздь программы, — мою задумчивость прервал голос одной из моих коллег. Она была, как и все, недоверчивая, загадочная и даже пренебрежительна. Тут нет места дружбе, потому конкуренция была выше. Надо искать дружбу где угодно, но явно не здесь. Тут ей не место, совсем, ведь никому не хотелось слушать историю еще одной бедной девчушки, чья судьба занесла ее в такое место. Я слышала, что людей сегодня было особо много. Шумно, но ничего определенного не слышно. Конечно, ведь тут не разговаривают, тут смотрят, а если говорят, то уже ничего потом не помнят, потому что вслед за запутывающимся языком, следует похмелье утром и участь клерка или наркодиллера. Люди сами делали выбор. Я посмотрела перед выходом на сцену в затертое зеркало, которое было таким грязным, что можно было видеть только свой силуэт. Силуэт, который ничем не отличался от того, что я видела вчера. Все такое же, такое же белье, такие же волосы, такие же глаза. И правда, зачем в этом зеркале видеть что-то большее, чем просто силуэт, если больше ни на что никто смотреть не будет. Я люблю сцену за то, что на ней есть эти софиты, которые слепят всех, кроме тебя. Ты стоишь на сцене и никого не видишь, фактически. Потому что не хочешь, что-то видеть. Ты крутишься вокруг шеста, а если нечаянно ударяешься ребрами, то никто не заметит. Завтра же новая смена, придется быть уже с синяком на боку. Но никто не замечает обычно. Я видела летевшие деньги на сцену, которые неспешно выкидывала за ширму каблуком, я слышала свист, слышала, что кто-то кричал у бара, умоляя бармена налить в долг. Я чувствовала, что здание дрожит, от того, что твориться здесь в туалетах и красных комнатах. Я слышала запах травы, хотя его наверняка не было слышно. Просто я знала, что тут она есть, как и меф, как и остальная синтетическая дрянь. Мне было все равно.

***

Я посмотрела в сторону столика, который обычно никто не занимал. За ним сидел какой-то человек неприметного вида, но я не всматривалась, кто именно. Мне стало интересно сначала, но знала, что люди, которые здесь показывают интерес имеют два пути — или в туалет, или в могилу. Поэтому я отвела взгляд и вновь смотрела в пустоту. Ноги и руки начинали отказывать, но люди свистели и хотели еще. Усталость начинала перетекать в боль, но было рано еще. Тут это правило: не останавливайся, кради телом все, пока кошельки не останутся пусты. Я вновь взглянула в сторону столика и увидела глаза, которые мониторили каждое мое движение сквозь очки. Сквозь темные очки, которые были через пару секунд опущены на край столика. Его глаза заметно блеснули. Он ухмыльнулся, зная, что я посмотрела, и меня передернуло. Время покидать сцену за мерзкой бархаткой занавеской. Смена была окончена.