Вечный март

      Воздух ранней весны так же упоительно прохладен и свеж, как воздух середины осени. Дымка, оплетающая подножья елей и их нижние ветви, походит на утреннюю… Только к полудню она не развеется. Как и вечером, и ночью. Она не развеется никогда — и никогда никого не выпустит. Впустит, впрочем, тоже не всякого, но тот несчастный, которого она сомкнет в утешающих объятиях, уже не вернется на другой берег. Если вообще вспомнит, откуда пришел.       Ефим пока помнит.       Он окунается в белесую мглу и шагает по едва различимой тропе, следуя за шумом реки. Тропу скрывает не мгла, а тень хвойных ветвей, которые почти не пропускают света, отчего туман кажется единственным его источником. Когда Ефим попал сюда впервые, он столько тумана не видел. А когда захотел уйти, то увяз в западне.       Где-то над головой мелькает тень — еще чернее, чем хвойный покров. Ефим вздрагивает и замедляется. Он знает, что в этом лесу не водится зверей или птиц, и потому ворон внушает страх, словно создание из другого мира; словно зловещий дух, который вытравил из своих владений все живое и светлое. Даже солнце. А скоро доберется и до людей.       Ефим ежится; он не видит ворона, но чувствует его присутствие и хищный интерес. И срывается с места — тревога гонит его к самой границе леса. Здесь густые иглы не скрывают и не заглушают Призрачную реку; она так близка, что утягивает душу в неукротимое течение и порабощает ее диким ревом, но далека настолько же непреодолимо. До нее — от силы десять шагов, и Ефим, тяжело дыша, тянет руку к иному берегу, но переступить границу тумана он не способен. Никто не способен, кроме ворона — ведь призрачные цепи прочнее любой стали.       Оба речных берега укрыты снегом, но за границей тумана по-весеннему тепло и по-осеннему свежо.       Глаза слезятся от непривычного света, и Ефим, отнимая руку от горизонта, прикрывается козырьком ладони. Прозрачный дымок исходит и от реки, но он не похож на тот, что бережет покой темного леса; в этом дыму путаются солнечные лучи. Ефим поднимает взгляд все выше и выше, щурясь все больше, но туманная пелена всегда на шаг впереди; она оплетает свет прежде, чем человек успевает в него окунуться, и раздваивает мир.       Каждый клочок про́клятого берега поглощает солнце, теплом которого пользуется вволю, дурманя смятенные умы, пока река несет колыбельную и сонный дым. Этому сну — вечному, беспамятному и безмятежному — не хочется сопротивляться, и веки предательски тяжелеют, наливаясь туманом.       Сзади раздаются шаги, и Ефим трясет головой, отгоняя наваждение.       Лишь тот, кто еще не впал в забытье, помнит о существовании реки за темным лесом.       — Я уже настолько безнадежен, что ты решил пойти без меня?       Лукас прислоняется к соседнему дереву, и Ефим беззлобно фыркает. Еще немного — и он сам бы забыл, как тут оказался, так что кто безнадежен — это еще вопрос.       Лукас и не ждет от Ефима ответа — похоже, он все понимает без слов.       — Что насчет моста?       Ефим вздыхает и качает головой. С такой хрупкой надеждой, которой преисполнен голос Лукаса, стоит обращаться бережно — и молча.       — Ну… В этом тумане все равно ничего не видно, — слабо улыбается Лукас и садится на землю, прислоняясь к стволу. — Может, еще подождем?       И Ефим плюхается рядом. Солнечный луч, справившийся с туманом, беспрепятственно трогает его лицо робким зимним теплом, вспыхивает огнем в рыжей шевелюре и щекочет губы, растягивая их в улыбке.       Они могут и не вернуться на свой берег, но могут на него хотя бы смотреть. Хотя бы пока его помнят.       Теперь они отчаянно цепляются за прошлое, но реку обратно не повернешь.