Душа отступника.

      Отключил звук у телефона, устраиваюсь удобнее, опять закуриваю, закрываю глаза. Погружаюсь в свои мысли, просидев так пару часов в тишине, начало расцветать, на телефоне, наверно, сотня пропущенных, дико хочется спать, холодно. Медленно встаю, иду к выходу с территории школы, прогулочным шагом двигаюсь в свой район, ноги сами несут меня к руинам когда-то моего дома, впрочем, что я хочу там увидеть, я не знаю, от него мало что осталось.       Обхожу дом вокруг, пиная какие-то деревяшки, дощечки, мусор. Сажусь на землю когда-то заднего двора, тяжело вздыхаю, смотрю на руины, осматривая каждый сантиметр, пытаясь вспомнить точное положение дома, каждую деталь, в памяти всплывают картинки недалекого прошлого. Как я огрызаюсь матери, ругаюсь с отчимом, как мама успокаивала меня, а я грубил. На глазах навернулись слезы, стало невыносимо больно и одиноко, но я продолжил вспоминать.       Вспомнил, как мама плакала по отцу, как пила из-за этого, убивалась из-за него, вспомнил, почему тогда ушел из дома, эта боль — ее боль — не давала дышать. Горе, которое она переживала, мучило меня, я не понимал тогда почему. Алкоголь не глушил это, но она продолжала пить, не в состоянии забыть его, ей было без него невыносимо. Она злилась на меня за то, что я не понимал ее горя, выгоняла меня, когда я отнимал и выливал выпивку, не била никогда, но ругала, выставляя за двери.       Вспомнил, как вернулся один раз и застал отчима дома, она успела за пару месяцев расписаться с этим ублюдком, вспомнил, как он меня бил за любую херню, как она останавливала меня, а не его. Она винила меня в смерти отца, но любила. Единственный плюс от этого кретина — мать перестала пить, но спокойнее от этого не стало, ее эмоции все равно душили меня. Я до сих пор чувствовал ее боль и скорбь, ее горе в этих руинах. Не чувствовал при этом ни капли эмоций отчима, хоть каких-либо.       Встаю, иду к дому, ищу примерное место моей спальни, распинывая какой-то плохо различимый мусор, натыкаюсь на обрывки обгоревшей книги, поднимаю её, читаю строки Шекспира, трагедии, опускаю руки, роняя книгу на пол. Прислушиваюсь к эмоциям, плотно засевшим в этих когда-то стенах, иду дальше, приближаясь к ее спальне. Тут вообще мало что осталось целым, распинываю мусор, поддевая ногой небольшую металлическую коробку размером с книгу, никогда ее не видел, не придаю ей значения поначалу, отпинываю дальше хлам, останавливаюсь, оборачиваюсь на эту коробку. Все сосредотачивается на ней, поднимаю ее: тут и боль, и горе, и гнев, и просто невыносимая скорбь.       Слышу полицейскую сирену, не обращаю на нее внимания, этот звук здесь частый гость. Понимаю, что они по мою душу слишком поздно, но не сопротивляюсь, сажусь в машину, как в трансе. В участке запирают под замок в общей камере, тут хотя бы тепло. Наручники с меня не снимают, но мне плевать, молча сижу на скамейке, оперевшись о стену спиной, смотря на свои руки в наручниках, никому не звоню, адвоката не прошу, просто сижу. На вопросы не отвечаю, все еще находясь в своих мыслях. В чувства меня приводит голос отца Рассала. — В смысле? — орет он на кого-то. — Что, по-вашему, это нормально? Первое, что вы должны были сделать, это сообщить мне, что он тут! Вы прекрасно знаете, кто он! — они заходят в помещение, где находятся камеры. — Почему он в наручниках до сих пор? — Он вломился на место преступления, — недовольно говорит детектив, я его впервые вижу. — Мне глубоко плевать, что это его бывший дом, следствие все еще идет. — Вот именно его дом! — рявкнул на него юрист. — Выпускайте его! — Нет, он останется тут, — тоже довольно громко говорит мужчина. — Во-первых, он выпивший, во-вторых, он что-то там искал, пока не выясним что, он останется тут. — Логично, что он там что-то искал! Парень потерял все, мать, дом, — тише, но очень зло говорит он. «Сделай кое-что, милый, — мягкий голос. — Останови сердце, — молча замедляю сердце, останавливаю его. — А теперь заставь себя протрезветь, — сжимаю кулаки, опускаю слегка голову. — Умница, а теперь запусти сердце, — все так же молча запускаю его, опять тяжелый вздох. — Молодец». Отец Рассала смотрит на меня. — Что ты забрал? — обращаясь ко мне, поднимаю голову на него, но молчу, я не знаю, что это на самом деле. — Том?! — довольно раздраженно, но не повышая голос. — Мамину шкатулку, она никогда ее при мне не открывала, но всегда плакала над ней, — тихо, опуская опять глаза, смотрю на руки. — Я думаю, там что-то связанное с отцом. Я понятия не имею, что именно. Это единственное, что не сгорело, и эти дебилы этого не заметили! — Эй, а ну-ка рот закрой! — зло говорит детектив. — Не смейте с ним так говорить! — чуть спокойнее смотря на меня. — Эта вещь не относится к делу, как и он, на основании чего задержали? — Пьяный вломился на место преступления, вам этого мало? — ухмыльнувшись юристу, говорит мужчина. — Я трезвый, абсолютно, — тихо говорю я. — И там уже нет ограждения давно, там куча народу до меня побывало. — Да что ты, трезвый он, — все так же говорит детектив. — Давай проверим? — высокомерно заявляю я, смотрю на него исподлобья, улыбаюсь слегка. — Но если я трезвый, вам придется меня отпустить. — То, что там нет ограждения, не меняет того, что это место преступления, — встаю, иду к решетке. — Да что ты, то есть вы все еще ищете того, кто ее убил, с учетом, что этот ублюдок сдох, ну, а вы никак не докажете, что это я, — спокойно снимаю с себя наручники, просовывая руки сквозь решетку, протягивая ему. — Только в это время я был в больнице, тащи свой алкотестер, — он в шоке смотрит на меня. — Ты его не пройдешь, — злобно говорит он, забирая наручники, опираюсь на решетку. — Во время смерти отчима ты тоже в больнице был? Вот не думаю. — Он был в больнице! — зло говорит отец Рассала, детектив выходит, теперь он смотрит зло на меня. — Ты ведь пил, ты не пройдешь тест. — Пройду без проблем, — спокойно, даже пофигистично смотрю на него. — Мне отдадут эту шкатулку? — Что с тобой творится, Том? — зло все еще, но стараясь не ругаться. — Это мое обычное состояние, я сплошная проблема, вам не стоило брать меня под опеку, — в том же тоне, смотря, как заходит детектив, прохожу тест, аппарат выдает все по нулям и так несколько раз подряд. — Может, кровь сдать? Я подожду. — Да этого быть не может! — недовольно смотря на результат. — Он трезвый, выпускайте его, — смотря на меня с легким недоумением, сказал отец Рассала. Где-то через час меня все же выпустили, вернули вещи и даже отдали шкатулку, молча сел в машину юриста, он не сказал ни слова до дома. Но как только мы зашли в дом, он заговорил, причем очень зло. — Том, я понимаю, у тебя много проблем, но ты хотя бы думай иногда, что творишь! — нет, он не орал, но был очень зол. — Подумай о своем будущем, завязывай с этими выходками, постарайся хоть иногда контролировать свое поведение. Ты пропадаешь ночами, приходишь в синяках, вечно прогуливаешь школу! — молча смотрю на него. — На следующей неделе начинаются экзамены, если ты все еще планируешь учиться, тебе надо их сдать идеально, а ты забил на это, что случилось? — Я все сдам, постараюсь не прогуливать, — слегка виновато опускаю глаза. — Больше не буду пропадать по ночам, можно, я пойду в комнату? — очень смирно смотря на него. — Томас, что с тобой, не молчи, просто скажи, — злость уходит, ее сменяет волнение. — Может, тебе стоит поговорить об этом с кем-то? — Нет, спасибо, я справлюсь, — все тем же тоном. — Со мной все нормально, можно, я пойду? — Иди, но с тобой явно не все нормально, — спокойно направляюсь в спальню. — Двери не запирай, Том. — Хорошо… — смирно, закрываю дверь, но не запираюсь.       Снимаю с себя одежду, иду в душ, вползая после этого в теплую кофту, залезаю на кровать, смотрю на эту коробку, пропитанную скорбью и болью, не решаясь открыть ее. Долго смотрю и все больше сомневаюсь. Тишина давит, притягиваю к себе, она заперта на замок, сжимаю его в кулаке, он ломается с такой легкостью, открываю коробку. Фото, письма, маленькая записная книжка, пара жетонов, еще одно кольцо, в первую очередь достаю его. На нем гравировка на латыни: «Любая душа бесценна, даже проклятая.», смотрю на кольцо, что висит на моей шее, оно меньше, но на нем тоже гравировка: «Отступник, сохранивший душу.», хмурюсь, почему раньше я ее не замечал. Снимаю цепочку, надеваю на нее второе кольцо, достаю из коробки жетоны, на них имя отца: «Марлоу, Коли, 683-13-0735, RhAB, No preference.», нет предпочтений в вероисповедании, но не атеист, редкая группа крови — четвертая отрицательная, задумался, а какая у меня? Достаю фото, смотрю на абсолютно незнакомого мужчину, точнее сказать, я смотрю на это лицо каждый день, я очень на него похож, он красивее, как по мне: темные волосы, светлые глаза, но ярче моих. Ему на фото где-то двадцать пять, улыбка довольно добрая, но отчего-то опасная. Эта улыбка напоминает мне Гарда, от этого передернуло. На другом фото он старше, но не сильно намного, он с матерью, она счастлива, беременна. Он еще симпатичнее, чем на первом фото, ему к тридцати, даже, может, чуть старше. Они счастливы, но я не помню, когда мама так улыбалась, я, казалось, никогда не видел этой улыбки. На следующем фото он со мной, судя по всему, мне года три, не больше, я не улыбаюсь, он держит меня на руках. Но по его лицу не скажешь, что он рад, это скорее волнение. Тут он еще больше похож по выражению лица на Гарда, особенно, когда он серьезен, убираю фото.       Письма, их прочитать я не смог просто потому, что это было слишком — лезть в их переписку. Возможно, позже, а может и никогда. Откладываю их назад, прикрывая ими фото. Беру записную книжку, имена, какие-то даты, но года очень старые, смотрю на одно имя в ужасе: Беорегард 1256/100↑. Минут двадцать просто тупо смотрю на эту страницу, листаю дальше, имен довольно много, года становятся ближе. На последней странице с именами вижу свое имя: Томас Матс Марлоу 2000/100↑. Не понимаю чисел рядом, большая часть не превышает пятидесяти, есть парочка семьдесят, но 100↑ только рядом с тремя именами: моим, Гарда и Аннабель 1138/100↑. Дальше имена заканчиваются, но начинается перечисление демонов, я знаю каждого из записанных, а под каждым еще и имена с подписями: последователь, предок и так далее. Перелистываю еще раз, ничего больше нет.       Разваливаюсь на кровати, беру первое фото, осматриваю его со всех сторон, впяливаюсь в лицо отца, пытаюсь вспомнить хоть что-то, но это бесполезно. Закрываю глаза, опускаю руку с фото на кровать, не замечаю, как засыпаю.       Легкое прикосновение к лицу, открываю глаза, смотрю в шоке на мать, она моложе, я явно младше, даже не так, я совсем мелкий, она улыбается, не могу пошевелиться, она уходит, мне страшно, темнота. — Не сопротивляйся, Матс, — бархатный голос, отдаленно знакомый. — Соберись, справься со страхом. — Я не могу! — напуганный детский голос. Мой голос, становится больно. — Ты тратишь силы не на то, — все тот же приятный мужской голос, но уже чуть ближе. — Матс, сосредоточься. — Мне больно! — сквозь слезы, боль усиливается. — Тебе всегда будет больно, — без капли жалости. — Перестань сопротивляться и сосредоточься. — За что ты меня так ненавидишь? — злость, обида, становится светлее. — Я тебя не ненавижу, Матс, ты должен стать сильней, — голос становится еще ближе. — Зачем мне это? Я ребенок, я должен, как все, играть, а не пытаться вырваться, — слишком взрослые суждения для ребенка, но это мой голос. — Ты рассуждаешь совсем не как ребенок, а как… — он осекается, со злобой заканчивает фразу. — Отступник. — Может, поэтому ты так меня ненавидишь? — свет становится ярче, вижу отца очень ясно, он хмурится, резко сажусь, тяжело дыша, со злостью смотрю на него. — Ты не можешь принять, что твой сын отступник? — Ты слишком силен для своего возраста, запусти сердце, — подходя, укладывая меня назад, без злости, ласково говоря это мне. — Твоя сила не соответствует твоему возрасту. Это может убить тебя. — Тогда зачем мне становиться сильней? — все еще зло, но ложусь опять, не в силах пошевелиться. — Зачем ты это делаешь, мне больно от этого, — дергаясь, пытаясь освободиться, он опускает руку на грудь, ору от боли, сердце опять бьется. — Ты должен справиться со страхам, а не со мной, Матс, — он не зол, он слегка разочарован. — Сосредоточься. — Мне не страшно, я зол! — ору от боли. — Обидно, потому что ты разочарован во мне, но мне не страшно! — Злость, ты вечно цепляешься за нее, — тихо говорит он, темнота сгущается, становится страшно, как будто это чувство намеренно мне внушают, становится больнее. — Попробуй сосредоточиться на другом чувстве, Матс, — он опять спокоен. — На каком?! — воя от боли, чувствую его руку на груди, больней, но спокойно. — Ты видел мать, что чувствовал? — спокойно и так приятно. — Ласку, нежность, — сквозь зубы. — Нежность подойдет идеально, — чувствую это самое чувство, исходящее от него, стискиваю зубы, сжимаю кулаки. — Нет, не останавливай сердце, Матс. — Я не могу по-другому! — уже сквозь слезы. — Перестань, отец! — Соберись, — ласково говорит он, опуская меня ниже, прижимая спиной к плоской поверхности, на которой я лежу. — Забудь о боли, сосредоточься на чувствах, отбрось страх, справься с ним. — Тогда не делай больно! — опять злость. — Матс, сосредоточься! — громче, но не грубо. — Злость не поможет, ты не сможешь всегда быть в этом состоянии. — Почему ты не даешь стать тем, кем я являюсь, так я справлюсь быстрей! — тише, успокаиваюсь, цепляясь за его спокойствие. — Ты должен цепляться не за чужие эмоции, а за свои, — говорит отец, как будто обрывая ту нить, за которую я цеплялся. — Свои эмоции, Матс, не мои, не кого-то другого. — Но отступники цепляются именно за чужие эмоции! — опять ору от боли. — Я не могу по-другому! — Можешь, твое сердце бьется, ты чувствуешь, — убирая руку, во мне усиливается страх. Прислушиваюсь к сердцу, страх перебивает все другие чувства, меня трясет от этого, начинает злить. — Не злость, Матс, — не чувствую его эмоций, стараюсь вспомнить мать, тот момент, когда открыл глаза, ее прикосновение, страх отступает, медленно, но сходит на нет. Становится светлее, сначала полумрак, затем все ярче и просто уходит, с трудом душу. — Молодец, в следующий раз начни с этого. — Мне плохо, я устал, — тихий, замученный голос. — Еще разок, Матс, — спокойно заявляет он. — Но в это раз тебе придется справиться со страхом и мной. — С тобой? — хмурюсь, смотрю на него, сажусь. — Я не справлюсь с этим одновременно, — вот теперь страх мой, мне его не внушают, отец улыбается. — Не бойся, ты сможешь, — ласково говорит он, обнимая меня. — Я не могу справиться с такой фигней, а с хранителем я не справлюсь точно, — паникуя, смотря на отца. — Ты справишься, потому что в тебе есть и мои гены, — целуя меня в макушку, обнимая. — Матс, ты сможешь и не такое, многие отступники не могут такого, прожив куда больше тебя. — Если меня не убьют хранители, меня медленно убьет или демон или отступник, почему тогда ты не сделаешь это сам? — серьезно смотрю на отца, страшно, но куда больше обидно. — Я постараюсь сделать так, чтоб ты мог справиться и с теми, и с другими, а демоны… ты и сейчас с ними справишься, а тебе еще и пяти нет, — улыбается отец. — А сейчас сосредоточься, — поднимая меня на ноги, опять темно, страх, даже легкий ужас, чувствую удар по плечу справа. Шелохнуться я не могу, пытаюсь отбросить боль и страх, чтоб хотя бы видеть, куда будет следующий удар. Опять не чувствую отца, тяжело вздыхаю, слышу его усмешку. — Это не смешно! — злюсь опять. — Не цепляйся за злость. Чем хуже эмоция, тем труднее отбросить страх, у отступников их нет, — поучительно говорит он, поворачиваюсь слегка на голос. — Поэтому его проще всего использовать, чтоб обезвредить отступника, — еще удар, уже сильней, с другой стороны, где был голос. — Сосредоточься, Матс, — голос звучит за спиной, сжимаю кулаки, стараюсь успокоиться, прислушиваюсь к ритму сердца, но не своего, а отцовского. Точно поворачиваюсь на него, закрываю глаза, забирая страх, сосредотачиваюсь на нем, становится светло, уворачиваюсь от удара. — Хорошо, но это странный выбор. — Не злость, пусть будет страх, — двигаюсь на него, видя его еще четче. — Я не могу с тобой справиться, — выставляю руки вперед, он уворачивается от меня, вещи за его спиной отлетают в стену. — Ты быстрее! — Да, быстрее, но это хорошо, Матс, — еще одна попытка, но в этот раз не поворачиваюсь на него, просто выставляю в его сторону руку, резко разворачиваясь, предвидя удар со спины. — Хорошо, попробуй напасть сам, — хмурюсь, четко смотря на него, резко подаюсь вперед, перемещаюсь и бью его в спину, не сильно, но его отбрасывает в сторону, падаю без сил. — Я больше не могу! — с трудом дышу, он подходит, присаживается рядом, гладит по голове. — Ты впервые смог переместиться и при этом не стать отступником, — теперь в нем гордость — не разочарование. — Ты молодец, Матс, — гладя меня по голове. — Отдохни, и поедем домой.