Серендипность

***

      Хонджун задумчиво разглядывает морскую гладь, в которой тонкими нитями запутались солнечные лучи, и думает о том, что ночь ему по душе куда сильнее. Тяжёлая тишина, давным-давно поселившаяся в уголках его каюты, давит на и без того опущенные плечи, заставляет чувствовать опустошение – впервые за долгое время Чонхо вышел к своей команде на палубу и, ничего не сказав, начал таскать тяжёлые бочки из одного угла в другой, слишком поглощённый в собственных мыслях по словам Уёна, а после попыток отговорить его от подобных выходок – сорвался, поссорился с Уёном и опять ушёл себе в каюту, закрыв за собой дверь. Едва ли утро хоть какого-то дня дарило Хонджуну чувство радости и умиротворения, но постоянные стычки на их корабле вынуждали его запираться за дверью с какой-то ужасающей постоянностью. Хонджун рукой тянется к округлому окошку, выцепляет пальцами тонкую деревянную ручку, тянет на себя, словно лёгкий осенний ветер сможет позволить ему дышать свободнее в этом удушающем месте, но этим утром в его окно врывается лишь плотный жар, развеивающийся по всей каюте в ленивом презрении. Хонджун закрывает глаза, тонкой рукой под подушкой выискивает такую необходимую ему сейчас прохладу – волосы его, выгоревшие под нескончаемыми потоками жаркого солнца, беспорядочно раскиданы по подушке. Он хочет заснуть, не отсыпавший свои положенные часы уже, кажется, удивительно долгое время из-за усилившихся в море штормов, но воспалённые глаза, болью отдающие при их смыкании, не дарят желанный покой, лишь очередную порцию усталости, словно острыми иголками отдающую куда-то в область висков.       Стуча по-привычному громко и уверенно, в его каюту врывается Юнхо, когда Хонджун, прислушивающийся к слабому всплеску волн, теряет ход времени. Лицо Юнхо обезображено гримасой, присущей выступающему в цирке клоуну, и Хонджун морщится от одного лишь взгляда в его сторону, пока Юнхо, сменивший выражение своего лица на непонимание, не закрывает за собой дверь, подходя ближе к распластавшемуся на кровати телу его капитана.       – Плохой день? – спрашивает, словно уточняя, что день их, как таковой, ещё даже не начался.       Кровать прогибается под чужим весом, и Юнхо откидывается куда-то в сторону, головой прижимаясь к металлической трубе, что в основании кровати припаяна, пока Хонджун рукой своей лениво пытается прогнать его из своей комнаты, потому что Юнхо прав, их день ещё не начался, а значит, у него есть ещё несколько часов для собственного уединения. Той же рукой Хонджун вырисовывает в воздухе какие-то жесты, и Юнхо умеет различать их, научился за столько времени. Хонджун говорит-       Пиздецки плохо.       Юнхо улыбается совсем по-доброму, потому что не умеет по-другому, но ничего не предпринимает, и это та причина, по которой Хонджун чувствует себя с ним комфортно, потому что Уён уже давно бы сжёг его в своих ужасающе горячих объятьях, Ёсан так и не перешёл бы порог его каюты, даже если бы Хонджун задыхался в нескончаемых рыданиях, а Чонхо… Чонхо. Хонджун вновь выцепляет в своей голове слова Уёна, вырисовывает в голове образ того, как должен был выглядеть их младшенький после стольких дней, проведённых в одиночестве без нормальной еды и гигиены. Должно быть, отвратительно. Хонджун не чувствует ничего по этому поводу, но какая-то часть его кричит о том, что постучаться в каюту Чонхо всё-таки следует.       Хонджун бормочет куда-то в подушку:       – Юнхо-я, что там сегодня произошло с Чонхо?       Юнхо различает каждое сказанное слово, словно иголку ищет в стоге сена – и находит.       Некоторое молчание прерывается лишь тяжёлым дыханием в душной каюте Хонджуна, но затем ленивое движение в ногах Хонджуна прекращается, и лёгкий голос Юнхо начинает говорить об этом с такой отработанной дикцией, что Хонджун приподнимает свою голову, чтобы убедиться, что перед ним действительно сидит его старый друг, а не покорёженный ящик радио.       – Точно, тебя же не было, да? Да ничего такого, думаю. Он вышел, никому ничего не сказал, начал таскать в трюм те бочки с дёгтем, которые стоят у нас на палубе. Мы бы и не узнали, что он вышел, да только у него шаги такие, что не услышать, знаешь ли, тяжело, – Юнхо прерывает свой рассказ, чтобы выдавить из себя тонкий смех, словно развеять образовавшуюся атмосферу. – Ему Ёсан сказал, что ему тяжести таскать ещё нельзя, вредно, а он не слушает! Одно только и делает, что таскает, не замечает никого вокруг. Вот Уён и подошёл к нему, остановил и сказал точь-в-точь то же самое, что Ёсан-и говорил, а Чонхо как оттолкнёт его в сторону, да так, что даже я поперхнулся от увиденного! Вот Уён и взбесился, толкнул того в ответ и высказал всё, что думает о нём, а Чонхо расстроился, видимо, и опять убежал к себе туда. Ну… туда, в каюту его.       Хонджун переворачивается на спину, руки к лицу тянет и глаза трёт, пока Юнхо не решается растормошить его, ладонью проходится по голой лодышке, щипает ловкими пальцами, на что Хонджун взвизгивает и пинает младшего куда-то в грудь, на что тот лишь громко смеётся, запрокидывая голову назад. Хонджун недовольно ноги под себя подгибает, и Юнхо сдаётся, поднимает руки так, чтобы старший видел их отчётливо, и, кажется, действительно успокаивается, потому как падает на кровать он по-особому устало, словно впервые за долгие бессонные ночи, что они воевали с суровой стихией, позволил себе проявление небольшой слабости. Хонджун этот момент улавливает, выпрямляет ноги и пододвигается ближе, ловя на себе вновь брошенный игривый взгляд.       Хонджун усаживается рядом с Юнхо, спиной соприкасаясь со всё тем же холодным деревом, которое, несмотря на погоду за бортом, всегда хранило свой минус. Хонджун чувствует чужое дыхание, то, как вздымается чужая грудь в оставшихся попытках угомонить эмоции в самом себе. Юнхо действительно старается – то, как он с едва уловимой силой пытается сдерживать широкую улыбку на своём лице или выплавить из смешинок в собственном взгляде подобие серьёзности.       Впервые за то время, что Юнхо пересёк порог его каюты, в воздухе повисает действительная тишина; не заполненная чьими-то невысказанными мыслями.       Хонджун говорит:       – Я не могу так больше.       Хонджун говорит:       – Я не имею ни малейшего, блять, понятия, что делать с Чонхо.       Хонджун говорит:       – Он сжирает самого себя изнутри. Прямо за закрытой дверью моего корабля.       Хонджун никогда не говорит много, но эти слова он выпаливает одно за другим, не размениваясь на дешёвые, никому не нужные паузы, и Юнхо не смотрит на него, боится спугнуть, вслушивается в возобновившиеся слабые дуновения ветра в раскрытом настежь окошке; не понимает только, за что именно Хонджун переживает сильнее, – за Чонхо или за то, что всё это происходит на его корабле, и даже предугадать вероятный ответ не может. Хонджуна вообще стараться предугадывать бессмысленно и глупо, а Юнхо как-то покончил с глупыми затеями в далёком прошлом. Хонджун замолкает, и Юнхо чувствует в каком-то подобии паники, что момент упущен, что хён больше и слова ему не скажет, поэтому весь поправляется, практически вскакивает, вызывая удивлённый взгляд Хонджуна, и говорит:       – Иди и поговори с ним.       Потому что самому нужно говорить и слушать хоть кого-то в этом месте, что никогда не встречало его хотя бы с малейшей долей дружелюбия.       – Я серьёзно. – Говорит, меняя свой взгляд, словно перчатку. – Не смотри на меня так, хён. Если он и пустит кого-то к себе, то только тебя. Чёрт, да он на корабль этот пришёл только из-за того, что по тебе фанател жутко, а теперь, видимо, распознал, какой ты на самом деле, и выходить перехотел. – Заканчивает с привычным смешком, скорее из необходимости подтвердить свой статус местного шута.       Хонджун не сводит с него задумчивого взгляда, а затем переводит его на что-то в своих ногах, и каждое его действие отдаёт уязвимостью, которую он даже не думает скрывать этим удушающим утром. Юнхо впервые тянет к нему свою руку как-то робко, касается чужой ладони практически невесомо, но Хонджун не замечает этого, погружённый в бесконечные мысли в своей голове, и Юнхо благодарен за это.       – Он ненавидит меня. – Говорит капитан, и Юнхо решает отмолчаться. – После того случая, когда на него напали.       Хонджун помнит всё, каждую деталь того тёмного дня, который снится ему как минимум раз в неделю и перестать никак не может. То, как они под локоть вели Чонхо, истекающего кровью, и его крики, которые он пытался сдерживать, пока не потерял своё сознание от боли, вызванной Ёсаном, пытающегося толстыми нитками зашить рану младшего. Чонхо тогда изменился сильно, пока совсем не растерял желание общаться хоть с кем-то. Хонджун ещё тогда издалека наблюдал за ним; за тем, кто постепенно увядал, отчего-то не в силах подойти ближе.       – Если ты чувствуешь себя виноватым, ты всё равно должен поговорить с ним, хён. Он может чувствовать себя плохо, но ему не станет лучше, пока ты бегаешь от него, словно трус. – Юнхо внимательно смотрит на профиль своего хёна, поджимает губы в смятении.       Хонджун отвечает, что сегодня у него очень много дел, но как-нибудь он всё равно решится на подобный шаг, и Юнхо опять улыбается ему привычной доброй улыбкой. Они сидят, каждый думая о чём-то своём, пока Юнхо не ударяет ладонями по своим бёдрам с громким хлопком и не вскакивает на ноги, тяжело потягиваясь, словно и не было между ними никаких серьёзных разговоров до этого момента; он протягивает руку Хонджуну, и тот, подозрительно всматриваясь в чужое лицо, обхватывает её совсем неуверенно, и Юнхо тянет его на себя, пока Хонджун не валится со своей койки, лишь чудом предотвращая собственные травмы. Юнхо говорит, что день уже начался, а значит, им нужно идти на палубу. Хонджун кивает, собравшись с мыслями, и указывает младшему на дверь, говоря, что капитану нужно переодеться.       Юнхо хохочет, показательно прикрывает глаза, но отвечает – да что он там не видел.

***

      Уён трёт глаза, всматривается сощуренными глазами в далёкий расплывчатый горизонт; покрасневшими от напряжения пальцами впивается в деревянный штурвал. Он один на палубе; все остальные трусливо разбежались к себе по каютам, не желающие брать на себя ответственности больше, чем та, что каждодневно прописана в их личном кодексе. Солнце предательски выжигает его затылок – Уён кладёт ладонь на свои волосы, чувствуя, как та ненормально нагревается под ними. Уён вглядывается в одну и ту же точку, чтобы убедиться, что уход его на пару минут не приведёт их корабль к катастрофе, – водная гладь чиста и спокойна, а вдали нет ничего, кроме поблёскивающих всплесков волн. Уён убегает в трюм, находит в углу склянку питьевой воды и в пару глотков опустошает всю, рукой вытирая пот с лица. В трюме приятно, прохладно, а ещё вероятность упасть от солнечного удара здесь приравнивается к нулю, но на палубе штурвал оставлен без какого-либо присмотра, поэтому Уён, едва ли не скрипя зубами, возвращается обратно, врезаясь в широкую спину Юнхо, что на него разворачивается и смотрит, едва не падая на своих длинных ногах. Уён смотрит дальше, пока не вылавливает взглядом фигуру капитана, что штурвал крутит потихоньку, выравнивая курс корабля.       – Проследить за кораблём – слишком ответственное дело для тебя? – спрашивает Хонджун, не поворачиваясь к Уёну лицом, и Уён крепко сжимает челюсти, смотрит на Юнхо, словно ожидая от него поддержки, но тот молчит, лишь смотрит многозначительно.       – Хён! – Начинает он, и голос его срывается, признавая собственное поражение, несмотря на то, что не сделал он ничего плохого. – Я всю ночь и целое утро пробыл за штурвалом, я ушёл попить воды буквально пару секунд назад, а перед этим проверил, чтобы ничего на горизонте не сбивало наш курс. Хён…       Уён выдавливает последнее слово с какой-то жалостью, несмотря на то, что все предыдущие были выпалены без остановки. Кто угодно мог бы сказать, что Уён усталый и обессиленный, потому что никогда он не позволял себе в общении с кем-либо опускаться до жалкого нытья, но Хонджун не оборачивается, а Юнхо отводит взгляд в сторону, всматривается куда-то вдаль – туда, где ни один порыв ветра не потревожил спокойствие водной глади.       – Иди к себе. – Говорит Хонджун, когда Уён, уже не ожидающий никакого ответа, готовится усесться в дальний угол палубы. – Ты устал. Отдохни.       И Уён, впервые за долгое время, светлеет; лицо его, привычно недовольное огромным множеством вещей, разглаживается, а широкая улыбка теряет его глаза, обычно казавшиеся большими и ясными, отныне представляющие собой тонкие полумесяцы где-то под бровями. Хонджун, кажется, взглядом задерживается на лице младшего, но затем поджимает губы и вновь отворачивается к нему спиной, практически не прикасаясь к штурвалу.       – Только сходи к Чонхо и поговори с ним. – Добавляет отчётливо, отказываясь встречаться со взглядом младшего.       Недовольный голос Уёна переспрашивает приказ капитана, и Хонджун повторяет, ещё более отчётливо выделяя каждое слово, прикрывает глаза, наслаждаясь едва ощутимым тёплым ветром. Уён тянет недовольное «Хё-ё-ён», но в голосе его нет какой-то отчётливой дерзости, что тонким лезвием обычно режет терпение Хонджуна на мелкие частицы; сейчас Уён просто не верит и не хочет, но определённо сделает, скажи ему Хонджун ещё несколько заученных фраз. Хонджун тяжело вздыхает и говорит:       – Вы поссорились с ним этим утром, вы должны разобраться с этим.       Уён выдыхает в тот же момент, когда Хонджун, предчувствующий, что сказанного будет недостаточно, готовится сказать ещё что-то; в поражении в разные стороны крутит свои пальцы, поджавший губы, пока горячая ладонь Юнхо не останавливает его от этого.       – Я знаю. – Отвечает, и голос его такой же уязвимый и усталый, как у Хонджуна этим утром. – Я знаю, что не должен был говорить ему всего этого, просто… он меня взбесил, понимаешь? Его словно подменили, и этого нового Чонхо я не знаю.       Хонджун невольно кивает, потому что он знает. Плечи Уёна поникли, и он молчит, не зная, чего ещё сказать капитану. В его волосах застряли капли пота, Хонджун рассматривает светлые волосы с особой тщательностью, пока тычок в его бок от Юнхо не возвращает его на землю.       – Скажи ему это. Всё, чего ты сказал мне, и чего не сказал. Скажи, что мы скучаем по старому Чонхо.       Уён всё ещё недовольно кивает, словно обдумывая каждое своё действие. Хонджун, не дожидаясь больше ответных реакций, отворачивается к нему спиной; тонкая рубашка его красиво взлетает под порывами ветра, оголяя загорелую под лучами солнца кожу, в некоторых местах покрытую особо крупными шрамами.

***

      Он решает зайти сначала к Ёсану, дверь которого плотно закрыта, но Уён толкает её от себя с привычной силой, потому что, даже если Ёсан и пытается создать впечатление личного пространства, в нём всегда будет место Уёну, и они оба об этом знают. Ёсан лежит на своей койке, лишь спина его размеренно то поднимается, то опускается; кажется, он спит, потому как не проявил ни малейшей реакции на приход младшего, но Уён знает его слишком хорошо, чтобы с уверенностью сказать – притворяется. Ёсан по привычке своей встаёт едва ли не раньше всех, а после заснуть уже никак не может, и сейчас лежит лишь потому, что Уён его раздражает – его голос и его присутствие в, казалось бы, обители спокойствия. Уён замечает полупустую бутылку из-под виски, которую он оставлял у Ёсана несколько дней назад, но определённо точно – не открытую.       Ёсан никогда не пьёт, даже вкус спирта на его губах вызывает у него позыв рвоты, и Уёна презирает он почти что из-за этого (но, конечно, ещё из-за множества других вещей, о которых он не говорит вслух). На лице младшего появляется широкая улыбка, взгляд его игриво перескакивает то на бутылку, то на вздымающуюся спину. Он в пару шагов добирается до кровати, пальцами обхватывает бутылку за горлышко, опуская её на кровать Ёсана.       – Ты что, решил забрать у меня единственную ценную вещь, что осталась у меня в этом месте? – излишне драматично произносит он, прикладывая руки к сердцу.       Ёсан медленно открывает свои глаза, утыкаясь в точку перед собой, что, по иронии судьбы Уёна, оказывается этой самой бутылкой, и делает тяжёлый выдох – так, чтобы каждый на этом корабле услышал его.       – Мне казалось, что позавчера ты клялся мне, что ценнее меня у тебя никого и ничего нет.       – Всё так! Но я же не знал, что ты без меня решишь выдуть весь виски, который ты, по твоим же словам, вообще не переносишь! – отвечает Уён, с лица его не спадает довольная улыбка. – Если б знал, сказал бы – в этом месте ценнее тебя у меня только бутылка виски, которую я оставил у тебя по единственной причине, что ты не раскроешь её, потому что на дух не переносишь любой алкоголь.       Ёсан ещё раз выдыхает, но в этот раз выдох этот переполнен смирением, но никак не привычным недовольством, потому как он переворачивается на спину, взглядом утыкаясь в потолок, а уже затем – на Уёна. Уён усаживается в его ногах, даже не спрашивая разрешения, и Ёсан недовольно сгибает колени, когда Уён уже готов удобно усесться прямо на них.       – Ты пришёл за чем-то важным? – уточняет Ёсан, уже не сводя своего взгляда с подозрительно притихшего младшего.       Уён неловко смеётся; смех этот выдавленный из самых глубин лёгких, едва ли не переходящий на сухой кашель, но взгляд Уёна застывший. Ёсан знает его слишком хорошо, чтобы точно понять, – думает о чём-то своём.       – Да-а-а, наверное. – Произносит тот, когда Ёсан ногой подпинывает его в бедро. – Хён сказал, чтобы я сходил и поговорил с Чонхо… ты же видел, что сегодня было, да?       Ёсан кивает, сам отчего-то погрузившийся в воспоминания. Сегодняшняя ситуация – чистое недоразумение, а ещё – абсолютная вина Чонхо, и извиняться Уёну за то, что изначально распалил их младший, по мнению самого Ёсана, совсем не стоит. Чонхо сам толкнул его, своего хёна, сам не остановился, когда Уён толкнул его в ответ, поступая до смешного глупо, – Уён это чистое пламя, и кто вообще додумался бы тушить разгорающийся огонь керосином? Ёсан не сводит взгляда с задумчивого друга, думает.       Считает ли тот себя виноватым или делает это лишь потому, что так потребовал капитан?       Голова Ёсана стучит, в висках отдаёт тупой болью. Этой ночью он распил эту бутылку, что сейчас осторожно поставил под свою койку, и видеть надоедливое лицо Уёна прямо сейчас – последнее в его списке желаний.       – Что мне ему сказать? – спрашивает как-то бессильно, и Ёсан понимает, вылавливает своим сознанием, что всё сказанное – абсолютно искренне.       – Только не говори, что ты оказался виноватым, потому что это не так. Скажи, что виноватыми оказались вы оба, и ты пришёл, потому что почувствовал сожаление.       Уён кивает головой едва уловимо, пальцем раздирает плед Ёсана, и второй опять ногой бьёт его по бедру, и Уён очухивается. Ему подобные разговоры – сложны до невозможности, потому что, на памяти Ёсана, младший никогда ни перед кем не извинялся. Чаще всего, все недопонимания его решались кулаками, а затем улетучивались куда-то в небо, когда он и его оппонент, оба покрытые синяками и кровью, воодушевлённые лежали в примятой траве.       – А ты-то чего решил выпить? Ты же не пьёшь. – Уён спрашивает об этом на волне своей задумчивости, поэтому в голосе его нет ни капли насмешки; и Ёсан чувствует необходимость ответить.       – Да так, проблемы.       Уён хмыкает, сразу же потеряв интерес к «проблемам» старшего. Всё потому что Ёсан любит это – называть малые неприятности проблемами, а потом из-за этого разрывать самого себя на части, никогда не имеющий другого выбора, но в итоге лишь оправдывающийся этим, чтобы не признавать свою слабость.       Они сидят так ещё некоторое время, пока Уён не решает, что ему становится скучно. Он уходит так же тихо, как и пришёл, взглядом вылавливая бутылку и острый взгляд Ёсана, пересекающийся со своим собственным, и понимает, что некоторые вещи ему неподвластны. Не так уж и нужна была ему эта бутылка.

***

      Он стучится в каюту Чонхо, а затем ещё, и ещё, и ещё, и ещё, и ещё, потому что никто не отвечает ему, несмотря на громкие просьбы открыть дверь. Кажется, Чонхо там даже нет, но нигде, кроме его каюты, он быть не может, поэтому Уён стучится, не прекращая, с удивительным рвением, будто ему не всё равно, будто он всё ещё заботится о нём.       – Чонхо, я знаю, что ты там! – срывает он голос в порыве злости. – Чёрт, ты не считаешь, что поступать вот так со своими хёнами, не лучшая идея? Я пришёл разъяснить ситуацию, и ты даже не откроешь мне дверь, чтобы посмотреть в глаза? Чонхо! – бьёт по двери ещё раз, стараясь выровнять собственное дыхание и успокоиться. – Меня позвал к тебе Хонджун-хён, ясно? Потому что он… и мы беспокоимся о тебе. Я не должен был говорить тебе все те вещи, которые сказал, но я был зол, понимаешь? Ты толкнул меня, и ты никогда не толкал меня до этого, и если ты решишься толкнуть меня ещё раз, то я точно надеру твою задницу!.. Чонхо-я, ты изменился, ясно? Ты больше не наш старый макнэ, которого мы все знали, и нам тяжело справляться с этим… Я знаю, что ты проходишь через трудные времена, но если бы ты хотя бы попытался открыться нам, то я обещаю, мы сделали бы всё возможное, чтобы помочь тебе пройти через это. Мы – команда, и я надеюсь, ты никогда не забываешь об этом. Мы не всегда можем выразить это должным образом и не всегда выполняем свой долг в качестве твоих хёнов, но мы стараемся. И я надеюсь, что ты постараешься выполнить свой в качестве макнэ, потому что на нашем корабле всего один младшенький, но все забыли об этом, потому что ты не выходишь из своей каюты… И никогда не таскай тяжести, когда единственный врач в этом месте просит тебя не делать этого!       Уён, словно выдохшийся, стоит на том же месте, внимательно вслушивается в чужую реакцию, но ничего не происходит, лишь едва тихое копошение раздаётся за дверью, и Уён с облегчением выдыхает, что всё сказанное было адресовано не пустоте. Он ещё один раз кулаком бьёт по двери, но та не поддаётся; оглядывается по сторонам, но он стоит один – Хонджун и Юнхо привычно заняты маршрутом на палубе, а Ёсан привычно вслушивается во всё происходящее за стенкой, и Уён впервые задумывается – должно быть, он выполнил неплохую работу. Похвалил бы его, услышав, хён или Ёсан, или, может, Юнхо потрепал бы его волосы со своей согревающей улыбкой на пол лица? Он не имеет ни малейшего понятия, но, чувствуя себя опустошённым от всего сказанного, доля сомнения всё-таки сохранилась в нём, потому что Чонхо так и не открыл ему дверь, а значит, так и не смог прочувствовать его искренность. Уён пробует постучаться ещё несколько недолгих раз, а затем просто уходит в свою каюту, шумно хлопнув за собой дверью.       За плотной деревянной дверью, внимательно вслушиваясь в каждое сказанное слово и звуки, Чонхо, лежащий на полу, бессильно всхлипывает, не способный успокоить себя, чтобы поприветствовать своего хёна.

***

      Минги кончает с чужим именем на губах, а затем долго сидит в душе, до крови стирая свою кожу. Минги надевает белоснежную рубашку и костюм, как и положено студенту элитного учреждения, надевает куртку, накидывает на голову капюшон и шипит от ссадин на теле, что ещё сильнее жгут при контакте с грубой тканью. Его мать не замечает сына, будучи слишком взволнованной скорым приездом мужа, но Минги может лишь сухо улыбаться в ответ на её воодушевлённые речи, – он не помнит своего отца с ещё мальчишеского возраста, помнит лишь деньги, которые он отсылал им время от времени, но это уже – совсем другое. Он идёт в Академию по привычке, занудной и надоевшей, но уже впитавшейся в него; по привычке проходит Аллею, по привычке проходит заправку, по привычке игнорирует приветствие и улыбку Сынмина. Всю его жизнь, впрочем, можно описать «по привычке», особо не вдумываясь в её содержание. Минги ненавидит всё, связанное с самим собой.       В Академии их учат экономике и физике, Минги по душе больше история, но его никто не спрашивает об этом, поэтому все занятия он молчит. Пару раз его вызывают к директору и спрашивают, когда именно приезжает его отец – уважаемая личность, Сон, в нашем городе. Директор, обрюзгший мужчина средних лет, ещё совсем недавно выглядевший вполне себе сносно, берёт его за руку и отводит в сторону, закидывает на его плечо свою руку и рассказывает, что они с его отцом были хорошими друзьями, коллегами, но Минги говорит, что ему совсем нет до этого дела. Его отпускают спустя несколько часов бездумных расспросов, и он уходит ещё более опустошённый, чем был до этого.       Он сталкивается с Сынмином у входа Академии, с одним, впрочем, проявившим желание разговаривать с ним хотя бы время от времени; останавливает и спрашивает, как у него дела. Сынмин отчего-то срывается и говорит, чтобы он пошёл нахуй. Сынмин, в принципе, неплохой, талантливый и безмерно наивный, своими огромными глазами прожигающий в Минги дыру размером с Солнце, но иногда вещи, наподобие этих, тоже случаются. Сынмин младше на два года, но сидит он на тех же занятиях, что и Минги, постоянно расхваливаемый учителями за несвойственный его возрасту энтузиазм и умения. Из него, впрочем, может так и не выйдет толковый моряк, потому что, будучи гениальным бойцом, тактик из него был совсем никудышный, хоть и учиться он старался исправно, со свойственным ему педантизмом.       Минги говорят, что в этой отрасли ему ничего не светит, только если его отец всё-таки не решит пристроить его в одну из своих компаний, но слушать это ежедневно надоедает, поэтому он просто уходит с последних занятий, решаясь отсидеться в парке неподалёку. Его отец приедет вечером, что означает, что быть дома ему до вечера совсем нежелательно, поэтому он решает пойти в библиотеку и поспать хотя бы там.       Намджун дважды звонит ему, словно невзначай спрашивает, как он чувствует себя после вчерашнего, и предлагает встретиться в менее формальной обстановке, когда ситуация вокруг его семьи уляжется и новости перестанут говорить об этом днями напролёт. Минги невнятно соглашается. Намджун – хороший тоже, но с ним у Минги отношения куда ближе, нежели просто знакомые. Намджуна воротит от моря; едва ли он смог бы посмотреть в его сторону без омерзения, но каждый раз он с удивительной внимательностью слушает всё, что скажет про него Минги, всматриваясь в горящие глаза; чаще всего они разговаривают о том, что они хотят от этой жизни, а Намджун шёпотом делится секретами о том, как именно хочет умереть в ближайшем будущем, и, даже если сначала подобное кажется Минги самой дикой вещью на свете, потом он привыкает, проникается тёмной атмосферой, которую старший излучает, кажется, совсем неосознанно.       Старая качель, одиноко поскрипывающая под его весом, громким шумом раздаётся в тишине начинающегося вечера. Минги смотрит в телефон, лениво листая последние новости в городе, и за этим занятием теряет счёт времени. Холодный ветер ударяет его по голой шее и рукам, а плотная ткань футболки трёт ещё незажившие раны того дня, но даже если болят они ещё слишком сильно, он смог бы смириться с этим, потому что сейчас он – в Сеуле, и навряд ли кто-то решится тронуть его здесь, помимо одичало шляющихся по улицам однокурсников.       Он решается встать ноги и поднять валяющийся на земле пиджак из-за одной лишь необходимости быть дома не позднее семи вечера; вполне возможно, что его отсутствие никто не заметит, а его родители, слишком увлечённые самим собой, закроют дверь прямо перед его носом, но он всё равно должен там быть. Он борется с желанием вызвать себе такси или сесть на электричку, но затем вспоминает, что, приди он туда раньше положенного хотя бы на пару минут, мать вновь сорвётся на него днём позднее.       Минги неловко поднимается на ноги, чувствуя, как начинает кружиться его голова, укладывает телефон в карман куртки и туда же засовывает свои руки, подрагивая от накативших порывов ветра. Погода, ещё днём бывшая тёплой и приятной, к вечеру испортилась окончательно.       Он хочет позвонить Намджуну ещё раз, чтобы дорога до дома не казалась такой пугающей и скучной, но не может, потому что Намджун занят, с огромной просьбой просящий не звонить ему по всяким пустякам, когда он на работе. Он идёт по пыльной дорожке, едва волоча по ней свои ноги, и опять чувствует себя никчёмным; просто так, без особой причины.

***

      Они усаживаются за уставленный блюдами стол, и за рядами выставленных вин Минги с трудом может разглядеть лицо человека, которого он должен называть отцом. Тот, впрочем, выглядит обычно, точно так же, как Минги представлял его себе всё это время – как ещё один бизнесмен этого города, променявший свою семью на дело жизни; его костюм до отвратительного обыкновенный, хоть, наверняка, и стоящий целое состояние, а его лицо усталое и морщинистое не по возрасту, и даже в глазах его нет ни малейшей искорки, что выказала хотя бы малую привязанность к своему окружению. Отчего-то безэмоционально Минги ловит себя на мысли о том, что его отец, должно быть, изменяет его матери, вполне вероятно, прямо сейчас представляющий себе компанию совершенно другой женщины в чужом доме.       Минги молча кладёт себе в рот кусок курицы, медленно прожёвывает и запивает стаканом апельсинового сока. На него не смотрят, лишь изредка взгляд его отца падает на него, но так же быстро и теряет к нему весь свой интерес. Мать, одетая в красивое шёлковое платье, купленное специально для этого случая, пальцем отдёргивает тонкую бретель, смотрящая исключительно на своего мужа. Должно быть, она действительно скучала, изголодавшаяся по прикосновениям мужчины, но слишком верная своему выбору, чтобы изменить ему с кем-то ещё.       – Как дела на учёбе? – задаёт вопрос отец после до неприличного долгого молчания за столом. – Я созванивался с директором твоей Академии, он сказал, что исключительного светлого будущего тебе не светит.       Минги пожимает плечами, делает ещё один глоток из стакана. Чего вообще можно рассказать человеку, которому уже все всё рассказали?       – Через пару месяцев ты заканчиваешь обучение, оставаясь работать в офисе? Я никогда не сомневался в твоём стремлении, поэтому просто перечислял деньги, чтобы ты благополучно учился. Мне, как твоему отцу, не хотелось бы, чтобы ты остался на задворках этого мира.       Минги не хочет поднимать голову, уткнувшийся в собственную тарелку, но нога его матери пинает его прямо в голень с той силой, что он подскакивает на стуле и всё содержимое на столе со звоном содрогается. Минги поднимает свой взгляд, смотрит на лицо отца, что, кажется, так и остаётся неизменным, и решает сказать хоть что-нибудь.       – Мне хотелось бы уйти в плавание, отец.       Тот смеётся, громко, грубо и бесцеремонно, впервые за всё время ужина оголивший ряд ровных зубов; поворачивается к матери, и та смеётся вместе с ним просто за компанию, не понимающая и не желающая разбираться в нынешней ситуации Минги с будущей работой.       – Это о-о-очень маловероятно, но ставлю плюсик за твои мечтания. Думаешь, в вашей Академии мало людей, мечтающих попасть во флот, как и ты? И все они имеют оценки и рекомендации в разы выше твоих. Я – уважаемая личность, Минги, и я бы хотел помочь тебе с этим, но мои связи не распространяются на море, к сожалению. Но я предлагаю тебе другой вариант. Ты – мой сын, и ты не перестанешь им быть, поэтому я могу выделить тебе место в моём главном офисе. Обещаю, с деньгами не обижу, да и в командировки будешь уезжать, если покажешь себя с лучшей стороны, а, как тебе?       Минги кивает отчего-то сразу, зацепившийся за слова о том, что место в море всё равно ему не светит даже со связями отца, не чувствующий пока опустошения, но догадывающийся, что оно накатит позднее, ночью.       Отец смеётся, но смех его уже наполнен расположением к собственному сыну и высокомерием, не пропадавшим из него ни на секунду после его прибытия в этот дом. Отец говорит, что сам свяжется с ним через неделю, когда договор с поставщиками будет урегулирован, и он будет свободен; просит найти в любом виде парочку источников и изучить их, а главное – понять. После, его внимание к Минги пропадает, словно и не было того разговора, и он, разгорячённый общением с сыном, кладёт свою ладонь на бедро матери, на что та довольно взвизгивает, но после замолкает, прожигая в нём похотливым взглядом дыру размером с солнце, а когда рука его поднимается выше, Минги откланивается и выходит из комнаты, закрывая дверь, и поднимается к себе на этаж, погружённый в собственные, ещё до конца не сформированные мысли.

***

      Ночью того же дня, непонятно как и непонятно благодаря кому, незнакомец сбегает из их дома, оставляя после себя раскрытую дверь и неглубокие следы, волочащиеся по земле, а к вечеру следующего дня к ним в дом, через запасной выход, заходит мальчишка, широко улыбающийся, когда Сонхва наставляет на него заряженный пистолет, и говорит о том, что Сокджин просил передать, что нужный человек будет ждать их у фабрики ровно в одиннадцать вечера – и что если придут они хотя бы на минуту позднее, дожидаться их никто не будет. Сан останавливает его, когда незнакомец уже готов уйти, тянет на себя и усаживает за стол, сам располагаясь напротив. Сонхва же молча стоит у входа, сложив на груди руки, и взгляд его падает то на встревоженного Сана, то на мальчишку, откусывающего большой кусок от предложенного бутерброда с большими, блестящими от предвкушения глазами.       Мальчишка сразу же представляется Чимином, а на вопрос о том, не боится ли он так беззаботно рассказывать людям своё имя, лишь смеётся как-то совсем по-детски, пока взгляд его не темнеет в одно мгновение, и он, со всё той же улыбкой, не говорит о том, что лучше бы никому из них не переходить ему дорогу. В словах Чимина плещется искренность, не уловить которую невозможно, поэтому и Сонхва, и Сан кивают в ответ на них.       Чимин, впрочем, оказывается неплохим, если так можно охарактеризовать его за то недолгое время, что он просидел у них в доме; чуть ниже Сана, он создаёт впечатление исключительно двоякое, рассматривающий всё происходящее с тёплой улыбкой и острым взглядом. Сонхва готов поклясться, что взгляд этот – его привычный, смягчающийся при желании его обладателя, но всплывающий наружу, когда строгий контроль его над самим собой спадает.       – Вы вообще как, готовы? – с набитым ртом произносит Чимин, когда молчание в комнате становится неловким.       Сонхва ловит на себе взгляд Сана, но тот – какой-то потерянный, с его собственным пересекающийся лишь из-за небольшой ошибки, что позволила ему взглянуть на хёна в каком-то порыве; вполне вероятно, что тот и слова Чимина не воспринял, слишком поглощённый в свои мысли.       Сонхва решает ответить, впервые подать голос за этот день, не наполненный ненавистью и презрением ко всему окружающему его. Говорит:       – Почти.       но сказанное всё равно оказывается напряжённым и каким-то смущённым.       Он всё ещё чувствует несправедливость по отношению к тем, кого они оставляют позади, так и не переборовший собственные сомнения за прошедшую ночь. Он, в принципе, чувствует себя неспособным прямо сейчас встать и уехать в совершенно незнакомое место – опять начинать всё с нуля, искать жильё, искать новый смысл жизни, ведь прошлый напрямую связан с одной лишь местью Королю, но оно как-то не получилось, кажется. В любом случае, именно так говорит Сан и незнакомец по имени Сокджин. Верить обоим – означает подвергнуть себя сомнению и проигрышу, но до этого момента не получалось у них как-то побеждать, поэтому, быть может, доля правды во всём сказанном всё-таки присутствует.       – Ясно. – Отвечает Чимин без какого-либо интереса, но затем взгляд его будто бы светлеет. – И чего вы планируете делать на новом месте? И куда вообще вы хотите уезжать?       Сонхва не контролирует себя ровно на одно мгновение, грубо отвечает:       Не ваше чёртово дело.       и складывает руки на своей груди. Потому что он имеет право на это – злиться и отвечать тем, кто выгоняет его из собственного дома. Сан поднимает на него свой взгляд, словно с опасением смотрит то на хёна, то на Чимина.       Чимин кажется задетым, потому как на лице его проявляются напряжённые морщинки, что заставляют его выглядеть старше, и взгляд, переполненная чаша, в которую залили всего понемногу, чтобы в итоге получилась тёмная, бурлящая и никому непонятная жидкость, плескающаяся где-то глубоко на дне; но затем всё проходит – неожиданно Чимин улыбается широко и искренне, на лице его не остаётся ни капли разочарования и злости.       – Я понимаю. – Улыбается, и Сонхва действительно верит ему; каждый учится за свою жизнь чему-то важному, и то самое, что выучил за это время Чимин, – понимание, потому что в одно мгновение неожиданно он выглядит всепрощающим. – Но раз уж вы посадили меня за стол, то может, хоть расскажете, чем заниматься то хотите? В своё время я хотел быть танцором, вот честно! И у меня даже неплохо получалось, пока я не попал в банду к Королю. Тут уж без вариантов, знаете ли.       Сонхва смотрит на него удивлённо, а Сан встречает его с широкой улыбкой, и Сонхва вспоминает, что однажды младший потратил несколько долгих лет, чтобы просто научиться танцевать. Что-то острое колит ему в грудь, и Сонхва прикладывает ладонь к своему отчего-то рьяно бьющемуся сердцу.       Сан отвечает:       – Мы ещё… мы не знаем. Кажется, я так ничему и не научился, кроме как прохлаждаться на улицах целыми ночами.       Чимин кивает, и Сонхва не видит в его взгляде насмешки и чего-то преднамеренного, потому что он расслабляет свои ладони и кладёт их на стол, кажется, чуть наклоняясь ближе. И Сонхва готов поклясться, что именно в этот момент оба сидящих за столом человека оказываются похожими на что-то единое.       – Но я бы хотел уйти в плаванье. – Практически шёпотом произносит Сан, опуская свой взгляд на свои колени.       Сонхва чувствует разочарование и страх, но знает, что младший действительно мечтал об этом с шестнадцати лет. Вероятно, все его эмоции написаны на лице, потому что Чимин мельком взгляд свой переводит на него и со смешком говорит:       – Кажется, твой друг не разделяет твою идею.       Сан тоже смешком отвечает, но в нём целым клубком переплетены разочарование, неуверенность и злость. Но Сонхва правда не знает, что именно испытывает по этому поводу, ведь в последнее время Сан решал больше отмалчиваться в разговорах о том, что именно хочет от этой жизни в будущем, ведь до вчерашнего дня будущего у них, как такового, и не существовало. Сонхва хочет ответить, успокоить, но Сан перебивает его раньше, говорит:       – Значит, я пойду один.       И Сонхва смотрит на него удивлённо, широко раскрыв глаза, потому что слова младшего наполнены решимостью, и к завтрашнему вечеру всё это может оказаться правдой. Сонхва не может и слова сказать, его горло пересохло от нервозности. Он хочет сказать, что сам он не мечтает ни о чём, и с завтрашнего дня он выплывает в открытое море возможностей, но уже без как таковой лодки, вёсел и, судя по всему, без Сана – самого дорогого человека в его жизни, несмотря на то, что он всё равно не признается ему в этом. Молчит.       – Тебя не примут во флот, вполне возможно, что ты сможешь напроситься на судно к каким-нибудь рыбакам или торговцам, но даже там тебе придётся заплатить сумму. – Задумчиво говорит Чимин, и Сан не спускает с него глаз. – Или. Или ты можешь попробовать попасть на пиратский корабль, если не боишься, что кто-нибудь из них во сне перережет тебе глотку.       По комнате проносится звонкий смех Чимина.       – В любом случае, выбор есть всегда. Я бы пошёл к пиратам, будь я в твоём положении. Вы бедны, а в новом городе так и совсем окажетесь отбросами, а пираты, я слышал, нехило так зарабатывают на перевозке нелегальных вещиц, поэтому попадёшь к ним – решишь проблему с деньгами.       – Я ничего об этом не знаю. Если… если вы знаете об этом больше, то расскажите, пожалуйста. И я вас больше не потревожу. – Слабо произносит Сан.       Глаза Чимина начинают блестеть с новой силой, а Сонхва, уставший, решает выйти из кухни, чувствуя, что с каждой пройденной секундой на этой кухне упускает что-то очень важное.       – Езжай в Пусан. При самом въезде в город высадишься и побродишь по окрестностям. Бар «Белый кит». Обычно там собираются все, кто тебе потребуется. Пиратов на свете много, столько же много и кораблей, которыми те заправляют. Вот и напросись к кому-нибудь за компанию, расскажи о том, чего умеешь, а там посмотришь.       Сан откидывается на спинку стула, взгляд его прожигает потолок. Он думает, и мыслительный процесс этот очевиден Чимину, потому как тот тоже расслабляется, зеркалит положение мальчика, а, спустя несколько долгих минут, встаёт из-за стола и откланивается. Говорит, что координаты бара всё равно передаст с их перевозчиком. Сан ничего не отвечает, лишь смотрит на мускулистую спину Чимина, но в глубине души всё-таки благодарен. Хочет сказать: Спасибо, но не выдавливает из себя ни звука.       И впервые за долгое время он чувствует, будто жизнь его – настоящая – ещё даже не началась, будто всё впереди у него только, ведь все они ещё мальчишки. Чимин издаёт подобие смешка и выходит за дверь, осторожно прикрывая её, а затем с новой силой выкрикивает имя Сонхва, чтобы тот проводил его до выхода.

***

      Они сходятся на рюкзаках за плечами и небольшой сумке в руках Сонхва. Тёмный вечер словно меняет очертания их двора, полуразваленных стен дома, и каждый из них, переглядываясь, кажется, даже до конца не осознаёт, что это самый настоящий конец.       С разговора Чимина и Сана прошёл день, и за это время Сан так и не сказал ни слова – молча собирал остатки своих старых вещей, молча выполнял просьбы хёна, избегая даже смотреть в сторону его острого профиля. Сонхва чувствовал на себе все взгляды, и чувствует до сих пор, бросаемые в порыве излишней чувствительности, практически неуловимые, но не успевает ответить на них. Сан запирает дверь и выбрасывает ключи в заросшие кусты у оградки; уходит первым, не дожидаясь Сонхва, хоть и прекрасно осознаёт, что хён ждёт только его. Сонхва идёт следом, чувствует, что накалять нынешнюю обстановку не стоит, вдыхает холодный вечерний воздух.       Они решают обойти дом с заднего двора, перелезть через забор, если слова Сокджина верны и за их домом действительно ведётся слежка, избегая даже малейшего шанса попрощаться с домом, что ещё не успел стать родным, но определённо стал бы, попади они в другую жизненную ситуацию.       Каждый чувствует себя опустошённым, недосказанность, сопровождая двух мальчиков, повисает в воздухе, и дышать становится будто нечем.       Сонхва догоняет Сана, когда тот, стремительно отдаляющийся, спотыкается обо что-то в земле и шёпотом матерится, обхватывает его запястье настолько мягко, чтобы дать понять, что хён не злится, и идёт наравне, плечом соприкасаясь с чужим. Они идут так до самого места назначения, с вялой рукой Сана в руке Сонхва, даже не посмотревшие друг на друга за всё это время.       На назначенном им месте их действительно ожидает мужчина, лениво облокотившийся об раскрытую дверь собственной машины; оценивающим взглядом смотрит на прибывших, а затем, ничего не сказав, усаживается в машину, заводя мотор. Сонхва кивает Сану и тянет за собой, открывая задние двери и усаживаясь на места.       – Вещей много? – спрашивает водитель едва различимо за его отчётливым акцентом, но Сан отчего-то различает, вскидывается на своём месте и пальцем указывает в сторону сваленных в угол сумок. Мужчина закатывает глаза и рукой уводит куда-то в сторону, говорит: Пошли. И сам выходит из машины, лишь в ночной тишине звон ключей из его рук оглушает улицу. Сан выходит, обеими руками вытаскивает все вещи, не давая Сонхва и шанса сдвинуться с места, и подходит к мужчине, что, отчего-то тяжело дышащий, стоит с открытым багажником, сложив по бокам руки.       – Мы поедем в объезд всех главных постов, но это не означает, что никто из вас не должен опасаться за собственную шкуру. – Объясняет мужчина, разглядывая зеркало заднего вида, когда все вещи оказываются свалены в багажник.       Они оба кивают ему, словно болванчики, и в голове у обоих пустота. Машина сдвигается с места, шум мотора кажется оглушающим, но стихает, как только машина выезжает на более-менее ровную дорогу. Разглядывая исчезающий вид их прошлой жизни, в груди у обоих тяжёлый камень не даёт дышать им ровно одно мгновение, а затем холодный воздух из слегка раскрытого водительского окна дарит им новое дыхание.

***

      – Ты же знаешь, что они все нас ненавидят. – Говорит Юнхо, стоя в дверях каюты Хонджуна.       Сегодня на нём, впервые за долгое время, костюм, ставший неожиданно свободным в области груди, но заметно натянутый в области плеч, оставшийся ещё с жизни на суше. Юнхо чувствует нервозность, хотя и старается держать на лице привычную улыбку в пол лица, – сорвавшийся на Уёне с утра, к вечеру он воплощает собой бомбу замедленного действия, время которой уже истекает.       – Ты же знаешь, что у нас нет выбора. – Едко парирует Хонджун, но затем смущается собственной несдержанности, ведь это он попросил Юнхо пойти с ним, это всё он, и младший имеет полное право винить его в происходящем.       Юнхо усмехается чему-то своему, словно уже давно не воспринимающий слова хёна, и Хонджуну требуется всё терпение, чтобы словами вывести младшего из транса. На Хонджуне, впрочем, рубашка и брюки, но такие же, как у Юнхо, – старые, оставшиеся на полке ещё со времен школьного выпускного, но если за всё время, проведённое в плавании, Юнхо подтянулся и тело его стало красивым, то любая одежда Хонджуна, сохранившаяся у него со старых времён, отныне висит на нём, как на вешалке, словно и не было у него многолетнего опыта в море. Хонджун оглядывает своё тело в немом презрении, едва ли не кривит губы в насмешке, а после отводит взгляд в сторону, не в силах смотреть больше.       На деле, ситуация со смертью капитана «Одиссеи», смешна и абсурдна, и команда Хонджуна даже близко была не знакома с этим человеком, чтобы возвращаться в ненавистный ему бар, спустя долгие годы скитаний, фальшиво сожалея о том, кого не жалко. Но какая-то, давно, казалось, забытая часть Хонджуна требует выйти им всем в свет, чтобы дать понять, – «Аврора» жива, жив её капитан, и дела её планируют обстоять лучше некуда, но – чуть позднее, когда ситуация на суше чуть поуляжется.       На просьбы Хонджуна выйти им всем в свет Уён захлопывает свою дверь прямо перед его лицом, Чонхо даже не удосуживает его ответом, а Ёсан, словно общаясь с глупым ребёнком, долго и вдумчиво объясняет, почему всё происходящее – до ужаса идиотская задумка. Юнхо тоже желанием не горит, но у того, впрочем, внутри плотно засевшее чувство ответственности перед теми, кого считает своими, и именно этим пользуется Хонджун в своих целях; навряд ли кто-то другой смог бы разглядеть за фасадом клоуна эту поугасшую часть личности.       Когда Юнхо наскучивает стоять и тяжёлым взглядом рассматривать спину своего капитана, он усаживается на койку, показательно сложив ноги друг на друга. Хонджун взглядом вылавливает подобное проявление грубости, говорит односложно: Перестань.       и Юнхо не сопротивляется, чувствует, что предстоящее им событие отчего-то очень важно его капитану, поэтому и злиться полноценно не получается. Чужая неуверенность и ему передаётся, словно по воздуху.       Хонджун поворачивается к нему лицом, спину выпрямляет и расправляет плечи. Спрашивает, как он выглядит. Юнхо пожимает плечами, а после всё-таки выдавливает из себя: Неплохо. И Хонджун с громким вздохом тоже усаживается на койку рядом с младшим, глаза закрывает от усталости.       – Я вообще без понятия, что там будет. – Говорит, и в этой, казалось бы, простой фразе скрыто слишком многое,       потому что Хонджун никогда не говорит: Мне страшно.       Или: Я слишком долго не видел людей, кроме вас, поэтому сейчас я готов разрыдаться от беспомощности,       потому что подобные реплики из его уст будут звучать фальшиво и жалко, словно ещё одна попытка привлечь к себе внимание. Юнхо понимает; понимает даже невысказанное, словно едва сформированные мысли перехватывает налету.       – Я не собираюсь оставаться там дольше, чем на пару часов, хён. – Потому что это твоё прошлое, потому что я не знаю этих людей, потому что почему всегда я?       Хонджун просто кивает, не отваживаясь посмотреть на серьёзное лицо друга.

***

      Юнхо напивается, едва только пересекает порог злополучного бара, и отказывается уходить от своих новых знакомых, но, в принципе, заранее предрешённый вечер оказывается не таким уж и плохим. То, что должно было быть поминальным вечером всем хорошо знакомого (кроме Хонджуна) друга, на деле оказывается сплошной пьянкой.       Хонджун ловко маневрирует между потными телами смутно знакомых лиц, и сам тянется к выпивке, пока задумчиво разглядывает танцующего в центре зала Юнхо.       – Смотри-ка, твой друг совсем ушёл в отрыв. – Перекрикивает музыку бармен, протирая и без того чистые бокалы. – Тебе бы поосторожнее с ним, видало это место и таких, внимательнее будь, а то оглянешься, а он уже убежал на улицу с первым попавшимся старичком из флота.       Хонджун выдавливает из себя улыбку, но не говорит ни слова. Он помнит, что однажды Юнхо рассказывал, как много для двенадцадцатилетнего него значили танцы, поэтому сейчас едва ли сможет помешать старому воссоединению двух влюбленных. Не хватит духа.       Хонджун ловит на себе некоторые любопытные взгляды, но, оборачиваясь, не успевает перехватить их своим собственным. По ушам бьёт громкая музыка, но даже сквозь неё он может слышать сдавленные шепотки:       Это Ким Хонджун…       Да это же тот самый, что сбежал с дуэли прямиком в океан.       Трус, который притворяется гением.       Или он выпил уже столько, что голоса эти говорят алкоголем в его крови. Хонджун просит долить ещё виски в его бокал.

***

      Они ходят по окраинам Пусана, оглядывают, кажется, уже в сотый раз заброшенные дома и поломанные биллборды и не находят ни одной дорожки, ведущей к нужному их бару. Сонхва злится, это чувствуется во всём, что он делает и что говорит, поэтому всё время, проведённое в поисках, Сонхва держится чуть отдалённо от Сана, идущего всегда чуть впереди. За их спинами сумки, и Сан всегда с тревогой и сожалением оглядывается на хёна, но в глазах его столько желания и искреннего предвкушения, что Сонхва просто кивает, чуть улыбаясь, позволяя младшему продолжать путь.       Сонхва пытается как-то начать нужный ему диалог, но тот не завязывается – слова отказываются вырываться из его уст, да и говорить, впрочем, особо не о чем. Разговор получился бы до смешного странным, но, вероятно, таким, что понравился бы самому Сану. Сану всегда, впрочем, нравились все неловкие откровения, переходящие положенную грань эмоциональности.       – Мне кажется, мы должны свернуть налево и искать уже там. – Слабо говорит Сонхва, но в тишине заброшенных окраин Сан отчётливо его слышит. И кивает. Они и без того обошли все возможные направления, согласные уже, кажется, на любой выбор, кроме возвращения назад и опускания рук.       Ничего не сказав, идёт налево, и Сонхва тащится за ним тоже, чувствуя, как болят его плечи от той тяжести, что в руках у него собрана. Заброшенные дома исчезают за их спинами, и каждый из них постепенно теряет надежду на находку.       Мысли в голове теперь формируются совсем по-другому, более тёмные и вязкие. Сонхва хочет спросить (у Сана или у самого себя), а почему именно они поверили призрачным координатам какого-то мальчишки, пришедшего в их дом из стана врага. С чего бы вообще их врагу помогать им? Может быть, это место изначально, по плану самого Короля, должно было стать их могилой?       Сонхва крутит головой из стороны в сторону, стараясь отогнать от себя эти мысли, потому что думать о чём-то столь реалистичном сейчас не хочется. Они едва только позволили себе выстроить замки из песка…       – Там музыка! Хён! – голос Сана предательски срывается на хрип, и Сонхва ближе подбегает к младшему, заглядывает за его спину, чтобы вдалеке увидеть небольшое двухэтажное здание, из которого и вправду играет какая-то очень громкая музыка. Сан смотрит на него с самой искренней и широкой улыбкой, и Сонхва чувствует, как всё внутри него начинает гореть с новой силой. Сан срывается в сторону бара, и Сонхва окрикивает его.       – Ты точно этого хочешь? – спрашивает, и Сан отчего-то взъерошивается, словно защищается от нападок старшего.       – Хё-ё-ён…       – Мне некуда идти, потому что большую часть своей жизни я пробыл на улицах с тобой, поэтому если это действительно то, чего ты хочешь, и если ты веришь в это, то я иду с тобой.       Сан смотрит на него широко раскрытыми глазами, и Сонхва ожидает объятий или добрых слов, но младший просто медленно кивает в ответ, словно переваривает всё сказанное ему, и рукой показывает вперёд – туда, где отныне даже чужие голоса слышатся достаточно отчётливо.       Сонхва чувствует опустошение куда сильнее, нежели в разы до этого, но убеждает себя, что даже если Сан на слова его отреагировал не так, как он представлял себе, это всё ещё правильно, и это то, что спасёт их обоих от неминуемой смерти в незнакомом месте. Потому что они всегда были вместе, и не умеют выживать по-другому.

***

      Хонджун перестаёт пить, когда мир перед его глазами начинает вращаться с немыслимой скоростью; так и сидит у барной стойки, устремив взгляд куда-то в пустоту. Никто не трогает его, не решается даже подойти, а чуть позднее, рядом с ним с громким шумом садится Юнхо, заказывая рюмку водки. Юнхо весь раскрасневшийся, но до ужаса счастливый, и улыбка на его лице впервые за долгое время – искренняя, а не натянутая.       – Хё-ё-ён, я познакомился с тако-о-ой девушкой, ты не представляешь! Она сказала, что учила детей танцам перед тем, как попасть на корабль к пиратам! Я хотел уйти с ней, тем более, она первая предложила это, но потом я вспомнил о том, что ты тоже здесь, поэтому сейчас я с тобой! – выпаливает со скоростью света Юнхо, едва ли не ударяясь головой о барную стойку, совсем потерявший на некоторое время ориентацию в пространстве.       – Мы уходим. – Невнятно произносит Хонджун и тянет на себя неподвижное тело младшего. – Пока те ублюдки, которые смотрят на меня всё то время, что я нахожусь здесь, не решили подойти к нам.       Юнхо поднимает голову и щурит глаза.       – Точно, хён, ты как, сделал всё, за чем приходил сюда?       – Я просто напился. Пошли уже.       Юнхо неожиданно смеётся, громко и заливисто, и очень искренне, и все, кто слышат этот смех за громкой музыкой, оглядываются на него в сомнении, и Хонджун кулаком ударяет его по плечу, умоляя успокоиться. Юнхо бормочет что-то наподобие: Ну ладно, ладно, пошли, и они оба собираются уходить.       – Эй, Ким, к тебе тут гости. – Доносится до Хонджуна чужой голос, и он оборачивается, взглядом вылавливая насмешливую и наглую фигуру Стивенса, американца корейского происхождения, возглавившего свой собственный корабль в двадцать лет.       И действительно, две неловкие фигуры, постоянно оглядывающиеся по сторонам, стоят неподалеку от него и его команды. Хонджун издаёт подобие смешка и собирается уходить, но тот же голос ещё раз окликает его.       – Конечно-о, юный гений Ким Хонджун никогда не опускается до общения с обычными смертными.       И за столиком раздаётся один сплошной грубый и громкий смех его команды. Они все кивают и поддакивают, быть может, даже представления не имея о человеке напротив.       И Хонджун ещё раз, в этот раз с куда более сильным интересом, оглядывает двух незнакомцев, замечает сумки, сваленные у них в ногах, и то, как дрожат их ноги в этом месте. Стивенс сидит с довольной ухмылкой, и Хонджун знает, что это значит. Но на деле, ему в действительности всё равно, что произойдёт с этими людьми. Чего вообще они здесь забыли?       – Сэр, можем ли мы поговорить с вами? – просит один из них, смотря прямо в глаза Хонджуна, и Хонджун теряет дар речи всего на пару мгновений, потому как внимательные карие глаза напротив излучают всепоглощающую уверенность.       – Я не разговариваю с незнакомц…       – Да ладно тебе, хён, они же вежливо подошли! – говорит Юнхо, и Стивенс где-то сбоку одобрительно поддакивает.       – А столб-то дело говорит, Хонджун-и…       И Юнхо улыбается очень опасно. В кармане нащупывает острый нож. Это замечают и Хонджун, и Стивенс, и его команда, поэтому Хонджун рукой своей давит на чужую руку, заставляя Юнхо отпустить оружие. Стивенс хохочет.       – Только не здесь. – Нетерпеливо произносит Хонджун, и незнакомцы кивают.       Юнхо зовёт их на улицу, и Хонджун идёт за младшим следом, не имея ни малейшего понятия, пойдут ли за ним эти люди. Переполох за их спинами, и Хонджун оборачивается, наблюдая, как рука Стивенса обхватывает запястье одного из незнакомцев, притягивая того к себе. Паренёк падает прямо в руки капитана, и тот обхватывает его за талию, не давая выбраться, под всеобщий одобрительный смех.       Куколка! – кричит кто-то, и Хонджун вздрагивает от мелькнувших в голове воспоминаний, оборачивается на пределе той самой эмоциональности, что вынуждает его забить себя мыслями о защите незнакомца.       Паренёк улыбается, улыбка эта – улыбка хищника, и он ладонью своей оглаживает чужое лицо, вызывая улюлюканье вокруг себя, пока второй незнакомец просто стоит, руку вырывая из чьей-то чужой хватки. Паренёк на колени чужие вскарабкивается, и Хонджун взгляд свой отвести не может от этих действий, потому что каждое движение это – движение тигра, покрытого овечьей шерстью; тот пальцами играет с тканью чужой рубашки, медленно перескакивает на молнию штанов, и Хонджун отворачивается, догадываясь, что будет дальше. Говорит Юнхо: Пошли уже, насмотрелись. И другой незнакомец делает шаг к ним навстречу, просит: Подождите, пожалуйста, вы всё не так поняли. Пока чужой вскрик не раздаётся по бару, и массивный нож в руках первого незнакомца не оказывается прижат к шее Стивенса.       – Отпусти меня, извращенец. – Говорит паренёк, и хватка чужих рук действительно слабеет. – Мы пришли в это место за помощью, поэтому, будьте добры, окажите нам её.       – Котёнок, поубавь обороты. – Сквозь громкий смех произносит Стивенс, руки перед собой выставляя, но даже в этом жесте Хонджун может заметить плохо скрываемый страх за собственную шкуру.       Хонджун переживает, что никто не собирается отпускать их отсюда так просто, потому что атмосфера этого места и люди, заправляющие ей, никому не позволяли относиться с собой так, как только что это сделал наглый незнакомец. Но что-то в глазах Стивенса мелькает вперемешку со страхом, и Хонджун чувствовать это может по тому, как оголяются в идеальной улыбке его зубы; быть может, сам испытывая нечто подобное на грани сознания, сам того ещё до конца не осознавая. Незнакомец красив и опасен, и это те качества, что с готовностью поражают разумы всех, кто столкнётся с подобными безумцами в реальной жизни.       Оба незнакомца вырываются и идут за Хонджуном, пропуская обоих пиратов первыми, словно не замечают восхищённых взглядов в их сторону. Только внимательные люди могли бы догадаться о том, что они находятся на грани срыва, но Хонджун замечает, пытается дать понять, что всё будет лучше, несмотря на то, что так и не знает, что потребовалось незнакомцам от него и Юнхо.

***

      Как только они оказываются за пределами бара, а Юнхо молча отводит их ещё дальше, в сторону развалин, Хонджун оборачивается к ним и смотрит подозрительно, но, скорее, из чистой необходимости показать незнакомцам, что он никому не доверяет так просто. Оба плетутся где-то позади с сумками в руках и за спинами и, кажется, даже лишнего вдоха не делают, лишь переглядываются многозначительно. Хонджун во внутреннем кармане нащупывает ствол пистолета и достаёт его, совсем не переживая о том, что могут подумать незнакомцы на этот счёт. Юнхо, взгляд бросивший на действия капитана, лишь усмехается добродушно, но шага не сбавляет.       Они останавливаются через несколько сотен метров, и Юнхо поясняет, что это для их собственной же безопасности, но один из пареньков недоверчиво косится в сторону оружия в руках Хонджуна и как-то нервно начинает посмеиваться.       – Вы что-то хотели от меня? – задаёт вопрос капитан «Авроры».       И оба незнакомца делают шаг навстречу к нему словно по инерции, и Хонджун делает ровно один шаг назад, словно болезненно ощущая нарушение установленных им границ.       – Возьмите нас к себе в команду! – громче положенного просит один и кланяется в пояс. Действия второго, копирующие первого, не заставляют себя ждать.       Юнхо косится на удивлённое лицо Хонджуна и издаёт истерический смех.