Его личное солнце

Тони

Паучок задерживался и это не на шутку тревожило. И за это я практически ненавидел себя. За это ожидание, за жалкую надежду на то, что Питер и сегодня попытается проникнуть в Башню. Серьезно, я в эти дни едва ли не мечтал о своей смерти, потому что все это было уж слишком. Меня просто разрывало от всего происходящего, от мешанины эмоций, от противоречий, что жили во мне. Умом я прекрасно понимаю, что поступил верно, когда запретил Питеру появляться в мастерской. Знаю, что нам нельзя видеться и что лучше будет, если Паучку наконец-то надоест долбиться в глухую стену, не получая ответа. Ему будет лучше, если он будет находиться от меня как можно дальше. А вот в душе… Внутри меня разворачивалась полномасштабная война. Потому что где-то там во мне зреет желание открыть Паркеру все двери и впустить его не только в мастерскую, но и в свое сердце. Иногда, в пьяном бреду мне видится то, как мы сидим с Паучком вместе и разговариваем обо всем, начиная от новинки в науке, заканчивая поп-культурой, к которой у карапуза явная тяга. И так от этого… больно. Больно, потому что этого нельзя допустить. Я и так виноват в том, что не догадался, не предусмотрел то, что Питер может захотеть помочь мне. Черт, это же чувачок-паучок с огромной тягой к помощи всем вокруг. Будь я чуть умнее, или, что вероятней, чуть трезвее, я бы не допустил нашей встречи с ним. Не допустил, чтобы он увидел одну из моих панических атак. Это убивало — то, что в его глазах я вдруг стал жалким. Я бы смирился с тем, если бы об этом узнал кто-то другой. Меня даже не сильно расстраивало то, что о моей слабости знают, например, Пеппер. Или Роуди. Но мне не хотелось выглядеть жалким в глазах Паучка. Не хотелось, чтобы восторг потух, сменившись брезгливостью. И нет, я знал, что Питер не будет презирать меня за эту слабость. Но мне все равно было страшно… И это злило. И смущало. И из-за этого я только сильнее злился. То, что я испытал утром, не передать словами. Сначала я почувствовал дикую удовлетворенность от того, что я, наконец-то, провел в кровати больше двух часов. От того, что я выспался и проснулся, к моему удивлению, не от очередного кошмара. А потом я вспомнил. Вспомнил, как в мастерской появился Паучок, как он смело заявил о том, что соскучился. Вспомнил, как меня настиг очередной приступ панической атаки и как мягко Пит меня успокаивал. Вспомнил, как он спал рядом со мной всю ночь и, стоило очередному кошмару появиться, отпугивал его нежными словами и ласковым поглаживанием. Это было подобно взрыву сверхновой — то, что творилось внутри меня. Эмоции, ничем не контролируемые, рвались из меня бурным потоком. Здесь было все: и смущение, и стыд, и благодарность, и страх, и злость, и тоска, и обреченность, и вина. Но больше всего меня испугало другое, всепоглощающее чувство, которое, после долгих размышлений, я решил охарактеризовать как щемящую нежность. Лучше уж так… Затем пришло понимание того, что произошло. Что произошло такое, от чего я всегда бежал, прятался и пытался избежать всеми силами. И я, струсив, отказал Питеру в доступе в мастерскую. Не нужно ему во все это ввязываться. Как минимум потому, что я этого недостоин. Мне хватает и этого жгучего чувства вины за то, что вот так резко выдернул парня из привычного ему окружения, что заставил сражаться с противниками, что во много раз превосходят его по опыту, что ненароком привязал к себе парня, забрал бросил его после всего случившегося. А еще стыдно за то, что желаю того, чего быть не может. Чего я просто не могу допустить. Я понимаю, что нельзя, я испытываю чувство ненависти к себе и все равно мечтаю о том, чтобы Паучок был рядом, чтобы вновь пришел и вновь заставил меня хотя бы ненадолго поверить в то, что все будет хорошо, что он будет рядом. Знаю, мне хочется избавиться от этого убивающего одиночества, хочется почувствовать себя нужным. Ведь, если подумать, то никто никогда не нуждался в нем. Ни родители в детстве, ни друзья в студенческие годы, ни Пеппер с Хэппи, ни команда. Пожалуй, единственный раз, когда я действительно почувствовал себя нужным, было нападение читаури на Нью-Йорк, когда мне пришлось отправлять ракету в космос. Ну и, наверное, пара десятков жизней, что я когда-то спас. Но и это лишь временный эффект. Спас и все, больше не нужен… Какому человеку не хочется почувствовать себя нужным? Я не настолько глуп, чтобы не понимать, что я могу стать тем человеком, в котором нуждается Питер. Но я так же и знаю, что это погубит его. Поэтому мне нужно держаться от него подальше. Хотя бы ближайшее время, потому что сейчас я просто не могу ничего поделать с своими чувствами и желаниями, не могу устоять перед таким необходимым мне человеком, как Пит. И мне оставалось надеяться лишь на одно — на то, что увидев меня таким, Питер уйдет, разочаровавшись. Правда, это не подействовало, и я стал надеяться на то, что Паучку надоест бороться за меня, и он отступит, поняв, что вечно пьяный Тони Старк — это явно не то, в чем он нуждается. Тем более, в этом не было ни слова лжи. И все было хорошо до этого дня. Все было… стабильно. Питер приходил в одно и то же время, все так же пытался достучаться до меня, и все так же уходил ни с чем. Я боялся признаться себе, но мне нравилась эта стабильность. Приятно было, что он не оставлял попыток достучаться. Глупо, да, но каждый раз, когда Пятница оповещала меня о приходе Питера, в душе разливалось приятное тепло. Впрочем, тепло исчезало приходящим на смену ему страхом, что парень больше не придет. Что ему это надоест. И что после этого я останусь один. И вот сегодня Паучок задерживался, и это не на шутку тревожило. И радовало. И злило. И все это раздражало. Я чувствовал себя не взрослым мужчиной, а девочкой-подростком в самый разгар пубертатного периода, когда настроение скакало быстрее, чем я успел осознавать то, что чувствую. Мне то хотелось оттолкнуть Паучка, то впустить, обнять, и никуда не отпускать. Серьезно, это крайне раздражало, потому что, черт, я всегда себя считал уверенным в себе человеком, который всегда знает, что хочет. Видимо, многодневное употребление алкоголя в больших объемах плохо повлияло на меня. — Мистер Старк, мистер Паркер направляется к вам… — начинает Пятница, но я ее привычно перебиваю. — Пятница, ты же знаешь, я не… — Мистеру Паркеру требуется ваша помощь, сэр, — говорит Пятница, а у меня внутри все сжимается от нехороших предчувствий. И все же я, стараясь как можно более непринужденно говорить, спрашиваю ее: — Что с ним? Неужели нужно обработать царапины, которые нанесла ему очередная кошка, когда он снимал ее с очередного дерева? — вопрос почему-то звучит так, будто я говорю это с издевкой, и меня словно обжигает волной затопившего с головой стыда. — Зафиксировано огнестрельное ранение в области плечевого сустава. Требуется медицинское вмешательство. — Что?! — дыхание перехватывает, а в глазах темнеет на несколько мгновений, но я быстро беру себя в руки, — Где он?! — В десяти метрах от вашей мастерской, — отвечает ИскИн, а я уже срываюсь с места. Он практически лежит возле лифта, лишь спиной опираясь о стену. Его взгляд рассеян, но, услышав приближающиеся шаги, он, кажется, концентрируется, и я в следующее мгновение вижу его слабую улыбку. — Пятница, сканирование! — командую я хриплым голосом. Что-то не так. Что-то определенно было не так. Питер, судя по записям с камер и его рассказам, уже не в первый раз получал огнестрельные ранения и такой реакции быть просто не должно. — Обильная потеря крови близка к кровотечению второй степени, пульс нитевидный, замечена значительная интоксикация организма. Смею предположить, что мистер Паркер был отравлен с помощью пули, что до сих пор находится в его организме. Срочно требуется госпитализация и медицинское вмешательство, иначе возможна сильная интоксикация, что приведет к высокой вероятности летального исхода. Нет, нет, нет, нет, только не Паучок, Питер не может умереть. Только не он, только не так, только не сейчас. — Пятница, доктор Хелен Чо в башне? — Да. Сообщить о случившемся? — Да, пусть будет готова, мы через минуту будем. — Мистер Старк? — прошептал побелевшими губами Питер, все так же улыбаясь. — Да, Питер, тише, тебе лучше не говорить сейчас, — произношу я, поднимая паучка и затаскивая его в лифт. Снимаю с себя старую рубашку, накинутую поверх черной майки, и зажимаю ей рану Паучка. На самом деле я не помню ничего из того, что нужно делать при первой помощи. Помню лишь, что в таких случаях нужно зажать рану, чтобы избежать потери крови. Можно ли говорить Паучку, стоит ли ему принять горизонтальное положение — всего этого я не знаю и клянусь сейчас себе, что пройду курс первой помощи, лишь бы с Питером все было хорошо. Вместе с ним и пойдем. Мне остается надеяться лишь на одно — Пятница молчит, а значит, я делаю все правильно, иначе она бы давно уже меня предупредила. — Мне больно, — слабо дернувшись, шепчет Питер, и мое сердце разрывается на части от этих слов. Я думал, что оставаясь в одиночестве, я испытываю боль? О, нет, вот именно сейчас я чувствую настоящую боль — боль от того, что я в любой момент могу потерять Питера, от того, что сейчас он ранен, а я с этим ничего не могу поделать. — Потерпи чуть-чуть, Питер, скоро тебе помогут. — Это… хорошо. А мы потом сможем поговорить? Обещайте мне, что вы больше не будете сбегать от меня, мистер Старк, — шепчет Питер из последних сил. — Обещаю, Паучок. Больше никуда не сбегу от тебя, обещаю.