Мой Рагнарёк

Мне с детства нравятся крылья птиц, глаза, похожие на стекло. Когда ты смотришь в моря глазниц и все никак не отыщешь дно*.

      Несколько лет назад       — Мы должны всегда помнить то время, — вещал пожилой мужчина в льняной рубахе. Его длинные волосы, убранные кожаным плетеным ремешком, совсем сбились от долгого стояния на улице и почти скрывали морщинистое лицо, но только не скалящиеся зубы. Непривычные местным амулеты с какими-то то ли рунами, то ли просто старинными символами вздрагивали при каждом его дёрганном движении. — И должны вынести свои уроки! Вам говорят, что в две тысячи двенадцатом все планеты солнечной системы сошлись на одной линии, что привело к природным катаклизмам, разрушившим привычный мир! Вы верите в это, правда? Вы глупцы! Боги гневались на нас за нашу жадность, алчность… за все наши грехи! Тор, Один и Фрейр наказывали нас! — Автоматная очередь заставила язычника замолчать; на его серой видавшей виды рубахе проступили алые пятна крови, а через мгновение старик упал замертво.       Софи вздрогнула и отвернулась.       Инфанта Мария тщательно берегла свой прекрасный мир, только прекрасным он был лишь в Ватикане да в паре крупных городов, а дальше — только нищета и голод. Языческий проповедник был прав, бог или боги наказывали их. Софи не верила в бога, но старому мужчине с бешено горящими глазами поверила.       — Софи, вот ты где! — Штефан появился рядом, словно вырос из-под земли. — Ты слушала язычника? Пошли отсюда, пока полиция не занялась толпой. — Дэро поймал сестру за руку и потянул за собой прочь с площади по узкой улочке.       — Марго уехала?       — Отец увез ее! Черт бы его побрал! — Дэро выругался и пнул камень, попавший под ноги.       — Мне жаль. Но я могу понять его… Все бегут из этой страны.       «И мы убежим». — Вслух Дэро этого не произнес, но фраза повисла в воздухе.       Софи не хотела бежать, она хотела бороться. Сделать хоть что-то для этого гниющего мира, помочь там, где это возможно. «Крупица великодушия может изменить чью-то жизнь», — сказала однажды ей мать, и эти слова навсегда врезались в память. Но что она могла, пятнадцатилетняя девочка, не оставшаяся на улице только благодаря заботе старшего брата?       Настоящее время       Дорогу освещал слабый свет фар, а вокруг не было ничего: ни полей или лесов, как на старых картинах; ни высоких домов с кинолент, что хранила ее мать. Ничего. Пустыня. Выжженная земля. Сколько Софи Музиоль себя помнила, мир всегда был таким.       Дэро, ее брат, дремал на соседнем сиденье, а Софи напряженно вглядывалась в темноту. Ей самой хотелось спать, но Гои было известно: останавливаться на брошенных дорогах нельзя. Кто знал, что могло скрываться в ночной мгле? Когда Софи была маленькой, брат рассказывал ей страшные истории о пустынных волках, переживших катастрофу и мутировавших, чтобы выжить, но взрослая Софи байкам не верила. Однако в темноте могли затаиться какие-нибудь маргиналы, а столкнуться с ними — мало приятного. Хотя брату и сестре Гои не привыкать. С тех пор, как они покинули Новый Рим — свой родной дом — кого только не встречали на своем пути. Кроме пустынных волков — байки так и оставались байками.       Чем больше Гои уезжали на северо-восток, тем становилось холоднее, климат менялся. В Новом Риме остался ее дом, но Софи по дому не скучала. Там она была лишь ошибкой молодости Карло Музиоля, бастардом, ненужным ни отцу, ни матери. Только Дэро она отчего-то была нужна; только он защищал ее, а потом однажды сказал: «Уедем». Они сели в старую отцовскую машину, прихватив немного запасов топлива, и вот уже дорога вилась впереди.       Новый мир, с трудом оправившийся после катастрофы, делили сильнейшие. Инфанта Мария заняла место своего отца в Ватикане и сразу показала себя жестким и религиозным лидером: она сносила дворцы, возводила церкви и собирала христианскую армию. Ходили слухи, что Мария планировала то, на что никогда не решился бы Инфант Альфред — пойти войной на отступников истинной веры — язычников. В Новом Риме их называли дикарями. Но дикарей боялись. Скандинавию после смерти Рагнара Лодброка делили трое его сыновей: Бьёрн Железнобокий правил в Швеции, Уббе Рагнарсон в Норвегии, самой северной стране, а младший из братьев Ивар Бескостный — в маленькой Дании, куда Гои вынужденно и держали путь. По собственной воле мало кто решался оказаться под влиянием такого правителя. Слишком много было кровавых слухов о нём в Новом Риме. Только ложных или нет — проверять не хотелось.       Софи сильнее закуталась в потертую куртку, ругая печку, которая снова сломалась. Быть может, это к лучшему: в тепле спать хотелось бы еще больше, но бог (или языческие боги, что охраняли Скандинавию) услышал ее — вскоре показался силуэт затерявшегося во тьме города. Копенгаген. Софи тронула брата за плечо — путь дошел до первой точки отдыха.       Едва тонкие, но теплые пальцы коснулись Штефана, он открыл глаза, будто и не спал вовсе. Лишь темные круги под ними да помятый и хриплый голос говорили об усталости. Штефан позволил сестре сесть за руль только когда понял, что от него уже нет никакой пользы — только опасность уснуть и съехать в кювет.       — Меняемся? — произнес Дэро, скрывая изо всех сил зевок. — Устала? — Темнота благоволила сну, но сейчас это было для них роскошью. Взъерошив и без того беспорядочно торчащие темные волосы, Дэро всмотрелся в темноту пустым взглядом, пытаясь собрать сонные мысли воедино.       — Город уже близко. Я не устала, не хочется тормозить здесь. — Софи неопределённо пожала плечами, бросив быстрый взгляд на брата, и тут же вернулась к созерцанию дороги. Чем ближе они подъезжали к городу, тем больше и величавее он становился. Не зря говорили, что Копенгаген по сравнению с другими скандинавскими городами просто огромен. Еще говорили, что только такому тирану как Ивар Бескостный, чье прозвище вроде как не имело ничего общего с его личностью, удастся удержать и город, и всю Данию — удержать в страхе. София слухам не верила, но в них была доля истины. Впрочем, какая разница: позади полторы тысячи километров, впереди немногим меньше, а восток Норвегии граничил со славянским городом Мурманск — воротами в огромную Руссию, где рады каждому, кто искал дом и кто мог принести княжеству пользу.       Через пару километров впереди показались мостовые ворота, и Софи сбросила скорость. Мост разделял два пролива, а за ним уже раскинулась хмурая столица.       Слухи про Ивара Бескостного не были преувеличением, скорее наоборот, поняла Гои, остановившись перед воротами. По обе стороны от дороги стояли столбы с нанизанными на них черепами. Языческий обряд или напоминание врагам, что с ними станет? Софи поёжилась, мороз пробежал по коже, захотелось развернуть машину обратно и найти другой путь. Что-то подсказывало ей — интуиция или инстинкт самосохранения — не стоило приезжать сюда. Но иного пути не было.       — Миленько, — саркастично бросила Софи, не глядя на Дэро — ее внимание привлекли ворота. Тяжелые механизмы пришли в движение и каменные створы стали медленно подниматься вверх, открывая проезд на территорию язычников.       — Где наша не пропадала. — Дэро ободряюще толкнул Софи кулаком в плечо. Ему самому идея пробираться столь открыто к цели не грела душу. — Просто улыбайся и верь мне. — Скрежет ворот напоминал звук стачиваемых зубов, и на секунду Гои нахмурился.       Им позволили въехать на мост, но тут же остановили. Двое сторожевых направились к машине. Выглядели они внушительно: высокие и коренастые, как два шкафа, одетые в кожу, словно в броню, а на их плечи были накинуты меха. Люди Бескостного не скрывали свое оружие, поглаживая рукояти военных топоров. Один из них легонько стукнул костяшками пальцев по стеклу, и Софи опустила его.       — Кто вы? Зачем приехали в наши земли?       — Меня зовут София, а это мой брат Дэро. Мы музыканты. — Уголки губ Штефана дрогнули. Сестра как всегда была своевольна. Часто её выходки имели положительный результат, но сейчас любой неверный шаг, слово могли проводить их безумные головы к тем бедолагам при въезде. Гои наклонился ближе к сестре, чтобы страж мог лучше его разглядеть, и продемонстрировал с явной гордостью часть гитарного грифа, раскрыв чехол. Гитара была для Дэро всем, после сестры. Или даже наравне, если не обманывать себя. Столько сил и монет потребовалось, чтобы заполучить инструмент, что Дэро сдувал с любимицы все пушинки. Каждый знал, насколько ценны нынче такие вещи, а в умелых руках они становились и вовсе бесценными. Особенно потому, что способных творческих людей практически не осталось.       — Обыщите их, — донесся до слуха Софи вкрадчивый холодный голос. Появился третий. На вид он был гораздо моложе стражей врат, почти ровесник её самой, но стражи тут же послушались — двери машины распахнулись с двух сторон. Софи выбралась на улицу и едва не споткнулась на месте. Самый молодой из стражей посмотрел на нее прямо в упор ярко голубыми глазами, и её обдало внезапным порывом студеного северного ветра, словно он появился не случайно. Она двинулась к брату, пряча светлые пряди под капюшон, ощущая на себе пристальный взгляд. Пробирало до мурашек, он проникал под кожу в самое нутро, и захотелось спрятаться от него, скрыться за сильной спиной брата, но промелькнула мысль, что от этих голубых глаз не спасёт и он.       Прижавшись плечом к сестре, Дэро легко коснулся её ладони, давая понять, что рядом и никуда не исчезнет. Её тревожность стучала в его висках. Но стоило увидеть, как любимый и ценный инструмент оказался в грубых руках, как небрежно стражник переворачивал гитару, Штефан подался вперед. Кровь прилила к голове из-за бешено забившегося сердца, и шум в ушах уничтожил все звуки вокруг. Никто не имел права и пальцем касаться его гитары.       — Положи, — прорычал Дэро, отчасти сдавливая всю нахлынувшую ярость. Еще минуту назад он переживал, что они могли погореть из-за непослушания сестры, а теперь сам вел их к проблемам. Его глаза потемнели, грудь начала вздыматься чаще обычного, а что самое страшное — Штефан был готов вырвать инструмент из лап недоразвитого стражника.       — Штеф, не надо, — мягко произнесла Софи, поймав его за руку. Как будто этот жест мог остановить ее брата, когда дело касалось его гитары… Им не нужны были неприятности. Все, что им было нужно, — быть неприметными бродячими музыкантами, которые развлекали публику. Только и всего. И страх перед голубоглазым скандинавом уступил место тревоге за Дэро. — Он всего лишь делает свою работу, — добавила Софи на родном языке — мягком и мелодичном в противовес грубому говору скандинавов.       — И что ты сделаешь? — рассмеялся стражник в лицо Дэро, отчего его вены на шее вздулись, а губы побледнели, превратившись в тонкую нить. Мышцы лица Дэро периодически дергались, выражая агрессивный настрой и неприязнь. — Твоей балалайкой только печь топить.       Больше терпеть Штефан уже не мог. Он бросился вперед и ловко выхватил свою любимицу из плена, уставившись почерневшими глазами с тонкими линиями зелени на стражника, будто насмехаясь. Он понимал, что, возможно, испещренное шрамами и пятнами бледное грубое лицо стражника будет последним, что он увидит. По телу прошел озноб от осознания ситуации, в которую втянул их его вспыльчивый характер. Повернувшись на секунду к Софи в ожидании смертельного удара, Штефан произнес одними губами «прости». Не сдержался, не обдумал, поддался эмоциям и так подставил сестру…       — Дэро! — Хруст костей утонул в ее взвинченном голосе, когда здоровенный кулак стражника встретился с лицом Гои, и тот стал оседать на землю. — Не трогайте его! — Софи не помнила, как оказалась между братом и датчанином, занесшим кулак для нового удара, — рука замерла в воздухе. — Пожалуйста! — Она смотрела за плечо стражника, прямо в голубые глаза третьего — Отчего-то же эти двое подчинялись ему?..  — а тот не сводил с нее внимательного взгляда, но вдруг усмехнулся, уголки губ дернулись вверх, делая его похожим на дикого зверя с обнаженными клыками. Он явно наслаждался развернувшейся перед ним картиной, облизнув при этом нижнюю губу.       — Давно ж меня так не встречали, — ухмыльнулся Штефан, сплевывая сгусток подальше от себя и гитары. Он сжимал её, не желая расставаться. — Софи, отойди. Ты знаешь, я не позволю никому трогать её. И пусть вся их страна так и не услышит ни единой моей песни, ни твоего голоса. — Оскалившись, Штефан неторопливо поднялся и вытер рукавом медленно стекающую из носа кровь. Наверняка следовало его вправить, но все мысли были не об этом.       Софи и не думала сдвинуться с места, стражам потребовалось бы применить силу, чтобы убрать ее, но они все еще этого не сделали, а значит, она не ошиблась: командовал голубоглазый. Гои снова взглянула на него, и, наконец, тот заговорил:       — Оставьте их. — Голос его прозвучал неторопливо, лениво, словно Софи и ее брат едва ли стоили его внимания, но стражи как по команде отступили. — Наша страна не терпит неповиновения. Думаю, вы видели столбы перед мостом… — От хищной ухмылки у Софи кровь застыла в жилах. Гои вся оцепенела и приросла к земле: скандинав обращался к ним с Дэро, но смотрел только на нее. — Еще одна такая выходка — и вас выкинут к воротам вашего Нового Рима, — название ее страны (Откуда он только узнал?!) он произнес как выплюнул, опустив руки на пояс. Гои невольно проследила за его жестом и увидела то, что все объяснило. Теперь Софи поняла, кто перед ней.       Викинг.       Они называли себя новыми потомками Одина — верховного бога скандинавской религии. Они носили кинжалы, чьи рукояти украшали символы, никому кроме них непонятные, и священные браслеты. Рагнар Лодброк, объединивший Скандинавию, был легендарным викингом, как и его сыновья, что продолжили его дело. И этот стражник тоже был викингом — кинжал и браслет раскрыли его. Впрочем, вряд ли он прятал эти символы, скорее наоборот — выставлял напоказ.       Яростные порывы ветра сменились пушистыми хлопьями снега — явление, так непривычное для края, где выросли брат и сестра Музиоль, но здесь для ноября обычное дело. Эмоции отпустили Софи, их сменило опустошение и — где-то на задворках сознания — едва различимый вкус облегчения.       Викинг бросил на Софию пронизывающий взгляд, а затем, не произнеся больше ни единого слова, двинулся по мосту в сторону города. Снег оседал на его меховой накидке и тут же таял. Холод пробирался под тонкую куртку Софи, но та не замечала — об этом они с Дэро позаботятся позже.       — Как ты? — Она присела на корточки, разглядывая нос брата. — Надо вправить.       — Жить буду. — Штефан шмыгнул носом, как мальчишка после не совсем удачной драки, и тут же поморщился: лицо разрывало давлением изнутри. Собрав волю в кулак и выдохнув, Дэро произвел пару нехитрых манипуляций, сопровождаемых сдавленным рычанием. Собрав в ладонь снег, он приложил его к переносице, дабы немного снять боль. — И не смотри так, я не мог видеть, как он её лапал. — Сплюнув в сторону, Штефан уставился на красное пятно, медленно поглощавшее белый снег.       — Я не буду ничего говорить. — Интонации Софи были красноречивы сами по себе, но Дэро и так все понимал. Сдержанность — не та черта, которой может похвастаться их маленькое семейство. — Поехали, пока они не передумали. Поищем ночлег. — Софи села за руль и завела мотор, но закрыла дверь со своей стороны лишь когда брат оказался рядом. Старенький Форд почти дребезжал, проезжая по каменной мостовой, стонал и возмущался, даже заглох пару раз. Если не найти хорошую мастерскую и инструменты, машина вскоре сдохнет и превратится в груду металла. А на полноценный ремонт нужны деньги, как и на теплую одежду.       Надеюсь, в этой стране ценят музыку…       Наконец впереди показалась вывеска, которую искали Гои — трактир, а значит ночлег и еда. При одной только мысли об ужине в желудке заурчало. Софи и Дэро в дороге почти не останавливались и питались чем приходилось. Теперь мысли о сытном ужине грели душу. Едва они вошли в трактир, норвежцы тут же обернулись к новым посетителям: как всегда, когда в городе появлялись чужаки — они всегда вызывали интерес, и Гои ко вниманию было не привыкать. Софи, как и ее брат, давно перестали обращать внимание на чужие взгляды. Успев привести мало мальски в порядок одежду, Дэро с широкой улыбкой через боль прошел в центр зала.       — Что ж, уважаемые горожане, примите наши пожелания хорошего вечера и позвольте отплатить вам за прием тем, на что мы горазды с сестрой. — Недоброжелательный шепот немного стих, стоило Штефану расчехлить гитару. — Уверен, вы не останетесь равнодушны и, может быть, хозяин столь прекрасного места окажет нам милость. — Пальцы с любовью принялись перебирать струны, изливая мелодию и наполняя помещение давно забытыми звуками.       Софи и Дэро иногда договаривались, какую песню играть, но не сейчас. Едва зазвучали первые нотки, Софи тут же узнала песню, и душный зал наполнил ее мелодичный голос:

Я когда-нибудь стану героем, как ты. Пусть не сразу, но все-таки я научусь. Ты велел не бояться ночной темноты. Это глупо — бояться. И я не боюсь. Если встретится недруг в далеком пути Или яростный зверь на тропинке лесной — Попрошу их с дороги моей отойти! Я не ведаю страха, пока ты со мной. Я от грозного ветра не спрячу лицо И в суде не смолчу, где безвинных винят. Это очень легко — быть лихим храбрецом, Если ты за спиною стоишь у меня.**

      Она пела, и каждый, кто находился рядом, слушал её. Софи с братом творили магию, и магия эта завораживала, не оставляя равнодушным никого, ведь это были больше, чем просто песни — целые истории, в которых любой нашел бы что-то для себя.       Едва Софи закончила и замолчала гитара Дэро, как недружелюбные датчане потребовали ещё и ещё. Хозяин трактира возмутился, вытребовал перерыв и принес столь внезапным гостям еду и питье: чудные куриные ножки, жареный картофель и медовуху, такую сладкую и хмельную, что у Софи даже немного закружилась голова. Правду говорили, что в Копенгагене есть достаток — сытный ужин тому свидетель. После ужина они еще несколькими песнями потешили публику, но наступил комендантский час, и слушатели начали расходиться по домам, а Софи и ее брата ждали теплые постели.       О встрече со стражниками и недружелюбном первом приёме Штефану говорила боль большей части лица да разросшиеся темные круги под глазами. Но он ни разу не выдал и малейшего недовольства. Софи жива, гитара также изумительно пела в его руках — большего он и не желал. Да и чего желать на полный живот и находясь в уютной постели?       — Эй, ты как всегда слажала в последнем куплете, — сквозь сон проговорил Дэро, всматриваясь в темноту, где располагалась такая же небольшая деревянная кровать Софи.       — Ничего подобного! — отмахнулась она, возмутившись было, но тут же успокоилась. Давно пора привыкнуть к дразнилкам брата. Софи хотела сказать что-то еще, но вслушалась в размеренное дыхание Дэро и поняла, что он уже уснул. Ей самой так не повезло: сна долго не было, а когда тот пришел, снились голубые глаза викинга и ворон, кружащий над ее головой.       Проснулась София рано — сказалось тревожное состояние — и, поворочавшись немного, она вскочила на ноги. Не разбудив брата, умылась холодной водой из умывальника, оделась потеплее и вышла на улицу.       Предрассветный туман окутывал лабиринты улиц и скрывал всё дальше парочки домов. Люди куда-то шли по своим делам, не обращая внимания на девушку, что озиралась по сторонам на крыльце трактира. Кому было какое дело?..       Как же Скандинавия отличалась от Нового Рима! Два разных мира, но по ласковому солнцу София не скучала; место, где она родилась и выросла, не было родным, в том самом сакральном значении этого слова. У её дома не было высокого крыльца и голубых ставень, не клубился над крышей дым… Её дом — это Дэро. Куда брат, туда и она. Куда она, туда и Штефан.       Софи снова вспомнила голубоглазого викинга, что пропустил их в город. Его не могло быть рядом сейчас — она огляделась по сторонам, чтобы убедиться наверняка, — но она всё ещё ощущала его присутствие. Она помнила крученый браслет на его руке — символ языческой веры, и черепа перед мостом. Скандинавы славились своей жестокостью.       У Софи был свой собственный символ веры — серебристый крестик прятался под свитером, вот только веры в ней самой не было ни капли. Если христианский бог и существовал, он давно забыл про реальность, в которой инфанта пряталась в Ватикане, издавая один за другим приказы, а ее подданные творили, что хотели. Такой красивый Новый Рим — вечное лето — насквозь прогнил в людском грехе.       Бог устал их любить. У нее даже была такая песня, но Софи пела ее лишь однажды — на похоронах матери.       Нет, в ней не было ни капли сожаления по теплой стране и ни малейшего желания там остаться.       Тишину утренней улицы вдруг разрезал пронзительный крик. Все мысли вытряхнуло из светловолосой головы Софии; она снова огляделась, отыскивая источник звука, и нашла. Через пару домов от трактира над своими вещами плакала пожилая женщина, а стражи выкидывали ее баулы на улицу. Нельзя было вмешиваться. Нужно вернуться в трактир, разбудить Дэро и пойти с ним на завтрак, а потом готовиться к выступлению.       — Что здесь происходит? — Скандинавское наречие с непривычки резало собственный слух. — Матушка, что случилось? — К пожилой женщине Софи обратилась куда мягче и с большим уважением.       — Эта женщина задолжала оплату налога. Уклон от уплаты лишает ее права на жилье, и она прекрасно знает об этом. А теперь иди, куда шла, — бросил ей страж, но Софи не двинулась с места.       — Умер мой сын, мне едва хватает денег на еду… — плакала женщина, и от вида её горьких слез сжималось сердце.       — Что за дикие законы в вашей стране, раз вы вышвыриваете людей на улицу?! — Как будто в Новом Риме было иначе… Поэтому справедливость в ней и вопила с удвоенной силой.       — В чем дело? — Из дома вышел второй страж и обменялся с первым парой фраз, а потом его рука сомкнулась на запястье Софи. — Пускай конунг с ней разбирается.       — Матушка, идите в трактир, найдите там Дэро Гои. Он вам поможет! — успела сказать Софи, прежде чем её увели вверх по улице. Прямиком к датскому конунгу. Ну вот, вляпалась.