Море пело нам песни, укрывая волнами

— С Вас сыпется песок. — Очень остроумно, Нико Робин. — Едва ли, — спокойно отвечает Робин, всё так же не открывая глаз. А потом — Крокодайл никогда не признается, что заметил, что задержал дыхание, — улыбается. — Дело в том, что с меня тоже. — Займись работой, глупая женщина, — фыркает босс, убирая руки от её тела. Пока Робин одевается и стоит к нему спиной, Крокодайл подносит ладонь в лицу. И снова, как уже было не раз, кожа вдоль и поперёк пахнет свежевырванными цветами. Раньше его это злило. Пришедшему на это место новому чувству он пока что наименования решил не давать. — Я не глупа, сэр, — с вежливой отстранённостью улыбается ему женщина, а в глазах у неё стынет ад и прячет маленькие острые зубы демон. — Но Вы можете обманываться, сколько потребуется. Только не забывайте платить. И уходит. Дверь открывается зачарованной дюжиной рук, мрак за ней крадёт синий взгляд через плечо и змеями вплетается в кожу. На Робин — ситцевый халат молочно-розового цвета и десяток синяков с сотней царапин. Крокодилы, может, метят территорию как-то иначе, но Крокодайл постоянно Робин покусывал. Как будто собирался съесть или напугать. А она не предлагала остановиться, не запрещала причинять себе боль. Никому и никогда. Она совсем, до крайности абсурда, его не боялась. Но ещё Робин не позволяла себя целовать, и Крокодайл тайно ненавидел тех, кому эти поцелуи доставались или могли достаться. Может, поэтому и клацал зубами, соря на кожу песком. Тогда её царапины воспалялись и выглядели болезненно, но Робин всё равно улыбалась. И в этом хотелось искать смысл, которого никогда и быть не могло. Крокодайл, так и не отобрав от лица пальцев с её запахом, отмер, фыркая, и завалился спиной на всё ещё тёплую постель. У Нико Робин в глазах лёд и тонут острова, но тело — тело этой женщины — в его руках было таким же тёплым, как тело любой другой. Только вплоть до последнего прикосновения, до случайно вырвавшегося хрипа — в каждом вздохе или взгляде — холодность, которую не растопить. Может, Крокодайл потащил её с собой в пустыню потому, что надеялся отогреть что-то внутри грудной клетки. Пока не грелось. Робин улыбалась, сдерживалась, иногда — всегда в меру — огрызалась. Но никого не пускала близко, даже приглашая в постель. Хотя Крокодайла не приглашали, он сам пришёл и взял — мелочи вроде переговоров его не интересовали. В конце концов — партнёрство подразумевает множество нюансов. Его нюансом стала Робин. Лёд в глазах всё так же был на месте, тело, заставлявшее даже жар пустыни уступать — тоже. Крокодайл прошёлся пальцами по собственным губам, закрыв глаза. Вздохнул. Цветы не выживают в пустыне. Цветы в ней гибнут. Если Робин найдёт себе оазис — Крокодайл иссушит его до дна. Но цветы — сорняки — прорастут снова, — подумалось сэру. — Ты ведь умная женщина, Нико Робин. Настоящим глупцом тут был только Крокодайл.