Над скалами больше не летают чайки

      Бесконечная плотная темнота — всё, что он видел и чувствовал вокруг своего эфемерного тела. Она плавно качала его на волнах: отпускала, позволяя пленнику медленно отстраниться, и играючи притягивала обратно. Ржавая цепь от старого корабельного якоря надёжно опутывала утопленника, смотрящего пустыми глазами чёрные сны. Очень редко они обретали формы и оттенки, заставляя пленника всматриваться в текучую тьму внимательнее. Некоторые из них были едва различимы, другие — огромны. Они плыли высоко, разрывая глухую холодную мглу пронзительными песнями, похожими на плач. Каждый раз пленник рвался вслед за ними, задирая голову и не сводя тоскливого взгляда со взмахов величественных хвостов, пока исполины не растворялись в бесконечности. Эти сны были его любимыми.       Но были и те, которые подплывали слишком близко. Обретая тонкие нервные образы, они боязливо выныривали из беспросветной бездны и опасливо обвивались вокруг ржавой цепи. Сначала по одному, затем осмелевшей крошечной стаей, они плавно кружились в жадном танце и сверкали мёртвыми бликами белых глаз. Всё ближе и ближе, пока скованное тело не начинало отворачивать голову от мерзких, клацающих зубами морд.       Ему не страшно. Какими бы отвратительными тварями они ни были, как близко бы ни подплывали, жаля ядовитыми скользкими телами — сны заканчивались. Они исчезали на рассвете, оставляя его мерно покачиваться в холодной бездне в совершенном одиночестве. Он не помнил солнечного света. Его теплота и яркость были не в силах рассеять окружающую пленника тьму. Но он верил, что где-то там, в неведомом, недостижимом, запретном ему мире солнце и луна всё ещё восходят.       Натужно поскрипывали ржавые оковы. Тонкая паутина волос оплетала поникшую голову. Тихое течение подхватывало эфемерное тело на незримых волнах — тьма укачивала своё драгоценное дитя в бескрайней колыбели.       Пока дитя не услышало шёпот.       Робкий, едва различимый за шумом текучих вод, он лился тонкой молитвой, закрадывался в спящую поникшую голову, застилал собой чёрную пелену на глазах, заставляя утопленника встрепенуться в сжимающих его тисках. Железные кольца ослабли. Пленник, не веря происходящему, дернулся сильнее под стать нарастающему в его голове голосу. Молитва, льющаяся скромной песней, теперь гремела в ушах. От неё сжималось давно усопшее сердце, стучало в висках, болело и драло горло. Пленник трепыхался, словно рыба в сетях, обрывая поросшую полипами цепь, и ринулся в манящую пустоту.       Под пугающий, заполняющий всё сознание и тело грохот непонятных слов, глубинный узник разрезал толщу воды широкими взмахами бледных длинных рук, изо всех сил стараясь ускользнуть от взбунтовавшейся безмолвной матери. Там, на ледяном дне, она изливалась лавой, бурлила кипящими потоками, убивая своих преданных слепых и скользких чад. Опаляемые её гневом и ужасом, они ринулись вслед за глупцом, осмелившимся противиться её воле, но лишь бессильно вальсировали вокруг, создавая водоворот из бьющихся друг о друга ошпаренных тел. Шёпот берёг сбежавшего узника. И, бесполезно клацая хищными пастями, изуродованные дети глубины вернулись к своей безумствующей яростной матери.       Рывок, ещё один — и вековая тьма отступила перед взором утопленника, заполняя его глаза ярким дневным светом. Грохот пугающих слов заставил беглеца содрогнуться в последний раз, извергая из себя сотню крохотных пузырьков, и в голове всё стихло, отпуская объятое ужасом сознание на свободу. Вынырнув из проклятой воды, человек громко хватал ртом прохладный воздух и безумно озирался по сторонам.       Он был живым. Наверное. Позади него возвышался скалистый берег, пестрящий крошечными белыми пятнами, а впереди пылало великое солнце.