Крестный сын

Так Катце пришлось углубиться в изучение обширной политической паутины планет системы Глан, опасной и запутанной, как и любая политика. Теперь он штудировал углубленный курс истории различных миров, философии, межпланетного права и экономики, основ межпланетной безопасности, политологии, психологии человеческой и инопланетной, этики, теории межпланетных отношений, многочисленные и запутанные схемы взаимосвязей сотен существующий и распавшихся союзов, прогнозы различных политиков и дипломатов, информацию, доставляемую сетью внутреннего и внешнего шпионажа… Он изучал черные кабинеты государств-планет, ту шифрованную переписку, понимание содержимого которой означало проникновение в сердцевину самых мрачных и грязных интриг теневой политики, без которой невозможна никакая дипломатия. В этих темных крысиных ходах он, порой, не усматривал ни начала, ни конца, не понимая где же тут голова, а где хвост. И так продолжалось до тех пор, пока он, довольно быстро, не уяснил – кроме теневой политики государств есть еще одна – куда более гадкая и отвратительная. И двигалась она не секретными кабинетами, а отдельными личностями, цель которых была одна – собственное благополучие. У шестнадцатилетнего мальчишки поначалу просто в голове не укладывалось, как можно было толкать свою страну и народ в ней в гнилое болото дефолта, в бездонную пропасть голода, в растлевающие объятия безнравственности, разрушающей социальные институты, в рвущие народы на части пасти гражданских смут, в огненный ад войн, и все это во имя личной наживы, удовлетворения ненасытных честолюбия и властолюбия, персональной мести или просто ради личных амбиций… Катце, конечно, знал, что люди по своей сути далеко не подарок, но знал это довольно-таки умозрительно. Теперь же вся отвратительная danse macabre человеческих пороков постепенно разворачивалась перед ним во всей красе. Стяжательство, жажда власти ради власти, без малейшего чувства ответственности за нее, денег ради денег, сластолюбие, беспредельная развращенность, ненависть к тому, кто сильнее, не потому что он мешает тебе, а по самому факту, ползание перед ним на брюхе с тем, чтобы при первой же возможности уничтожить, заняв его место, любовь к интриге ради интриги, отношение к собственным народам, как к перегною, призванному удобрить уродливые сорняки сверхпроцветания избранных единиц. И, благо, были бы эти существа нуждающимися нищими, подыхающими с голода, так нет. Им просто было мало. Всего и всегда. Денег, власти, любовниц и любовников, преклонения, особняков, межпланетных кораблей, изысканной еды, одежды, украшений, влияния, признания окружающими собственного раздутого до безумных пределов эго, ощущения собственно значимости. Счастье если законы, социальное устройство или личная сила отдельных лидеров той или иной системы позволяло хоть как-то сдерживать этих монстров, но стоило данным силам ослабнуть, и они мгновенно разворачивались во всю мощь, ввергая мир вокруг в Апокалипсис большего или меньшего размаха. Кончено, далеко не все политики были таковы, но стоило хоть одному из подобных упырей поднять голову, как они восставали, словно армия мертвецов, поднятая из могил злой силой, начиная пожирать все живое вокруг. Теперь бывший фурнитур куда лучше начал понимать, почему элита и впрямь могла претендовать на звание идеальных людей. Даже не потому что IQ у них был свыше трехсот единиц, не из-за великолепной внешности или сверхскоростного мышления. По сравнению с обычными людьми, пороки и слабости дзинкотаев были милыми шалостями. Жесткая иерархия и главенство Юпитер делало бессмысленной идею борьбы за власть, жажда материальных благ вполне удовлетворялась тем, что давалось им от рождения, да и, как подозревал Катце, была скорее символом статуса, нежели внутренней потребностью. Смешно даже представить, что кому-то из элитников дают взятку или пытаются подложить в постель хорошенькую шлюху. Они не боялись боли, смерти, им было практически чуждо тщеславие, не идущее ни в какое сравнение с человеческим, шантажировать их было нечем, семей и привязанностей они не имели… Намного превосходя интеллектуально и физически обычных людей они просто не стали бы вступать с ними ни в какие сделки даже из чистого презрения. Ну, а если что-то вдруг в их совершенном разуме начинало идти не так – это правилось нейрокоррекцией. Теперь Катце стал еще лучше стал понимать совершенно особенную роль Советника Эма – сторож сторожей он должен был быть абсолютно точным и безошибочным прибором, определяющим грань, выход за которую означал сбой системы и не знать сомнений в его устранении. И, в то же время, он, на примере истории собственной планеты видел, что люди в принципе не способны жить в довольстве и не пытаться взять больше, причем речь шла вовсе не о духовном развитии. Объективно говоря, главенство Юпитер изначально было лучше, справедливей и рациональней чем правительства многих других стран и планет. Но люди решили, что не дело, когда ими управляет компьютер. Речь о том хорошо ими управляют или дурно, не шла. Эмоции чистой воды. Подстрекаемые Федерацией, которой такая ситуация была лишь на руку, они подняли бунт, закончившийся вполне закономерно. Так же как закономерным было предательство их «друзей» внешников. С неумолимой логикой машины Юпитер рассудила, что люди просто не могут жить в мире и довольстве – им нужен страх. Только страх и угроза жесткого наказания способна сдерживать их честолюбивые порывы. Так возникла клоака под названием Керес. Эта помесь борделя и помойки отлично предупреждала всех несогласных непонятно с чем, что стоит десять раз подумать, чем не то чтобы поднимать оружие, а просто открывать рот в порывах сломать систему. Те же, кто остался в Мидасе тоже не вызывали уважения. Катце просто диву давался. Ведь, казалось, если дать людям спокойную жизнь, не отягощенную постоянной необходимостью думать о завтрашнем дне они направят свои силы и энергию на созидание и духовное развитие. Шагнут на новую ступень. Ну хотя бы часть этих людей. Но нет. За все время существования Амой она не породила ни одного человека науки или искусства. Ни одного философа или первооткрывателя. На ней даже отсутствовали высшие учебные заведения, потому что ее обитатели, те, кто имел такую возможность, просто не желали учиться. Поколение за поколением погрязало в плотских утехах: жрало, размножалось, спускало деньги в игорных заведениях, одурманивало себя наркотическими веществами, трахалось со всем, чем можно и нельзя, проявляя в этом вопросе удивительную фантазию, но только в нем. И не порождало взамен ничего. Можно было понять элиту, так пренебрежительно относящуюся к обычным людям, настолько, что они не стеснялись делать из нее живую мебель. Что тут было уважать, если от века в век наблюдаешь одну и ту же картину. Неудивительно, что, сцепившись однажды с организацией они проиграли. Просто потому что в их систему мира не укладывались люди, которые готовы пожертвовать всем, вплоть до жизней, своих и своих собратьев, просто ради принципа и они не знали, как себя вести, столкнувшись с ними. И именно поэтому так сильна была организация, состоящая из людей, которые с одной стороны были признанными гражданами, а с другой – отвергаемые обществом и презираемые всеми. Им было к чему стремиться и чего добиваться, у них был достаточно развитый интеллект, кругозор и набор знаний, намного превышающий таковой у среднего гражданина или монгрела. Конечно и тут не обходилось без внутренней борьбы и попыток «клюнуть ближнего, обосрать нижнего и взлететь наверх», но такие случаи старались выявлять и пресекать. Да и давление общества извне делало свое дело, цементируя этот монолит. Результат был логичен. Именно в это время, задумываясь над вопросами эволюции людей и общества, Катце начал смутно осознавать, что для развития человека необходимы определенные препятствия. Но не вымышленные, а настоящие. И цели более высшие, нежели абсолютная сытость, благополучие и беспрепятственное удовлетворение животных потребностей. В мире, где он жил, материального достатка общество могло достигнуть сравнительно легко, но также легко погрязало в его трясине, останавливаясь в прогрессе. Всю жизнь он вновь и вновь будет возвращаться к этому вопросу и не уставать удивляться, как люди ухитряются являть собой как эталон мерзости и разложения, так и пример поразительной нравственной силы, беспримерного величия души и подвига самопожертвования. А пока он даже рискнул ознакомиться с содержимым любимой книги Консула. Читать не стал – не было времени, но прослушал – то в машине, то во время тренировок, которых стало еще больше. И не мог не согласиться с тем, что со времен автора по крайней мере не изменилось одно: «…о людях в целом можно сказать, что они неблагодарны и непостоянны, склонны к лицемерию и обману, что их отпугивает опасность и влечет нажива». Но, на удивление, не смотря на все эти не самые приятные открытия, новые направления в обучении его захватили не меньше прежних, которые он тоже не забросил. Все эти политические игрища прошлого и настоящего читались как детектив, захватывающий роман, а пытаться спрогнозировать их и смоделировать собственную реакцию так, чтобы она было наиболее оптимальной казалось не менее увлекательным, чем играть на бирже. Он сравнивал собственные решения с решениями наиболее талантливых и знаменитых политически деятелей прошлого и настоящего, стараясь учиться на их примерах или учитывать их ошибки, которые неизбежны даже для самых великих и изощренных умов. И крайне негодовал, что у него гораздо меньше времени на учебу, чем требовалось. Даже с его великолепной памятью и скоростью восприятия информации, он понимал, что категорически не успевает изучить и вникнуть во все что должен. Причина была проста. Хоть он и угадал со своей учетной специальностью – связь, он даже не подозревал род подразделений, куда его отправят. - Ну какого Рагона, Дэни?! – возмущался он на следующий день после визита к главе организации, красной молнией мечась по гостиной от стены к стене, - Ну какого… - он удержался от непечатного выражения, заметив внимательный взгляд Марти, - В боевики меня, что ли, готовят? Так на кой… зачем меня засадили за все эти трактаты?! Ты на меня посмотри – какой из меня универсальный солдат?! Какие отряды специального назначения – там же ребята за два метра, плечами косяки выносят, меня на марше стопчут и не заметят! - Ну, предположим, ты еще не вырос, - невозмутимо заметил Дэни, пряча улыбку, - Или ты думаешь они все туда такими пришли? Сядь, не мельтеши, в глазах рябит. - Не успею я вырасти, - мрачно предсказал Катце, плюхаясь со всей дури на диван, - Загоняют меня до смерти. - Консул не загонял – и там выживешь, - спокойно заметил Марти, - И вообще, чем тебе плохо? Это же мечта большинства наших мальчишек. Элита. На последнем слове Катце отчетливо передернуло. - «Простите, но я не люблю сливаться с обществом», - ядовито процитировал он, - А плохо, в том числе, и тем, что времени на учебу не остается. Если уж другие аргументы для вас ни о чем. - Это все только начало. Азы, - пожал плечами Дэни, - К настоящей учебе, уже с преподавателями, а не по удаленке, приступишь, когда вернешься. А пока… ты что, думаешь, что умнее и опытней тех, кто тебя туда направил? - Нет, конечно, - нехотя буркнул юноша. - Ну так и не возникай. Времени у тебя еще полно. Катце открыл, было, рот, но затем только вздохнул и согласно кивнул. Он не стал передавать наставникам слова Лоренцо о возможном скором конце старика и всем, что было с этим связано, понимая, что разговор этот должен остаться между ними двумя. Он сам должен справиться со всем этим. А как уж он это сделает – только его проблемы. Тут у него помощников нет и не будет.