Краш-жених-муж

Синий свет тусклыми бликами проникал в темный салон машины. Чуя чувствовал свое спертое дыхание, руки, лежащие порознь тела, и чужие пальцы, слегка дотрагивающиеся его бока. Дазай смотрел фильм, словно бы не отвлекаясь, но Чуя знал — эти хитрые глаза были направлены на него весь фильм. Хорошо, что его самодовольную улыбку можно было спрятать во тьме салона. Чуе хотелось привлекать внимание. И Дазай велся, как глупая рыбка на наживку, за которой прятался крючок. Он слегка заигрывал, дотрагиваясь кончиками пальцев до его открытого локтя и уходя за попкорном, дарил быстрые поцелуи и убегал с горячими губами в свое положенное пассажирское место. Дазай дул губы, сминая их, в попытке облизать чужой вкус, искал новых поцелуев, но Чуя не давал, хитро блестя глазами. У них все было хорошо. Как странно это не звучало в их случае. Они встречались несколько месяцев, Чуя перестал волноваться при каждом появлении своего парня — кажется, он впитался в него каждой частичкой тела. Они виделись в универе, целовались в глухих и темных углах, ходили на свидания, Чуя даже чуть не познакомился с родителями Дазая! Они смотрели глупую мелодраму в его доме, как Осаму после какого-то звонка буквально выгнал Чую. Стоило ему чуть обиженно отъехать от дома, как он увидел подъезжащую машину и двух старичков, выходящих из нее. Чуя даже слегка обрадовался — он еще не дошел до такого коммуникационного мастерства, как знакомство с родителями парня. В их тёплых отношениях открылся новый уровень — флирт. Да, Чуя совсем не умел флиртовать словами, и намеков он не понимал, зато отлично мог соблазнять своим телом. Это Дазая заводило до чертиков, Чуя видел, как от его телесных махинаций всегда невозмутимый и хитрый парень терялся, краснел и пожирал его глазами. Оказалось, он отлично виляет бедрами и изгибается. Чуе самому нравилось открывать в себе новое: он стал неосознанно соблазнять окружающих, вообще об этом не заботясь, пока не поймал ревностный взгляд Дазая. Тот редко ревновал и не показывал этого, но Чуя был доволен. Звук с экрана усилился. Синий свет на миг поменялся сочным красным — кинематогрофический взрыв полетел в их сторону. Чуя, находясь рядом с Дазаем, не мог уследить за ходом событий, поэтому никогда не брал билеты на хорошее кино. Чаще всего это были боевики и мелодрамы, и сейчас они лицезрели погоню больших злобных дядек за главным героем. Конечно, плохие дядьки взлетели на воздух, герой успел спастись и убежать подальше от опасности. Их это не особо интересовало — большее внимание привлекала чужая рука рядом. Чуя хитро улыбнулся. Дазай дернулся, когда почувствовал пальцы на своей руке, лежащей на попкорне. Эти пронырливые, быстрые пальцы побежали по всей руке, задевая локоть, предплечье, останавливаясь на плече. Вся конечность запульсировала жаром, Дазай искоса глянул на Чую — он что-то задумал. Осаму прикусил губу, когда рука пошла дальше — задела шею, придушила ее — за ней появился язык Чуи. Он горячо поцеловал ее, заставляя Дазая запрокинуть голову и выставить больше места для поцелуя. Но Чуя не стал останавливаться на этом — он глубоко засосал мягкую кожицу под подбородком, задумался, поставил пару влажных поцелуев и снова засосал. Дазая глубоко задышал, чувствуя, как возбуждается. Тихо застывшая рука поползла дальше по груди, находя слабые места — соски под одеждой. Он погладил левую грудь и закрутил сосок, на этот раз оставляя укус на шее. — Ч-что ты делаешь? — Хочу… — Чуя ухмыльнулся, подняв лицо, — принести тебе удовольствие. На двух передних пассажирский сидениях это было довольно затруднительно сделать, но похоже Чуя не волновало ни свое согнутое положение, ни возбуждение Дазая, которое он задевал. Тот пытался брыкаться, но горячие влажные поцелуи на шее сводили его с ума и превращали в обездвиженную статую. Сокрушенный, Дазай позволил Чуе приоткрыть его грудь и расцеловать ключицы. Тем временем рука оказалась на животе. Расслабившись, Дазай не сразу заметил, как та оказалась между его ног. — Стой! — он вскрикнул, когда Чуя сжал его ширинку. Он, весь красный и тяжело дышащий, взглянул на Чую. Тот остановился и безобидно посмотрел на Дазая, словно не тянулся к штанам, чтобы расстегнуть их. Дазай потерял дар речи. Где же тот вечно смущающийся, неуклюжий Чуя? Кто его подменил? Он издал тихий стон, когда Чуя снова сжал выпуклость на штанах. — Я продолжу, если ты не против, — осевшим голосом сказал Накахара. Разум Дазая кричал, что он против, что нельзя таким заниматься в машине, на показе кино, у всех на виду — а если кто-то постучится в окошко и откроет дверь? Разум паниковал, заставлял его приоткрывать рот в попытке остановить рыжего сорванца, но душа ликовала. Все возбуждение, вызванное самим Чуей, млело под его настойчивыми руками и просило больше, больше… Когда замок ширинки отъехал, показывая темные трусы с видным бугорком, Дазай окончательно сдался и откинулся на сиденье. Будь, что будет. Чуя слегка откинулся от него — мягкие пряди защекотали его щеку, загораживая все происходящее. Не то что бы Дазай там ничего не видел, но ему было интересно посмотреть на реакцию парня. Он почувствовал, как его член освободился от ткани трусов, и его крайней плоти стало прохладнее. На секунду Чуя остановился — с любопытством рассматривал его, а потом с тем же интересом притронулся. Дазай глубоко задышал, пока Чуя делал медленные пробные движения рукой. У него все горело: лицо, подрагивающие руки, низ живота, да и сам член. Его кожа натягивалась под несильным давлением ладони парня, чужие волосы продолжали щекотать его разгоряченную щеку. Дазаю было странно и неловко, чувствуя не свою руку, а чужую, которая, скажем честно, делала все совсем не так… Но из-за одного этого факта, что это были пальцы Чуи, а не его, возбуждение набирало обороты с бешеной скоростью. Его ноги подрагивали в скорой кульминации. Чуя стал ускоряться, неудобно раскладываясь по сиденью. Он сам горел и тяжело дышал. Собственный стояк упирался об кожаное сидение, и он немного поерзал. Дазай издавал тихие стоны — Чуя все быстрее и быстрее водил по члену, и он подкидывал бедра вверх. Скоро, совсем скоро… Он закрыл глаза, заламывая брови, тяжело и длинно застонал. Стук сердца доходил до самых висков, внизу стало неистерпимо жарко, все тело закаменело в ожидании… И… вот оно! Он загнулся, поднимаясь верх. Стон наслаждения сорвался с его губ, Дазай запрокинул голову и слегка затрясся. Белесая жидкость полилась на руку Чуи, и он по инерции продолжил водить по опускавшемуся члену. Чуя тяжело выдохнул, смотря на разморенное тело Дазая. Он словно растекся по сидению, все тело застыло, кроме груди, томно ходившей вниз и верх. Чуя вытащил салфетки из бардачка, вытер сперму с рук и футболки Дазая. В голове отдельным вопросом било: «Зачем ты это сделал?!» У Чуи и Дазая не было особых интимных моментов до этого — иногда Накахара чувствовал во время поцелуев упирающийся в него стояк, но они не уходили дальше объятий и поцелуев. Он словно чувствовал, что этот корабль, именуемый интимной жизнью, будет долго раскачиваться из-за их вежливости друг к другу, неумения разговаривать на такие щепетильные темы и тупого стеснения. Хотя они оба видели, что хотят друг друга, это было взаимным желанием — никто не делал шага вперед. Чуя знал, что если это не наступит быстро и неожиданно, он просто напьется и набросится на Дазая. Ему не было стыдно. Несмотря на скованность и крики внутри черепной коробки, Чуя не испытывал вины за содеянное. Дазай, расслабленный и утомленный, откинулся на сиденье. Чуя с усмешкой следил за его разгладившимся лицом, пытаясь не чувствовать своего возбуждения. Осаму неловко застегнул ширинку, накоро заправляя член за трусы, и искоса глядел за фильмом. Он почти закончился, шла пафосная музыка, где главный герой наполнялся мотивацией после душевного падения. Чуя с одной стороны радовался, что они уедут — его порядком достал этот боевик, с другой — ему не хотелось расставаться с Дазаем. Он бы еще много с ним целовался, держал за руку и этой же рукой делал некоторые непотребства… За окном вовсю разгоралась ночь. В левом окошке краешком светила полная луна и несколько звезд, несмотря на тишину, Чуя знал, что они были окружены людьми, и ему становилось еще более неловко. Хоть и у машины Есано были затонированы окна, Чуя надеялся, что их никто не видел. — А что делать с тобой? — Дазай хитро ухмыльнулся, приходя в свое обычное состояние. — Помочь тебе? — Нет-нет, — Чуя поторопился убрать руку Дазая со своей ширинки и густо покраснел. — Мне совсем не хочется заниматься… таким в машине. Дазай недоуменно приподнял бровь, но не стал лезть дальше за расспросами. За их несколькомесячные отношения он понял, что у Чуи много бзиков, и раскрывать их он ему не дает. И в этот самый момент появился новый бзик — нахмуренное лицо и глаза, носящиеся по всей машине, отлично говорили это. — Ну, в любом случае спасибо, хоть я не ожидал, что ты полезешь туда, но все-таки… Особенно твоя рука постаралсь, но и ты тоже в целом. Повезло твоим бывшим парням. Дазай был мастерским болтуном, и в своем забалтывании, когда его никто не останавливал, он не замечал брошеных слов. Он мигом остановился, понимая, что затронул новую для них территорию — тему бывших. Для Дазая эта тема была волнительная и интимна: странно было вспоминать своих бывших без чувства стыда за себя и той тупости, которую ты творил тогда. У него было много парней, с которыми он водился ради секса, часто их ревновал из-за глупого юношеского возраста ко всем подряд. Хотя зачем было ревновать, когда он их совсем не любил, было непонятно и сейчас. Чуя сдавленно хихикнул и пожал плечами. — Не знаю, у меня был только один. Дазай поперхнулся. Один?! У такого шикарного парня, и никого? Чуя расценил этот знак по-другому. — Что, все настолько плохо? — уныло спросил он. — Нет! Ты не так понял. Просто я думал, что у тебя было много парней. Чуя потряс головой. — Удивительно, — продолжил Дазай. — Геи даже не знали, какое сокровище теряли. Чуя прыснул и слегка ударил парня. Видя его смущение, Дазай не стал его дальше расхваливать и тоже улыбнулся, рассматривая розовые щеки и рыжие непослушные кудри. — Нет, только один, — повторил Чуя. — И не самый лучший. — Хах, расскажи-ка мне о нем побольше, — Дазай развернулся в его сторону и подпер щеку рукой. — Что он такого натворил? — Ну, это был школьный задира. Знаешь таких, неуспевающих, с кучкой тупых друзей, их держат только из-за того, что они хорошо играют в дурацкий футбол. Он меня просто ненавидел: вечно гнобил, подливал сок на учебники и бил за школой. — А потом оказалось, что он тебя любит и просто не может принять свою любовь, и выносит все за дракой? — Дазай громко цокнул. — Чокнутый придурок! — Не то слово, — Чуя грустно улыбнулся. — Ну, и мы как-то стали встречаться в старшей школе. В принципе, не могу его винить за его дебилизм, потому что был таким же. Вечно ругались, расставались, снова сходились. — И чем это закончилось? Чуя поджал губу. Его синие глаза опустились, не в силах смотреть на Дазая. — Он мне изменил. В тот самый день, когда у нас был выпускной. — Господи… — Дазай сжал его руку. — Как мне хочется прибить этого гада. Сука! Чуя украдкой взглянул на Дазая. Он заломил брови, и его глаза со злостью смотрели вперед, а рука сжимала его пальцы. Чуе стало приятнее от его негативных эмоций — огромный кусок от ледяной глыбы под названием тревожность с шумом откололся. Хоть и Чуя уверял себя, что верит Дазаю, что тот не предаст и не изменит, огромный червь сомнения сидел внутри него. Нет, он не исчез, но половина была изрезана поведением Дазая. Чуя вспомнил его. Его звали Джо, он был высоким и сильным футболистом — они часто делали уроки у него дома, он спал у него, когда не хотел идти домой, он успокаивал его после ссор с родителями. Джо боялся самого себя, своей любви к парням, а религиозные родители давили и запрещали общаться с Чуей. Они долгое время были вместе. Кажется, они были два года вместе, когда Чуя узнал о измене. Это было то самое хорошее время: Джо перестал бояться своей ориентации, своих родителей, они наивно думали о совместном будущем и мечтали пойти на выпускной вдвоем. Все было бы хорошо, если Чуя не задержался в школе и, выйдя из нее поздним вечером, не увидел их. Его, его любимого Джо в обнимку с капитаном футбольной команды. В его глазах все еще стоит их омерзительный поцелуй, наслаждение Джо и стоны капитана. Он помнит, как заливался слезами на плече Кое, как не отвечал на звонки Джо, как не пошел на выпускной. И, о боже, как он не хотел повтора этой ситуации. — Самое смешное, — Чуе зачем-то хотелось высказаться Дазаю. — Что я с ним так долго возился, был спасательным кругом, а когда ему стало хорошо, он ушел от меня. Я чувствовал себя таким, не знаю, использованным… — О Чуя! — Дазай несдержанно привлек его в свои объятия. — Я обещаю, что никогда такого не сделаю. Дазай нежно дотронулся до лица Чуи, поднимая за подбородок. Осаму, освещенный бледно- синим цветом, смотрел на него с мольбой и сожалением. Чуе резко стало легче — за все. За Джо, за измену, за то время с родителями, за все те ссоры. Он почувствовал опору — еще не прочную, только зарождавшуюся, но готовую, чтобы на нее встать. Счастливая улыбка, не сдержавшись, вырвалась на губы, и Чуя поцеловал Дазая. Он ему верил. Фильм заканчивался.

***

За отворенной дверью в кабинете слышался гул спешащих студентов. Была большая перемена — все спешили в столовую, меняли аудитории и переговаривались. Кто-то по ошибке заносил голову в щель, ойкал, видя незнакомого Чую, и уходил; кто-то из знакомых приветствовал его, кидал пару фразочек и уходил. Из-за них, этих беспечных и свободных людей, Чуе было сложно сконцентрироваться. И не только из-за студентов, но и до безобразия хорошего солнечного дня. Этот день был настолько хорошим и приятным, что мог угодить всем: не было настолько жарко, чтобы плавиться под солнцем, не было настолько холодно, чтобы прятаться в куртках, а была золотая-золотая середина. Чуя был один в большом кабинете — хмурый и напряженный, он сидел за мольбертом и глядел на натюрморт, унылый и скучный для него, в этот солнечный, хороший для всех-всех, день. Рисунок совсем не шел. Чуя раздавал обещанные преподавателям долги, совсем не ожидая, что его заставят их выполнять. Профессор Мори был щепетилен на тему долгов, и Чуя старался не пропускать пары, но стоя перед выбором утренних пар Мори и сонным Дазаем, тянущимся за его объятиями, он выбрал последнее. Что ж, это имело последствия… Чуя вздохнул, стукнувшись лбом об холодную бумагу ватмана. Косые лучи солнца, выбиваясь из штор, падали на пресловутый горшок с грушей и яблоком — этот вид совсем не вдохновлял его. Наоборот, эти лучи дразнили и манили его на волю: давай, выходи! Но Чуя не мог — если он не сдаст рисунок, Мори его с говном сожрет. Поэтому он пытался сосредоточиться. Ключевое слово — пытался: карандаш лениво скользил из-под его руки, Чуя медленно черчил эскиз, подтирал неровности клячкой, прерывался на точилку, потом опять недовольно возвращался к рисунку. Это заняло целую перемену. И только под самый момент, когда Чуя разрисовался, вошел в привычное состояние сосредоточенности, его затаенные планы о хорошем солнечном дне с грохотом разрушились. Кто-то постучал. Чуя хотел разразиться матом. Он чуть не разломал карандаш в руке, поднял бешеный взгляд, открыв рот, и тут же его захлопнул. Его глаза мигом разнежились — около двери стоял Дазай. В длинной белой рубашке, непривычной для него, с запутанными кудрявыми волосами от сна и легкой усталостью, парень был похож на греческого бога. Нет, даже не на бога — мелковат для такого, а на… юного философа из греческой деревушки, пришедший посмотреть на стадо овец. В таком случае Чуя был глупой овцой, влюбившейся в него. Дазай с привычной усмешкой смотрел на Чую — Накахара с силой удержал улыбку и заворчал: — Что тебе надо? Не видишь, я рисую. — Прекрасно вижу, — ответил Дазай и закрыл за собой дверь. — Опять пришел меня отвлекать? Кстати, это из-за тебя я тут сижу! Чуя не мог отпустить Дазая без порции нытья из-за этого чертового рисунка, но, похоже, тот не собирался уходить. Звонок приглушенно прогремел в кабинете. Опять послышался интенсивный топот ног, огромный поток студентов выходил из столовой. Живот Чуи скрутило от мысли о еде, но большинство его мыслей занимал Дазай. Он плавно ходил по кабинету живописи, его кудри прыгали вместе с любопытными поворотами головы, а руки заправляли длинные рукава рубашки. Солнце косыми лучами осветило бледно-белые полосы шрамов. Чуя с любовью всматривался на Дазая, ставшим почему-то домашним и милым в обстановке замызганных мольбертов и красок. Дазай зашел на его святыню, и он не был против. Чуе всегда было интересно подглядывать за Осаму, играющим на пианино. Его длинные бледные пальцы с крупными овалами ногтей аккуратно порхали над клавишами, а сосредоточенный взгляд следил за полетом рук. Худой силуэт парня слегка сутулился, и Чуя, исподтишка поглядывая на его лицо, замечал порозовевшие уши Дазая. Было забавно наблюдать, как Осаму стеснялся играть перед ним. Теперь он его понимал. Накахара отложил карандаш в сторону, следя за движениями Дазая. — Разве тебе не пора на пару? Тот пожал плечами. — Не хочу идти. Тем более на философию! Бэ! Дазай изобразил рвотные позывы, и Чуя рассмеялся. — Ну, сам смотри. Потом будешь сидеть как я. — О боже, — Дазай закатил глаза. — Один рисунок, и ты свободен! Что там сложного? Не заставили же тебя делать проект президентского дворца! Дазай мигом подошел к нему и встал позади, оценивая нарисованное. — Да, как ты…! Чуя, настроившийся ныть и отстаивать свою ленивую позицию, не ожидал крепкого сплетения рук вокруг его груди. Он поднял голову и встретился с нежным взглядом Дазая. Спутанные каштановые кудри опали на его лоб, и ему стало щекотно. Дазай смазанно клюнул ему в губы из-за позы и сказал: — Я вообще-то соскучился. — Я… тоже. Чуя уткнулся носом в чужую руку и неслышно вдохнул запах порошка и одеколона, доносившегося сверху. Он не любил парфюм, особенно мужской, но в туалете Дазая был приятный, слегка сладкий запах, лишенный обычной терпкости одеколона. Они не виделись два дня, и Чуя правда соскучился. Но в момент рисования он совершенно забыл про Дазая — легкая радость разлилась по сердцу, когда Осаму положил кудрявую голову на его. Два дня назад они ходили по парку: было холодно, назревал сильный дождь, и Чуя потарапливал их зайти куда-нибудь. Дазай на все его просьбы смеялся, его кудри уходили назад, вместе с ветром. Он держал его холодную руку в своей, теплой, и насмешливо-нежным взглядом посматривал на замерзший нос Чуи. Тот недовольно жмурился и смотрел на хмурое небо. — Не бойся, Чуя. Если пойдет дождь, я тебя укрою. Он уронил взгляд на говорившего Дазая, и его сердце застучало сильнее. После месяцев отношений Чуя немного привык к тому, что вот это кудрявое прелестное существо его, но когда Дазай смотрел на него так — Накахара снова чувствовал себя глупым незнакомцем, не знающим, как показать свои чувства. Сейчас Чуя тоже потерялся в накрывшей его любви: хотел вскочить, обнять крепче, расцеловать и уронить Дазая на парту… Но Дазай резко расцепил руки на его плечах и пошел вперед. Чуе стало холодно сзади, без теплой опоры, и он недоуменно посмотрел на Дазая. Тот остановился около натюрморта, что-то рассматривая там. Его тонкая белая рубашка помялась около лопатки и задралась над брюками, выставляя на обозрение бледную полоску кожи. Когда Дазай развернулся, Чуя заметил в его глазах знакомые шаловливые огоньки — он что-то задумал. — Так ты же рисуешь? Чуя окинул его скептическим взглядом и спросил: — А что, так непонятно? Осаму рассмеялся, выхаживая посреди кабинета и продолжая рассматривать горшки, тряпки, бюсты. Он их трогал, поднимал и имел такой заинтересованный взор, что Чуя стало чуть обидно. Кому нужны эти кувшины, когда есть он? Чуя, смотря на Дазая, рефлекторно схватил карандаш и застучал им по мольберту. Стук отвлек Дазая, и его шаловливые огоньки в глазах засеяли ярче. Он, как лиса, подошёл поближе к Чуе и спросил: — Ты можешь нарисовать меня? — Что? — Ну, — Дазай смущенно и при этом игриво откинул кудрявый локон назад. — Как там говорят, с натуры? — Что? — опять глупо повторил Чуя. В его голове стало пусто. Он живо представил Дазая натурщиком в окружении сосредоточенных студентов: у каждого художника свой эскиз, где-то он крупный, где-то мелкий, штрихи резкие, глубокие, слабые. Но везде Дазай получается одинаково невесомым, гибким, застывшим в простой позе, но его лицо, хитрое, озорное, отличается от тела. А если еще… Чуя вспыхнул. Дазай с ожиданием смотрел на него, пока он не заговорил: — Ну, возможно… Как ты хочешь? В смысле, где… Ну, то есть, зачем?! — Зачем? Разве это не интересно? Увидеть, как ты меня рисуешь… Дазай, встав в профиль перед натюрмортом, в пол оборота развернул голову и закусил губу. Косые лучи солнца пронзили каштановые завитки его волос, делая их светлыми и почти воздушными. Солнце следовало по открытой ключице, по бледным шрамам на левой руке, обводя всю фигуру в полосу света. Он был прекрасен. Все внимание Чуи занял Дазай. Он уже достал чистую бумагу, как краем подсознания понимал, что ему надо рисовать натюрморт, и даже быстрый эскиз Дазая займет времени. — Хорошо, хорошо, я нарисую тебя… Но только не быстро… Эй, что ты! Он задохнулся от шока. Дазай, стреляя хитрым взглядом, медленно стягивал с себя рубашку. Свет упал на его голую, худощавую грудь, темные соски — белая рубашка, и так свободная на его теле, упала с плеч и оказалась на полу. Чуя увидел живот с тонкой полоской мышц и выступающими ребрами, и ряд темных волос у пупка. — Я думал, ты будешь в одежде? — просипел Чуя. Дазай, схватившись за ширинку, остановился. Он поднял голову и ухмыльнулся. — Я могу и одеться. Когда от Чуи не последовало отказа, Дазай продолжил медленное раздевание. Он всглотнул. Ширинка отъехала, и Осаму вытащил сначала левую ногу, потом правую, и штаны были откинуты в сторону рубашки. Солнце осветило редкие волоски на ногах, его смешные красные носки с Сантой Клаусом. Чуя не смог сдержать смешка. — Рождество не скоро. — У меня больше не осталось чистых носков! Дазай не сдержался от возмущенного крика и покраснел. Наверное, он стеснялся раздеваться перед Чуей и не хотел отвлекаться. Накахара это понял и замолчал, с жадностью следя за движениями парня. А Дазай продолжал. Он зацепился за кромку трусов, задержался и рывком их снял. Чуя не смог не опустить глаза вниз, не смотря на то, что уже видел член Дазая. Он был в полуопущенном состоянии и быстро поднимался. Чуя покраснел, понимая, что причиной его эрекции был он, то есть его глаза, то есть… Накахара отвел пристыженный взгляд, и Дазай завертел головой. Чуя успел заметить его небольшие поджатые ягодицы, прежде чем парень не прикрылся какой-то красной пыльной тряпкой. Куча маленьких пылинок поднялась вверх под косыми лучами солнца. Дазая замысловато закрутил тряпку вокруг своего тела, закрывая самые пикантные места, и Чуя выдох с облегчением. Он сам успел возбудиться и теперь старался думать о чем-то плохом. Война, боль, смерть… — Куда мне сесть? — вытащил его из мыслей Дазай. Он завертел головой, ища куда сесть. — Возьми…стульчик. Чуя хотел быстрее покончить с этим эскизом. Потому что он не мог смотреть на такого Дазая — слегка неловкого, покрасневшего и пушистого, завернутого в смешную тряпку. Его хотелось взять и обнять, уронить вниз и делать всякие непотребства… Дазай последовал совету Чуи и взял первый попавшийся стул. Он плюхнулся на него и выжидающе посмотрел на парня. — Что? — Ну, скажи, как мне сесть. — Да…как хочешь? Мы не говорим натурщикам, как им садиться. Обычно это делают преподы. — В таком случае… — Дазай подавил в себе хитрую усмешку и потерел подбородок. Он оперся правой рукой на спинку стула, а левую запрокинул за голову. Осаму развернул тело в сторону окна и положил ногу на ногу. — Все, рисуй! Дазай не смог сдержать улыбки. Чуя рассмеялся. — Ты серьезно хочешь, чтобы я тебя нарисовал? — Да! Я что, зря раздевался? Нарисуй меня, как одну из своих француженок! — О боже… — Чуя потёр лоб. — Наверняка ты все затеял ради одной этой фразы. — Ну, почти. — В комплимент тебе хочу сказать, что ты похож не просто на француженку, а на элитную проститку из Парижа. — Эй! А ты что, там был? Пользовался услугами? — он едко рассмеялся. — Иди к черту! — Чуя чуть не кинул карандаш в Дазая, но сдержался. — Теперь сиди спокойно, я начинаю. — Да, мой господин. Чуя фыркнул и приступил к работе. Через пять минут ему пришлось признать, что Дазай был хорош. Не в плане натурщика — он все время дергался, чтобы почесать лодыжку или затекшую руку, шутил, смеялся и отвлекал самого Чую. Накахара невольно смеялся в ответ, потом ругался на Дазая и пытался рисовать. Нет, Дазай был хорош собой, своим видом: его слегка порозовевшие щеки от постоянного наблюдения за ним, бледная кожа, которая выглядит мягкой, натянулась вокруг левых мышц, и там можно было увидеть все сплетения сухожилий, вен, мышц. Дальше следовали худая грудь, сильно очерченные ключицы и ребра, небольшая складка, образовавшаяся на правом боку. Дазай был наглядным примером мужской анатомии из их учебника — словно старая греческая скульптура. Да уж, что-то много сравнений прямиком из Греции… Он закончил быстрый набросок и приступил к деталям — стал прорисовывать складки этой дурацкой длинной ткани, сплетения мышц на руках, его напряженную ногу и смешные носки. Чуя собирался что-то сказать Дазаю, когда дверь отворилась и в кабинет зашел профессор Мори. Их улыбчивые лица мигом вытянулись от удивления. Кабинет застыл в тишине. Чуя выпучил глаза на преподавателя. Тот тоже озадаченно нахмурился, не зная, на что смотреть: его страшные глаза вращались вокруг голого Дазая, Чуи и его натюрморта. Когда он в вернулся в привычное выражение лица, полное скуки и иронии, Чуя вскрикнул: — Профессор! Мужчина кашлянул и опередил его: — Смотрю, вы практикуетесь в анатомии. И совсем позабыли про свой долг, — он одними усмехающимися глазами обратился на бедный натюрморт. Чуя не смог ничего ответить. Дазай тем временем, покрасневший от стыда, сел в подобающую позу и крепко зацепился руками в ткань. — Ну, что же, я теперь ожидаю два рисунка вместо одного. И без слов профессор Мори развернулся и ушел. Только Чуя отошел от шока, как в приоткрытой щели снова оказалось ехидное лицо Мори. — Пожалуйста, Чуя, только не начинайте досконально изучать анатомию здесь. Просто пркактикуйтесь. А вас, Дазай Осаму, жду на своей лекции в четверг. Стоило двери с глухим стуком захлопнуться, Чуя завыл от стыда и отчаяния.