Серендипность

***

      Минги смотрит на утекающую воду в одном из мотелей прибрежного городка, затем поднимает свой взгляд и – встречается уже со своим отражением, тускло жмурившимся окровавленным глазом. Тихий, благородный звук воды, переплетающейся с алыми нитями собственной крови, успокаивает, чуть заглушает боль во всём теле. На улице – ночь, огромная луна стучится во все окна, проникает сквозь плотные занавесы дешёвой ткани. Минги медленно подносит ладонь к больному глазу, пытается дотронуться – больно. Его форма офицера – испачкана и порвана, в Академию так не пустят, посчитают сумасшедшим, ещё хуже – вызовут родителей. Его вины в происходящем совсем нет, лишь банальное стечение обстоятельств да пара оборванцев, захотевшая нажиться на богатеньком дурачке из другого города, но объяснять это другим людям не хочется, потому что – не поймут, посмеются, потому что все итак знают, что Сон Минги попал на своё место за счёт родительских денег, не способный даже успешно пройти практику по окончанию обучения. Обычно, таких детей оставляют работать в Министерствах – писать отчёты, разговаривать с гражданами, изредка выступать перед толпами на праздниках. Таких детей – много, Минги не один такой, но осознавать собственную никчёмность почему-то больно. Больно – не оправдывать ожидания родителей, терпеть насмешки за своей спиной, плакать в туалетах из-за ровесников, что не хотят с ним даже разговаривать.       Сегодняшний день – провал, завтра уже все будут знать, что ещё одна его практика – завалена напрочь.       Минги хочет в море, его влечет стихия, окутывающая его сомнения каждую ночь. С такими результатами – ему не светит даже работа в Министерстве. Минги ещё раз дотрагивается до опухшего глаза и позволяет себе заплакать. У него совсем нет денег, последние он отдал за съём небольшой комнатки на втором этаже здания.       Он чувствует – боль в нём пульсирует, отдаёт во всё тело, готовая прорвать тонкую кожу в любой момент. Никто его не беспокоит, хотя по тому, что он помнит – заходил в уборную он около часа назад, присматриваемый острым взглядом хозяйки мотеля. Должно быть, все уже спят, думает. Ему интересно, насколько долго ему позволят здесь оставаться, ведь денег, что он давал при въезде сюда, было несколько больше, чем суточная оплата за комнату.       Стены его съёмной комнаты – голубые, при темноте ночи, должно быть, превращающиеся в глубокую синь. Город, в который его занесло, прибрежный, но окна его комнаты выходят на заброшенное футбольное поле. Быть может, имей он в себе чуть больше смелости, он бы смог попросить у хозяйки комнату с видом на море; быть может, его денег даже бы хватило на это. Минги ещё раз смотрит в своё отражение в зеркале.       Жалкий. В какой-то степени убогий, несмотря на происхождение своей семьи. Сочетание бордовой крови на белом лице. Должно быть, это красиво, завораживающе, но Минги отводит взгляд, уходит из уборной, тихо прикрыв за собой дверь; идёт в свою комнату, и – нет, стены его комнаты похожи на смятый кем-то лист голубой бумаги, это – не океан, это даже не малейшие лужи после дождя. Минги ложится на кровать и убеждает себя, что, если долго всматриваться в эти стены, можно разглядеть бушующие волны. (Что если долго всматриваться в самого себя, то можно найти смысл жить дальше)       Он засыпает с мольбой о том, чтобы завтра не наступило.       На этаже ниже, просыпаясь от очередного кошмара, привычно вскрикивает молодой парень, умоляя небеса, чтобы синий океан отпустил его хотя бы во сне.

***

      Он просыпается около полудня, солнечный свет безжалостно бьёт его по лицу, и он морщится, отмахиваясь руками. Его никто не будит, никто не врывается в его комнату и не просит уйти – это успокаивает, и Минги, уже чуть более расслаблено, вновь откидывается на кровать. Его одежда – всё ещё грязная – валяется на полу, а его лицо жжёт при малейшей попытке изменить его выражение. Это всё ещё он – в другом городе, в другой кровати, в месте, где никто не знает его толком, но всё ещё – он. Минги поднимается на ноги, рассматривает смятую простынь с редкими отпечатками крови на ней. Хочет спросить – почему хозяйка этого места так просто приняла его, не начав бесчисленные расспросы, но – наверное, это к лучшему, думает. Деньги нужны всем. Закидывает кровать тусклым покрывалом, подбирает свою одежду. Она вся – испорчена безвозвратно, но другой у него нет.       Нужно умыться, думает. Хотя бы так он будет выглядеть чуть более приятно.       Ванная всё ещё хранит его кровь, а раковина – впитала в себя его слёзы, но входить туда отчего-то неловко, словно всё произошедшее было не с ним.       Умывается, размазывает кровь по лицу ещё сильнее, пока не находит в угловом шкафу кусок мыла. Отмывает всё с особой жестокостью, не жалея и без того воспалённую кожу. Затем суёт голову под кран и этим же мылом моет свои волосы. Всё его тело покрыто ссадинами и гематомами, поэтому болит слишком сильно, но это то, с чем он смог бы справиться.       Смотрит в зеркало, рассматривает самого себя – выглядит лучше, несмотря на всё ещё опухший глаз и разбитую губу. Выглядит так, как и выглядел всё время учёбы до нынешнего момента. Таким его хотя бы признают в Отделе.       Натягивает на себя изорванную рубашку, надевает испачканные в грязи брюки.       В конечном итоге, это всегда было тем, с чем он мог бы справиться.       Ему слишком больно нагибаться, вполне возможно, что несколько его рёбер сломаны, но он сжимает зубы и завязывает шнурки на своих тяжёлых ботинках.       Должно быть, так не должны выглядеть морские офицеры, а, может быть, именно так они и выглядят.       Он выходит из своей комнаты, хромая, и громко захлопывает её, сам вздрагивая от образовавшегося шума.       Ему нужно сдать ключи, поэтому он спускается вниз – туда, где по его памяти должна располагаться стойка регистрации. Это – не стойка регистрации, это даже не малейшая попытка создать в своём мотеле что-то человеческое. Женщина, сидящая за столом и закинувшая на него свои ноги, расслабленно курит, выпуская в воздух клубы дыма; её пышные чёрные волосы отчётливо виднеются даже на большом расстоянии, серебряная заколка в её волосах, украшенная драгоценными камнями, блестит в дневном освещении холла. Прямо перед ней стоит мужчина, чем-то, по-видимому, возмущённый, потому как спина его выглядит чересчур напряжённой и какой-то злой. Минги решает подождать, пока он уйдёт.       Минги не помнит, как именно вчера пришёл в это место, как вычислил его среди множества других. Стены мотеля – бледные, выцветшие в углах; единственный предмет мебели здесь – тёмный массивный стол, за которым сидит хозяйка; оглядываясь по сторонам, Минги различает пару фотографий, приклеенных скотчем к одной из стен. Больше – ничего, так не должны выглядеть места для людей. – Хэй, мальчуган! – кричит женский голос, и Минги отвлекается от своих мыслей. – Ты чего здесь стоишь? Иди сюда!       Минги идёт, стараясь выглядеть как можно менее больным. Подходит ближе настолько, что может рассмотреть лицо хозяйки – приятная, миловидные черты, хоть и подвергнувшиеся течению времени. Кивает, как и учили его в Академии. – Какой хорошенький! Ты здесь впервые? Я тебя не помню! – лепечет женщина, лицо её искажается в подобии одобрения. – Да ты же ещё ребёнок! Такой милашка! – Я ключи принёс отдать, – мямлит Минги, избегая прямого взгляда. – Так это ты вчера сюда заполз? – в наигранном удивлении восклицает она, с громким хлопком складывая руки перед собой. – Минхо-я, представляешь? Вчера мальчишка какой-то пришёл ночью, грязный и облезлый, словно бездомный щенок, я его и взяла к себе, комнату выделила; а ты посмотри, какой миленький оказался! У меня всегда был нюх на мужчин! – Я отдал вам свои последние деньги. Я не спал в вашей комнате просто так.       Тишина.       Заинтересованный взгляд, осматривающий его с ног до головы ещё раз. – Ну да, – тянет задумчиво. – точно. Платил. Ты один из этих богатых ублюдков, что приезжают сюда на пару дней и быстренько сваливают, да?       В её голосе нет осуждения или злобы, лишь какой-то детский интерес. Минги готов поклясться, что её выражение осталось точно таким же, каким и было в самом начале разговора, поэтому он продолжает: – Я выпускник Академии генерала Ким. Вы правы, да. – Академик сраный. Приятно видеть в своих кругах элиту, мальчик. Ты только это, не говори об этом никому в этом городишке – иначе живым отсюда не выберешься.       Минги смотрит на неё с удивительным спокойствием. Неужели она не видит, что с ним уже сделали? – А по мне не видно, что я уже полуживой? – ухмыляется, чувствуя боль в лице. – Интересные у вас места здесь, конечно. Лучше бы всё-таки вчера добили.       Она смотрит на него в ответ. Оглядывает, но не говорит и слова. Кивает – видно. Мужчина, – Минхо – всё это время смотревший на всё со стороны, издаёт подобие смеха. Минги отдаёт ключи, но их не принимают, всё смотрят. – Ты бы был осторожнее, я ведь не шучу. Тебе бы жизнью начать дорожить, дружок. Мир – место опасное, в нём таким беззаботным просто так не уйти.       Минги молод, быть может, эта наивность написана на его лице. Минги молод, но, быть может, на лице его написаны совсем другие вещи, потому что взглядом, которым одаривает его женщина, не встречают обычных молодых парней. Она тянет свою руку, ладонью накрывает одинокий ключ; кольцо на её пальце в дневном свете переливами отдаёт в янтарный.       Минги отворачивается и уходит. Женщина всё смотрит ему вслед, задумчивая. Всё смотрит и смотрит, не переставая.

***

      Юнхо ненавидит море, оно вызывает у него чувство тошноты и беспричинной ненависти, отдающей тупой болью прямо в затылок. Море огромное, тянущее к нему свои холодные лапы, укутывающее его расписным полотном за плечи; чем-то напоминающее объятья матери, поэтому ненавидит он его ещё сильнее. Его волосы развеваются на ветру, а его губы – солёные от морской воды; его глаза – покрасневшие от усталости, а его кожа – равномерно золотистая, загоревшая под бесчисленными лучами солнца. Он не любит человека, которым стал.       Он отпрашивается у Хонджуна на один вечер, встретиться со старым другом, на что тот, привычно недоверчивый к своей команде, лишь хмурится. Юнхо справедливо считает, что его капитану нужно решать всплывающие проблемы с доверием, потому что они в бесконечном плавании – не первый год, но словно и не было всех этих трудностей, что должны были сплотить их всех, но вместо этого оттолкнули ещё сильнее. Хонджун смотрит на него тяжёлым взглядом; его брови хмурые. Хён, перестань вести себя так со мной. Я твой друг. – Ситуация на суше обострилась. Король послал своих отморозков, чтобы потребовать со всех городов часть скопленных денег. Я слышал от Уёна, что теперь днём и ночью они ходят по улицам и обворовывают людей. Я буду волноваться о тебе, если ты уйдёшь.       Юнхо подходит ближе, с широкой улыбкой встречает напряжённое лицо хёна. Хонджун – милый, в своём стремлении казаться взрослым готовый пойти на что угодно. Хонджун – зрелый, не достигший той отправной точки, что заставила бы его поменять своё отношение к миру вокруг него. – Ты же знаешь, что я могу постоять за себя. Хён, мы через столько прошли вместе, что ты не можешь не знать. – Перестань.       Это просьба, понимает Юнхо, потому как взгляд Хонджуна становится мягче. – Ты же знаешь, что произошло с Чонхо пару месяцев назад. Ты знаешь, сколько времени ему потребовалось, чтобы начать жить заново. Чёрт, ты же знаешь, что он до сих пор не может спать один. Не говори мне, что ты можешь постоять за себя, потому что он тоже мог.       Юнхо считает, что их отношения с капитаном куда ближе, чем с другими членами команды, потому как ни с кем другим Хонджун не разговаривает так долго. Должно быть, хён считает его кем-то важным, потому что обычно он не говорит то, о чём думает. – Я хочу развеяться. – Говорит Юнхо, сдаваясь. – Это первый раз за несколько недель, когда мы позволили себе сделать остановку. Я просто хочу почувствовать себя нормальным человеком, понимаешь?       И ты не можешь отнять у меня этого.       Хонджун понимает, потому что они оба слишком похожи, испытывающие ненависть к бескрайней водной стихии, что всё никак не может отпустить их. Они оба – отдавшие часть своей жизни на бессмысленное скитание в поисках лучшей жизни, которой, быть может, никогда и не существовало. – Иди. – Говорит Хонджун и отворачивается, поджимая губы. – Надеюсь, они не прирежут тебя где-нибудь за углом. – Ты тоже будь осторожен. Ты думаешь, что можешь убежать от них всех, – неуловимый – но однажды они могут оказаться быстрее, хён.       Юнхо разговаривает со стеной, потому как Хонджун никогда не пытался услышать его слова. По большей степени Хонджун – просто эгоист, и единственное, что ему нужно в этой команде, способность выговориться. Всех остальных на корабле будто и не существует вовсе. Юнхо усмехается и молча уходит. Хонджун возвращается к себе в каюту.

***

      Ёсан красивый, словно фарфоровая кукла за стеклом магазина. Ёсан красиво говорит и красиво ходит, наученный малейшим деталям собственной матерью; у Ёсана большой багаж академических знаний и потёртый лист с идеальными оценками. Его отец говорил, что таким, как он, проложена дорога куда угодно, что сегодня люди смотрят на внешний вид и манеры, что маской прилегают к истинному обличию, но почему-то он здесь. Он не закончил университет, не стоял со своими одноклассниками у ворот академии в последний раз. У Ёсана было замечательное прошлое, удивительные задатки умного человека, но его будущее видится серой пеленой неопределённости.       Он чувствует, как к нему подходит Уён, чуть дотрагиваясь до него своей рукой, садится рядом, смотрит на синеющее море, избегая прямого взгляда человека напротив. Ёсану всё равно. В какой-то степени присутствие Уёна смягчит жестокие мысли, перенаправит их на что-то менее тревожное, в какой-то степени присутствие Уёна в его жизни всегда смягчало его, несмотря на то, что младший в его глазах виделся самым грубым человеком на свете. У Уёна холодный вид, сжатые губы, лицо человека, видевшего жизнь такой, какой она, без сомнения, есть на самом деле. Уён – оборванец, мальчишка, сбежавший от жестокого отца в раннем возрасте, поэтому контраст между ними двумя – до смешного очевидный. Уёну нечего терять, всё, что он мог, он уже потерял на морозных тёмных улицах в попытках выжить. Ёсан имел в своей жизни всё, и лишь по собственному желанию лишился последнего. Они – разные, и старший уверен, что Уён его ненавидит, потому что сам он, в определенной степени, настолько же сильно проклинал его самого. – Там Хонджун вернулся. – говорит Уён. – Помню ты искал его с утра. Только это, он сейчас не в настроении, кажется. Подойди чуть позднее. – Спасибо. – Искренне отвечает Ёсан.       Ветер обдувает его лицо, бьёт по покрасневшим щекам. Ёсан утыкается в ворот своей куртки. Уён смотрит на него, косясь, словно издалека. У Уёна руки ледяные, и он под кофту их суёт в попытках согреться. Он хочет отдать кофту Ёсану, но почему-то сдерживается. Переводит взгляд на шумящее море, глубоко вдыхает. Он хочет поговорить; сегодня он в настроении нарушить правила Хонджуна и вытащить из своей комнаты бутылку виски. Ёсан-а, пойдём в какой-нибудь бар. Я угощаю. Или пойдём ко мне в комнату, разопьём единственную бутылку алкоголя на этом корабле. Я чувствую себя одиноким, понимаешь? Одиночество медленно съедает меня изнутри. Давай поговорим об этом.       Уён проглатывает все возможные слова, наблюдая за ледяным профилем старого друга. Ёсан – скульптура, он словно неживой. Кажется, только ветер сможет поменять выражение его лица. Ёсан сложный, мудрёный, постоянно думающий о вещах, что приносят ему боль. Они с Уёном разные совсем, словно суша и море, пересекающиеся где-то на границе, что никогда не зайдёт куда-то дальше. Между ними – пропасть, несмотря на то, что каждый из них потерял за свою жизнь что-то важное.       Уён уходит с палубы в свою комнату, оставляя Ёсана, замерзшего, смотреть на темноту ночи в одиночестве.

***

      Чонхо сидит на своей кровати, внимательно изучая выражение лица игрушки напротив. Медведь смотрит на него одним глазом, невосприимчивый к страданиям мальчика. Чонхо не выходил из своей каюты уже несколько дней, но, кажется, никто всерьёз не заинтересован им, потому что ни один человек не решился постучаться к нему за всё это время. Стены его каюты светлые, но в каютах остальных его братьев есть хотя бы окно. Ему кажется, что Хонджун любит его меньше остальных. Чаще всего ему кажется, что Хонджун не способен полюбить хоть кого-то, но к другим хёнам он хотя бы проявляет интерес.       В голове Чонхо – пустота, наполненная плохими мыслями; часть из них витает вокруг их капитана, другая их часть цепляется за мысль о том, что он никому не нужен. И ещё он должен, наконец, выйти из своей палубы. Чонхо зажмуривается и откидывается на свою тощую подушку. Почему он всё ещё здесь? На этом корабле? Живёт, дышит? Есть ли хоть один человек, ради которого ему стоит продолжать существовать? Он думает.       С самого детства его семья выращивала из него человека искусства, поэтому большую часть своего времени он пробыл на уроках пения. Когда-то он считал, что жить стоит ради этого. Вылить все свои страдания во что-то вечное, и, быть может, это кого-нибудь затронет. В подростковом возрасте он пришёл к тому, что даже искусство не способно заставить его мыслить светлее. Сейчас же он, двадцатилетний, не имеет даже малейшей причины жить. Тёмные стены в его комнате, несмотря на бесконечно льющийся свет, тёмные углы, тёмные мысли в его голове. В один момент его родители посчитали, что ему нужно научиться жить одному, найти себе новых друзей, перестать полагаться только на чужие силы; но закончил он в этой каюте, полностью полагаясь на одного конкретного капитана, который, кажется, даже имени его не знает.       Он слышит чужие шаги за дверью, привычные перекрикивания и смешки; переворачивается с одного бока на другой. Игрушка продолжает насмешливо наблюдать за ним израненным глазом, словно одна понимающая, что он молча умирает изнутри. Обычно Чонхо контролирует своё дыхание, но редкими временами находит себя задыхающимся от подкативших эмоций. Обычно редкие времена означают очень и очень нечасто, но в последние пару месяцев редкие времена участились до практически постоянно. Он осознаёт своё состояние лишь тогда, когда всхлипы и нарастающий ком в горле не дают ему нормально дышать.       Когда это произошло?       Чонхо вновь отворачивается к стене. Его грудь болит – то ли от накатившего приступа, то ли в ней так и засело острое лезвие, которое, казалось, ему вытащили некоторое время назад. Он вспоминает слова Ёсана о том, что, если его вновь будут тревожить навязчивые мысли и страхи, он должен обратиться к своим хёнам незамедлительно. Чонхо мёртвым взглядом смотрит в одну точку перед собой.       Но он один.       Рядом с ним нет никого. Его хёны отделены от него этой тонкой стеной в голове младшего и толстой дверью в его комнате, что не даёт им зайти к нему вот уже долгое время. Вполне вероятно, что они боятся его. Вполне вероятно, что он для них лишний, та часть команды, что тянет её на дно.       Ёсан говорил, что, если приступ тревоги настигнет его в моменты, когда никого из хёнов не будет рядом, он должен постараться отвлечься и размеренно дышать. Медленно вдыхать и медленно выдыхать, словно весь воздух в его лёгких важен.       Чонхо закрывает глаза, подтягивает к себе ноги и пытается дышать. Как учил его хён, потому что он верит своим хёнам и любит их, чёрт возьми.       (Ведь так?)       Вдох и медленный выдох. Он чувствует на своих руках тёплые ладони Ёсана, его тихий голос. Он чувствует слёзы на своём лице. Он переворачивается на спину, потому что только в таком положении выполнять задуманное оказывается удобным.       Он не замечает, в какой из моментов он успокаивается и засыпает. Игрушка продолжает насмешливо наблюдать за ним из угла кровати.