Душа отступника.

      Открываю глаза как раз в тот момент, когда в комнату входит Рассал, чувствую его злость. Поднимаю к глазам фото отца, теперь я чувствую свою печаль и скорбь по нему. Перевожу взгляд на Рассала, он злится, но тут примешивается волнение. — Нет, лучше злись, — тихо говорю я. — Ты имеешь право злиться, даже должен. Я отвратительный человек, я заслужил. Злись! — он хмурится, но злости все меньше. — Опять простишь, глупо, Рассал. — Что это? — раздраженно, указывая на фото и вещи вокруг. — Вещи отца, — опять смотрю на фото, сажусь на кровати. — Как дела в школе? — Отца? — в шоке смотря на фото и письма. — Где ты это взял? — Дома, точнее там, где раньше был мой дом, — сползаю с кровати, двигаюсь к нему. — Я сволочь, я делаю одни и те же ошибки всю жизнь, как на повторе. — Что случилось? — хмурясь, смотря на меня. — Ты расстроен, из-за чего? — Потому что я… — обнимаю его, уткнувшись ему в грудь лбом. — Я слабый до сих пор. — Объясни мне, Том, — обнимая меня, прижимая к себе. — Что с тобой случилось? — Я вспомнил отца, по крайней мере один момент из прошлого, — шмыгаю носом, обнимаю его крепче, голос дрогнул, но слез нет. — Он звал меня не Томасом, а Матсом, всегда. — По второму имени, почему? — слегка удивленно, все меньше злясь на меня. — Но это ведь хорошо, что ты вспоминаешь. — Это логично, теперь это логично, — опять начинаю злиться. — Я так зол, почему я всегда злюсь… — Почему логично? — обнимая крепче, ему меня жалко. — Успокойся, последнее время ты совсем уставший. Постарайся хоть иногда отдыхать. — Второе имя ему ближе, — поднимаю на него глаза. — Не жалей меня, не надо, я ненавижу это чувство, оно мерзкое, горькое, — целую его. — Останься со мной. — Горькое? — слегка удивленно и с легкой улыбкой. — В смысле останься с тобой? — Сейчас побудь со мной, если тебя это не слишком противно, — улыбка стала шире, он крепче обнимает. — Да, горькое, а боль пряная, — мне грустно, не больно, как обычно, просто грустно, это что-то соленое. — Ты эмоции как вкус определяешь? — смотря на меня, слегка хмуря брови, но все еще с улыбкой. — Мне это не противно, Том, да, мне обидно, но я не собираюсь тебя переделывать. — Прости, — отхожу от него, убираю все с кровати. — Гипс-то тебе когда снимут? — он берет фото меня с отцом. — Ты и в детстве был таким серьезным, — улыбается он. — Ты очень похож на отца, просто вылитый. — В детстве я был еще серьезнее, чем сейчас, мне никогда не давали расслабиться, — подаю ему фото, где отцу двадцать пять. — Вот тут вообще один в один я, только глаза ярче моих, — сажусь на кровать, он садится рядом. — Я подозревал, что похож на него, но чтоб на столько. Понятно, почему я злил мать этим. — Тем, что похож на него, почему? — он удивленно смотрит на меня, улыбаюсь печально. — Я его не помню, но я с ним одно лицо. Она тяжело пережила его смерть, пила. Удивительно, что не срывалась на мне, лишь выгоняла, — ложусь на кровать, смотрю на фото родителей. — Никогда не видел ее такой счастливой, ни разу. — Она выгоняла тебя из дома? — ложась рядом, забирая фото, смотря теперь на него. — Он очень красивый, — улыбаюсь. — Это ты мне сейчас комплемент сделал? — он смотрит на меня, тоже улыбается. — Это так плохо? Ты красивый, это так, — забираю фото, откладываю его в сторону. — Симпатичный, красивый — это, пожалуй, слишком, — притягивая его к себе, целую. — Он сильный, я даже не близко. — Ну да… — протянул саркастично Рассал, улыбаясь. — Всем бы такими не сильными быль. Я бы не пережил и половины того, что с тобой было. — Отец считал меня сильным, но при этом не достаточно, чтоб справиться, он прав, — обнимаю его, устраиваюсь у него на плече. — Гарда он тоже считал сильным. — Они все же знакомы? — поднимая мое лицо за подбородок. — Не знаю, может, не лично или не близко, но в любом случае о его существовании он точно знал, — убираю его руку, закрываю глаза. — Ты сильно зол? — А что? — хмыкает он с каким-то подозрением. — За что мама тебя выгоняла? — За то, что бухло отнимал и выливал, — открываю опять глаза, смотрю на него, понимая, что это не лучшая тема с учетом проблем его матери с алкоголем. — Давай не будем, это не лучшая тема для нас обоих, — мягко запускаю руку ему под кофту, он теплый. — Просто я не хотел тебя злить, но я не могу перестать совершать эту ошибку. Мне самому от этого больно. — Ну, запретить тебе я не могу, да и ты меня предупреждал, что ты такой, — целуя меня очень нежно. — И я люблю тебя таким, какой ты есть, я переживу. Авери весь день вот дулась на тебя. — За что? — удивленно смотрю на него. — Я понимаю, почему ты зол и обижен, но… — замолкаю, хмурюсь, смотря на него. — Только не говори мне, что и она… — Любит тебя? — улыбается он. — Да вы что, все с ума посходили? — поднимаюсь на локте, смотрю на него. — Это что еще за довольное выражение лица? — Просто поражаюсь, почему ты так удивлен? — притягивая к себе, целуя. — Да, посходили, она не скажет этого прямо. — Я не хочу этого слышать… — сажусь на него, отстраняясь. — Знаешь, по моим подсчетам, за последние четыре месяца я узнал о том, что в меня влюблено как минимум четыре человека. За всю мою жизнь эту фразу в свой адрес я слышал разве что от матери. И это кончилось плохо. Одной уже нет. — Том, знаешь, в тебя легко влюбиться, — запуская руку под кофту, придерживая одной рукой, садясь прямо, притягивая меня к себе. — Поэтому нас столько, и это далеко не все, поверь, — целуя меня, обнимаю его за плечи. — Я все равно не могу любить, — укладываю его обратно, нависая над ним. — А Авери правильно делает, что молчит, — ложусь на него, прижимаюсь к нему. — А что ты чувствуешь к нему? — тихо, спрашивая совсем нерешительно. — Я его ненавижу, но не могу бороться с ним, с привязанностью, с диким влечением и тем, что я в нем нуждаюсь, — спокойно проговорил я, даже не смутившись этим вопросом. — Все это не соответствует ненависти, — обиженно и грустно сказал Рассал. — Я ненавижу, потому что не могу смириться с тем, что это не мой выбор, а его, — целую Рассала. — Он может внушить мне любое чувство к нему, будь то любовь, привязанность, влечение. А я не смогу сказать нет, — зло говорю я, слышу, как звонит телефон. — Ну конечно, — закатываю глаза, тянусь к телефону, беру трубку. — Я весь во внимании! — все еще зло. — Милый, давай-ка еще разок! — тоже довольно раздраженно, молчу. — Ну! — по телу расходится боль, тяжелый вдох, сжимаю слегка кофту Рассала. — Я весь во внимании, — без злобы, послушно повторяю фразу мягче. — Хорошо, — но его злость никуда не уходит. — У тебя десять минут на сборы! — Я не могу уйти, прошу, Гард, — тихо и умоляюще заговорил я. — Ты плохо слышал?! — очень зло, не приказывая, но давая понять, что выбора у меня нет. — Десять минут, Томас! — Ладно, куда подходить? — все так же покорно. — Ты точно знаешь, где твой хозяин, будь умницей! — кладет трубку, сажусь на Рассале, смотря на время на телефоне. — Не ходи никуда, — просит он, опускаю на него взгляд. — Помнишь, я говорил, что буду страдать, чтоб не страдал ты? — наклоняюсь, целую его. — Ну, вот это я сделаю без вопросов. Поэтому мне надо идти, — сползаю с него, надеваюсь все черное, как и всегда. — Я постараюсь вернуться до ночи, — опять целую его и иду к выходу, слава богу, его отца нет на кухне.       Выхожу из дома, прохожу пару кварталов и перемещаюсь к Гарду, смотрю на него недовольно, но молчу. Осматриваюсь по сторонам, мы за городом, он опирается спиной на машину, весь в белом. Опять смотрю на него, пальцем приманивает к себе, подхожу, не трогаю его. — Ты много болтаешь мальчишке, милый, — такой раздраженный, но уже не злой голос, мягкое прикосновение пальцами к шее, вздрагиваю от ледяных пальцев. — Что, холодно? — киваю, но молчу, притягивает за шею к себе. — Будь умницей, не зли хозяина! — Чем я тебя разозлил? — тихо говорю, смотря на него, он как будто слабее, чем обычно. — Что с тобой? — слегка взволнованно. — А что со мной? — начиная злиться, чувствую боль, опускаю голову, сжимаю кулаки, но не издаю ни звука, хоть и очень больно. — Что молчишь, я тебе вопрос задал! — Ты слабее, чем обычно, — сквозь боль говорю я, поднимая голову, следуя за его рукой. — Тебе пока не стоит об этом беспокоиться, они еще далеко, — ухмыльнувшись, смотря мне в глаза. — Люблю, когда в твоих глазах столько боли. Возьми пистолет из бардачка. — Мне опять придется кого-то убить? — свыкнувшись немного с болью, испытывая из-за этого легкий ужас. Открываю двери машины, достаю пистолет, делаю тяжелый вздох, смотрю на него. — Кого? — Да, придется, и не одного, а двух, — ухмыляясь, видя этот ужас в моих глазах. — А еще… — берет меня за руку, поворачивая ее запястьем к себе, с силой впиваясь в него зубами. Стискиваю пистолет в руке и зубы от боли, тихо издавая еле слышный звук, но стараюсь не дергаться, он сильней выгибает мою руку. — Больно? — киваю, смотря на него с ужасом, он опять улыбается. — Останови сердце, — замедляю его, останавливаю, он опять впивается туда же, глаза загораются, тяжело дышу, но все равно молчу. — Хороший мальчик, — довольно говорит он, проводя рукой в моей крови по моему лицу, притягивая, целуя, отпуская руку, кровь стекает по ладони. — Не останавливай кровь. — Почему? — чувствую слабость, но не столь сильную. — Ты говоришь, что они далеко, но мою кровь будет легче найти, — вполне серьезно говорю, смотря на него, чувствуя на губах свою кровь. — Я не на столько слаб, чтоб меня не заметили, — он щурится — Милый, ну-ка подойди ближе, — послушно приближаюсь, кладет на грудь руку, опять щурится. — Что ты чувствуешь? — закрываю глаза, сосредотачиваюсь. — Усталость, боль, волнение, страх, — перечисляя все от самого слабого к самому сильному ощущению, открываю глаза. — Я чувствую даже в таком состоянии, свои чувства, не искаженные, не чужие, — поднимаю на него глаза. — Мой отец хранитель, я отступник, такое себе сочетание генов. — А как по мне — восхитительное, милый, — приобнимая меня. — Я понимал, что с тобой что-то не так, но никак не мог понять что. Вот почему ты не помнишь отца, можешь такое и так силен, — смотрит на меня внимательно. — Значит, тогда… хм-м… ладно. — Вот именно, а еще это привлечет внимание, — он ухмыляется, поднимает мою руку, проводя языком по ране, морщусь. — Позволь остановить кровь, я никуда не денусь от хозяина. — Умница, хорошо, — сам останавливает кровь, рана затягивается на глазах. — Вернемся к твоему наказанию. — Кого? — смотрю спокойно на него, сохраняя видимое спокойствие. — Ты умеешь создавать видимость спокойствия, как они, и чувствовать чужие эмоции, как мы. А скрыть сможешь? — открывая дверь машины, сзади сидит девушка, не сразу ее узнаю, репортер, которая докапывалась больше всех. — Смогу, наверно, со временем, пока я мало что вспомнил, — смотрю на девушку. — Ее? За что? — без эмоций спрашиваю его, внутри меня ужас. — Пока явно не можешь, я его чувствую, — он кивает на девушку. — Вытаскивай ее, еще один в багажнике, с ним будет проще, — вытаскиваю девушку из машины, она в ужасе смотрит на меня, как и на Гарда. — Да вы больные! — вопит она. — Замолкни! — приказывает Гард, она замолкает. — Замри, — она останавливается как вкопанная. — Второй. — Я сам могу справиться с этим, — иду к багажнику, открыв его, вижу Джеймса. — Серьезно, демон?! — выглядывая из-за машины. — И что, мне его пристрелить, это максимум ему больно сделает, но не убьет. — Ну, смотря чем стрелять, но его ты убьешь без оружия, милый, — вытаскиваю его из багажника, присматриваюсь, он слабее, чем вчера. — В нем мало что осталось от демона. — А ее-то за что, его — понятно? — смотрю на Гарда в леком недоумении. — Отступнику не нужна причина, — спокойно говорит он, ласково гладит по голове. — Ты знаешь, что она за тобой следила? — Мало мне проблем, еще ее контролировать, — хочется к нему прикоснуться, но я отворачиваюсь на Джеймса. — Мне к ночи вообще надо вернуться домой, можно? — Смотря как справишься, милый, — поворачивая мое лицо к себе. — На ее фотографиях есть и я, и Ник, даже Рассал и Авери, — ухмыляется он. — В основном, конечно, ты и я, но твоего мальчишки тоже достаточно. — Его мальчишки? — ухмыльнулся Джеймс. — Вы теперь в группы сбиваетесь, вымирающий вид, блин, — один взгляд Гарда, и его сгибает пополам. — Тебе бы лучше не злить меня, ничтожество! — глаза загораются бирюзой, его сила увеличивается, множится, смотрю на него, затем на девушку, пребывающую в ужасе, улыбаюсь. — Ты бесполезное создание, ты зовешь себя демоном, хотя это только крупица, ты настоящих демонов в жизни не видел, отродье! — он опускается ниже, боль, паника, ужас. — И ты смеешь унижать отступника?! Слабое, бесполезное создание вроде тебя рта открывать не должно, это вы, как стадо, сбиваетесь вместе и даже всей вашей шайкой не можете справиться с самым мелким отступником! — становясь как будто выше, теперь уже меня начинает колотить мелкая дрожь, девушка и вовсе в истерике. — А ты полез на того, с кем не каждый хранитель справится! — Хозяин, — довольно тихо проговорил я, даже не дрогнувшим голосом, он поворачивается на меня. — Ты сказал, это должен сделать я, — он слегка щурит глаза, протягивает ко мне руку, прикасается к лицу. — Да как он может быть твоим хозяином? Ты же тоже отступник, — хрипло произносит Джим, не разгибаясь. — Вы же отпускаете их, когда делаете такими же, как вы. — Я родился отступником! — говорю я, смотря на парня. — Меня не надо делать таким же, я уже такой, — опять злость, он раздражает меня, не знаю чем, просто бесит. — Он демон, милый, а в тебе кровь хранителя, он противен тебе, потому что это не просто проклятая душа, это бездушное создание, скверна, так сказать, — чувствуя мою злость, ненависть, отвращение к нему. Джеймса отпускает, он в ужасе смотрит уже не на Гарда, а на меня. — У тебя в крови ненависть к ним, желание уничтожать, но, пожалуй, только таких мелких, посильней будут неприятны и то не все, но они полезнее, чем этот, а сильные и вовсе понравятся и очень. — Кровь хранителя у отступника, такого быть не может! — смотря на меня, это просто раздражает меня. — Silentium! — словно не своим голосом, рявкнул я, и он замолк, во мне воцарилось полное спокойствие, я с отвращением посмотрел на парня. — Morietur! — его сгибает, он начинает корчиться от боли и словно рассыпаться пеплом, перевожу взгляд на Гарда, он улыбается, восторг. К нему ненависти нет, но я вижу его в ином свете, свечение, больше похожее на дымку, сильное, завораживающее. — Восхитительно, ты и так можешь, милый, — закрываю глаза, делаю глубокий вдох, спокойствие уходит, сердце бьется, замедляю его и останавливаю, становлюсь тем, кем мне быть естественнее. — Но отступника в тебе куда больше, и с ним легче справится. — Мне все трудно, я хочу быть человеком, — он улыбается. — Ты верно сказал, ты им родился, ты не человек, — устало смотрю на него. — Что именно ты вспомнил? — Отец учил меня справляться со страхом, они используют его против нас, — он опускает руку мне на плечо, как и девушке, секунда, и мы уже на знакомой мне поляне в глуби леса. — Но во мне есть страх, я могу бояться, а ты чувствуешь эмоции, они у тебя есть. — Они есть у всех, души нет, как считают хранители, но это не совсем так, просто у нас они искаженные, мы ими манипулируем, сильные демоны тоже, можем управлять, питаемся, — убирая от меня руку. — Но мы не чувствуем страха, он нам не нужен, именно поэтому меня удивило, что в тебе его много, даже когда ты отступник, а не человек, — отходя в сторону от меня и девушки. — Я знаю одного отступника, который, как ты, родился таким. Но это и близко не то, что из себя представляешь ты. — Аннабель 1138, — говорю я тихо, он хмурится слегка. — В записной книжке отца только три имени имеют такую пометку, — отворачиваюсь от девушки, смотрю на него в упор. — Ее, твое и мое. Кто она? — Это ревность? — усмехнулся Гард. — Милый, она сильная, она была моей хозяйкой. Она долго не отпускала от себя по ее меркам, для такого, как я. — Но тебя отпустила? — этот вопрос был задан так быстро, чтоб не передумать. — Отпустила, — ласково произносит он. — Довольно быстро, я не имел потенциала, по ее словам, но иногда она возвращается, только вот управлять не может, а ты, милый, уникум, но должен запомнить, что у тебя один хозяин. — Да, я знаю, ты, — с тревогой смотрю на него. — Но я уязвим перед ней, если других мне нет смысла остерегаться, то ее… — Да, ее стоит, но она бы давно объявилась, если бы хотела, — переводя взгляд с меня на девушку. — Скажи мне, что ты собиралась делать с этой информацией на него и есть ли копии? — Он связан со всеми бандами, они слушают несовершеннолетнего пацана, он убивает направо и налево, это вылилось в достойную статью, он, черт побери, даже не человек! — все это быстро затараторила девушка в ужасе. — Копии есть, дома и в сейфе в банке, это ценная информация и не вся, но на сервере в компании полная версия. — Отлично, все это надо уничтожить, — смотря теперь на меня. — У тебя двадцать минут, время пошло, — ставя таймер на телефоне, приближаюсь к девушке, она хотела отойти, но шевельнуться не смогла. Опускаю руку ей на плечо, как Гард до этого. — Начнем с банка, — она отрицательно мотает головой. — Сосредоточься! — секунда, и мы в хранилище банка, не задумываясь, делаю помехи на камерах в помещении. — Номер ячейки? — Пятьсот семнадцать, — в ужасе говорит она, нахожу ячейку, она сама выдвигается, открываю ее без ключей и не прикасаясь к ней. — Как, черт побери, ну не надо. — Где конкретно? — она достает флешки и пару папок. — Все? — она кивает, так же убираю ячейку назад. — Теперь домой, — забирая все с собой, перемещаюсь к ней в квартиру. — Принеси все, что есть, — она собирает флешки, жесткие диски, еще пара папок, довольно массивных. Так же в офис и назад к Гарду с целой коробкой этого всего. — Что дальше? — смотрю на него, он смотрит на таймер, открывает верхнюю папку, рассматривая фото, поворачивая мне одно, где я с Рассалом. — Оставь себе, — протягивая его мне, забираю, смотрю на него, Рассал улыбается, хорошее фото, остальное вспыхивает ярким пламенем. — Заставь ее забыть это все и тебя, все о тебе, — оборачиваюсь на девушку, она с ненавистью и злостью смотрит на меня, боится, эта информация была делом, которое могло помочь построить карьеру. — Просто приказать ей забыть? — смотря на нее, мне жаль, но, с другой стороны, я лучше лишу ее карьеры, чем Рассала и Авери нормальной жизни. — Милый, не просто приказать забыть, стереть из памяти любое упоминание и образ, — подходя ко мне со спины. «Посмотри ей в глаза и без единого слова забери все, что найдешь», — ласково и так приятно прикасаясь губами к моей шее, запуская руки под кофту. — Давай, — сосредотачиваюсь, смотрю ей четко в глаза, она как в транс входит, вижу роящиеся в голове нити, стеклянным взглядом смотрит на меня, вытягиваю все из нее до самой малюсенькой, собирая таким образом нехилый такой клубок. — Молодец, в огонь, — отбрасываю эту копну света в огонь, он продолжает прикасаться, это до ужаса приятно. — Перемести ее домой и возвращайся, — не хочется, но я подчиняюсь, отхожу от него, возвращаю ее домой и возвращаюсь к нему, смотрю, как в огне догорают собранные ей данные. — У тебя еще даже осталось тридцать секунд. — Ты хотел, чтоб я убил, но я этого не сделал, — смотрю ему в глаза на расстояния, подхожу ближе, но не прикасаюсь. — Знаешь, это невыносимо, видеть тебя, чувствовать, но не иметь возможности дотронуться. — Знаю, в этом суть наказания, — прикасаясь к моему лицу. — Но ты убил обоих, так что заслужил, — притягивая к себе. — Чего ты хочешь, милый? — смотрю на него, нерешительно прикасаюсь рукой, притягивая и целуя, это какой-то редкостный кайф для меня. Хочется большего, но я останавливаюсь. — Хорошо, — на самое ухо говорит он, проводя по нему кончиком языка. — Тебе ведь надо домой, милый, — по телу бегут мурашки, от его голоса, прикосновений, прикрываю глаза. — Да, нужно, но я не хочу, — шепчу, прижимаюсь к нему. — Я знаю, — опять целуя, запуская руку под кофту, я чувствую возбуждение, дикое желание. — Замри, — тело сковывает. — Иди к машине, — отходя от меня, отпуская контроль над телом, перемещаюсь к машине. Он появляется следом, ни капли крови на лице, ухмылка, острые клыки. — Садись в машину, вытри лицо, — сажусь в машину на переднее сидение, открываю бардачок, убираю пистолет, беру салфетки, опускаю зеркало, стираю все с лица и рук, открываю окно, он залипает в телефон. — Можно, я покурю? — раздраженно слегка. — Покуришь дома, милый, — поднимая глаза от телефона, усмехнулся он. — Иди, — тяжелый вздох, перемещаюсь неподалеку от дома Рассала.       Смотрю на время, на экране телефона 21:47, медленно плетусь в сторону дома. Захожу домой, темно, иду на кухню, сажусь на стойку, закуриваю, молча роюсь в телефоне. — Поешь и иди спать, завтра в школу, — на кухню заходит отец Рассала, поднимаю на него глаза. — Хорошо, — убираю телефон, смотрю на мужчину, он берет что-то из холодильника. — Почему ушел? — спокойно говорит он, смотря на меня, подходя ближе. — Рассал переживал. — Он всегда за меня переживает, — смотря, как его отец ставит мне тарелку с ужином. — Я сам могу это сделать, — указывая на еду. — Я давно не ребенок и самостоятельный. — Том, я знаю, но тебе надо иногда быть ребенком, — разогревая мне еду. — Тебе семнадцать, да и в восемнадцать ты ты все еще будешь ребенком. — Я в пять не был ребенком, сейчас и вовсе не он, — тушу сигарету, сползаю со стойки, беру вилку, сажусь за стол, начинаю есть. — Спасибо. — Хорошо, скажу по-другому, попробуй побыть им, забудь хоть ненадолго о проблемах, ты устал, — опираясь на ту стойку, где сидел я, и тоже закуривая, смотря, как я ем. — Ты измотан, попробуй хоть немного расслабиться, приди в себя. — Это не приводит ни к чему хорошему, — встаю из-за стола, иду к холодильнику, достаю сок и стакан из шкафа. — Обычно это оборачивается трагедией. Я не привык быть опекаемым кем-то. — Попробуй, это не так плохо, хотя бы какое-то время, — добро говорит он. — Зайди к нему, он переживает. — Хорошо, зайду, — садясь назад, доедая ужин, он уходит, но, судя по всему, в кабинет. Убираю все на кухне, иду наверх, стучусь опять в двери Рассала. Захожу, Рассал дремлет на кровати, такой спокойный, улыбаюсь. Подхожу, глажу его по голове, все еще улыбаясь, смотрю на него, сажусь на кровать, не хочется его будить. Но он открывает глаза, улыбаюсь ему. — Твой отец сказал, ты переживал за меня, — глажу его по лицу, он берет меня за руку, тянет на себя, обнимает меня. — Что с тобой? — Устал, с тобой все нормально? — ложусь рядом, поддаваясь его рукам, прижимаюсь к нему. — Со мной все всегда нормально, — обнимаю его. — Спи, я пойду к себе, — собираюсь встать, но он не отпускает. — Останься, — сонно говорит он, обнимает и прижимает к себе крепче. — Спи тут. — Я буду тебе мешать, а ты устал, — улыбаюсь, целую его, убирая от себя его руки. — Ты мне не мешаешь, да и рядом со мной ты спокойно спишь, Том, — опять обнимая меня. — Есть подозрения, что ближайшее время я вообще не смогу спокойно спать, — целую его, все же вставая. — Спи, — ласково, но приказывая, он засыпает тут же. Иду к себе, не раздеваясь, ложусь в кровать, складываю фото, которое мне отдал Гард, в ту же коробку с фото отца. Обнимаю подушку, закрываю глаза, стараясь уснуть. Задремал почти, как звонит телефон, достаю его из кармана, это Авери, беру трубку. — Ничему тебя жизнь не учит, — добро говорю я. — Он же сто процентов сказал, что я ушел к Гарду. — Сказал, но я за тебя переживаю, он над тобой издевается, — виновато говорит она. — Он не издевается надо мной, Авери, — сонно говорю, ложусь на спину. — Со мной все хорошо, я дома. — Ни за что не поверю, что тебе это нравится, — обижено говорит девушка. — Что это? — стараясь не грубить ей, но довольно устало. — Он делает тебе больно, принуждает, а если не в настроении, и вовсе… — она замолкает, довольно долгая пауза. — Почему ты это терпишь? — Я люблю боль, Авери, он меня не принуждает, даже если я говорю, что больше не могу, я хочу этого, — сажусь на кровати. — Он мне нужен, я не выживу без него. — Что в нем такого, без чего ты не выживешь? — даже раздраженно как-то говорит она. — Он… — смотрю на него, он ухмыляется, подходит к моей кровати. — Он… — поворачиваюсь на него, тяжело вздыхаю, он укладывает меня назад на спину, нависает сверху, целует в шею, запускает руку под кофту, закрываю глаза. Наслаждаюсь каждым прикосновением, «Ну же, милый, закончи фразу», — мягко говорит он, смотрю в его горящие глаза. Он ухмыляется. — Просто он мне нужен. — Что ты там делаешь? — смутилась она. — Ты точно дома? — Да, дома, — чуть тяжелее дыша, сжимая сильнее телефон, чувствуя, как он языком проводит по шее, слегка кусая ее. — М-м-м… я пытаюсь спать, — дергаясь слегка, он опускает меня, прижимает рукой к кровати. — Давай завтра поговорим? — Завтра ты тоже не захочешь говорить, не могу понять, что в нем такого… особенного, — обижено говорит Авери. — Почему тебя это так задевает? — говорю я, но это не мои слова, это он, закрываю глаза, стараюсь успокоиться и сосредоточиться, чтоб не трогать его или сказать что-нибудь. — Ты мне нравишься, и я за тебя переживаю, — тихо говорит она. — А он тобой… — Что он мной? — ласково говорю я, слегка выгибаясь, чувствую очередной укус, открываю глаза, смотрю на него. (Хватит так делать), — недовольно. Он выпрямляется, облизывает губы, убирая пальцем с уголка губ мою кровь, ухмыляясь, стягивая с себя кофту, смотря в мои глаза. «Что ты там сказал, милый?» — довольно так, манящий голос. (Ничего…) — улыбка на его лице становится шире. Он стягивает с меня кофту, проводя пальцами аккуратно по моему торсу. — Пользуется, помыкает, управляет, что он со мной делает? — не раздраженно, но не сильно довольно. — Все, — тихо говорит она. — Это неправильно, Томас. — Неправильно для кого? — удерживая мою вторую руку за запястье, вжимая ее в подушку над головой, после того как я протянул руку к нему. «Трогать нельзя, милый, ты не забыл?» — придвигая меня к себе, опять опускаясь к шее. (Пожалуйста…) — с дикой болью в голосе. «Нет, милый, — целуя меня, проводя пальцем по соску. — Терпи». — Для всех, — опять раздражаясь. — Это общепринятые правила, но я отступник, я их не принимаю, я не хочу больше это обсуждать, — Гард улыбается, останавливает мое сердце, забирая у меня телефон, сбрасывая номер, откидывая телефон в сторону, заводя обе руки мне над головой. — Опять не дашь мне того, чего я хочу? — дрожа от возбуждения, с таким трепетом в голосе. — Конечно не дам, — улыбается он, впиваясь зубами в шею, стискиваю зубы и кулаки, чтоб не заорать, утыкаюсь себе в руку. — Умница, — шепчет на ухо. — Сколько возбуждения и боли. — Я ужин? — наслаждаясь тем, как он проводит языком по ране, ощущая его тело, закрываю глаза, слабея от этого. — Ты десерт, — ласково говорит он, проводя рукой по шее, чтоб раны затянулись, когда я почти отключился. — Очень вкусный десерт, — отключаюсь.