Мой Рагнарёк

Временное правительство убеждает нас в достатке. Но мы помним, знаем, что значит жить в достатке. Помним про все блага, которыми мы могли пользоваться. Но от нас скрывают правду! Все разработки человечества: интернет, кинофильмы, телевидение — нас лишили всего! Мы обязаны получить ответы. Мы заслуживаем это!

      Принимать стража, задержавшего Софию, долго не торопились. По всей видимости, он слишком не хотел тратить своё время на возню с Софи или приёмные часы закончились, но спустя некоторое время Музиоль в прямом смысле втолкнули внутрь зала, и в её голову тут же проник леденящий голос:       — София Музиоль. Говорят, вы чем-то крайне недовольны и позволили себе недопустимые высказывания? — Тот самый страж, отпустивший Софи с Дэро на границе прошлым вечером, величаво располагался на огромном троне и с холодной усмешкой наблюдал за попыткой Софи встать, но дозорный в очередной раз припечатал её к полу. Замысловатые резные змеи обвивали трон, переплетаясь между собой, а наброшенная на спинку волчья шкура с оскаленной пастью совсем не говорила о дружелюбии конунга.       Софи узнала этот голос, от которого бежали мурашки по коже, еще до того, как подняла голову и увидела голубые глаза. Их холод сложно было забыть. Она прекратила бороться за свою свободу, осознав, что ей не вырваться из крепкой хватки. Страж мог заставить её опуститься на колени, но лишить гордости — никогда.       — Меня зовут София Гои, конунг Ивар. — Её покоробило. От того, что скандинав знал ее настоящую фамилию, от звуков этой самой фамилии. От того, что она стояла перед ним на коленях и могла лишь вздергивать подбородком, глядя на викинга снизу вверх. Софи даже не удивилась. Вчера на мосту она не могла понять, чем выделялся этот викинг среди стражей, а теперь ей стало ясно: как бы он не скрывал вчера свои повадки, он был конунгом, и этого в нём было не спрятать и не отнять.       — Тем не менее. — Ивар неторопливо поднялся и подошел к Софии. Он возвышался над ней, всем видом давая понять, в чьих руках находилась её жизнь. — Ты смела публично осуждать законы моей страны. — Расхаживая из стороны в сторону тяжелой поступью, Бескостный замолчал, будто мнимая возможность высказаться заключенной могла повлиять на его наверняка уже принятое решение.       — Если законы вашей страны позволяют выбросить на улицу пожилую женщину, мать, недавно потерявшую своего сына, которая теперь едва сводит концы с концами… — «Заткнись, дура!» — вопил инстинкт самосохранения — отчего-то голосом брата. Софи уже не могла молчать. Ивар вызывал в ней утробный страх, желание свернуться комочком и спрятаться в тёмном месте, и она боролась с этим липким мерзким чувством, как могла. — …то да — я осуждаю такие законы.       Страж, явно знавший своего правителя, уже потянулся к ножу, намотав волосы Софи на кулак, и он совершенно точно перерезал бы ей горло… Но один взгляд, и тот замер, разжав пальцы, а Ивар в то же мгновение с силой сжал челюсть Софи. Казалось, в голове так и остался слышен этот хруст. Лицо Рагнарссона оказалось слишком близко. Его глаза блестели безумием, а кривая улыбка лишь дополнила картину. Он слегка наклонил голову Софии, будто считывая все её мысли, проникая в самые потаённые уголки.       — Ты еще не поняла, где находишься и с кем удостоена чести разговаривать. Но ничего. На твое счастье здесь иногда бывает скучно. В перерывах между казнями таких вот неплательщиков и воров… — Откинув от себя Софи, Ивар вернулся на свое место. — Отработаешь свою грубость и непокорность, примешь наши законы. Это моё решение. — Едва заметный взмах рукой, и Софи подняли на ноги. — Под стражу её. И подготовьте к сегодняшнему вечеру.       — Я слышала, что великий Рагнар Лодброк был справедливым, — процедила Софи, едва холодные пальцы перестали сжимать её лицо. — Очевидно, его дети не унаследовали эту черту. — Больше она не проронила ни слова, с силой поджав губы, пока дозорный уводил её прочь из зала. Она понятия не имела, что значили слова Бескостного и что будет сегодня вечером, но, очевидно, ничего хорошего.       А ведь нужно было всего лишь не высовываться…       Только теперь, в холодной камере, к ней пришло осознание, что же случилось, и ужас накрыл Софию с головой. Она прислонилась спиной к холодной стене, подтянув колени к подбородку, пытаясь собраться с мыслями, но не выходило. Лучше бы он позволил стражу перерезать ей горло сразу…

***

      Устроившись в кресле, Ивар закрыл глаза ладонью, а вторую водрузил на подлокотник. Флоки должен был уже прийти, и Ивар начинал нервничать. Обстановка даже при его жестком режиме правления была неспокойная. Слишком много приезжих, слишком много недовольных, неурожай… Флоки нужен был ему здесь. Наконец раздались тяжелые шаги армейских сапог, и лицо конунга озарила улыбка. Рагнарссон поднялся на ноги лишь когда Флоки подошел совсем близко, и поприветствовал того искренними братскими объятиями. С тех пор, как отец и мать друг за другом покинули Ивара, остался только Флоки. Наставник и единственный друг.       — Флоки, почему не было так долго? Мне нужно знать всё, что ты слышал. Бьерн собирает армию? — Ивар снова устроился в кресле. Первичная радость от встречи прошла, уступив место суровым реалиям. Привычно ледяной голос звучал иначе. Даже нервно и рвано. — Мои люди донесли. Есть вероятность, что брат решит идти по стопам отца. И тогда…       — Я слышал об этом. — Старший викинг нахмурился. — Но у меня есть и другие новости. Я виделся с Уббе, поэтому отсутствовал так долго.       — Тоже идет к Бьерну? — усмехнулся Ивар, даже не скрывая горечи. Лишь с Флоки он мог не заботиться о том, чтобы держать лицо, мог позволить выпустить наружу все эмоции. А любые разговоры о братьях невольно нагоняли мысли о собственной вынужденной, по мнению Ивара, отстраненности от братьев, от семьи.       — У Уббе союз с Бьерном, да. — Не стал отрицать Флоки, но уголки его губ дёрнулись в едва промелькнувшей на мгновение улыбке: Ивару точно понравится. — Но он хочет идти в другом направлении. На Запад.       Пухлые губы Ивара даже приоткрылись от услышанного, а в груди что-то сжалось — надежда. Идти против братьев — сравни самоубийству, но пришлось бы, если б Бьерн угрожал границам Дании. Но ведь если переключить Уббе на расширение территории…       — Уверен? — зачем-то переспросил Ивар, прищурившись.       — Уверен. — Кивнул Флоке. — Уббе не жаждет междоусобных войн.       — Это нам на руку, Флоки. — Наконец понурый вид Ивара сменился воодушевленным. Ведь появился шанс и избежать войны с братьями, и обзавестись новыми владениями. — Оставайся здесь. Сегодня будет небольшое вечернее развлечение. Раздобыл одну диковинку. Повеселит моих людей да поможет разгрузить голову.       — Хорошо, Ивар. — Флоке улыбнулся. — Увидимся вечером.

***

      Гнетущая тишина давила на нервы. Ничего не происходило: не было слышно ни шороха мыши, ни порыва ветра в сквозняке. Будто вокруг совсем не осталось жизни, разве что остатки немного теплились в Софи, что сидела в углу тёмной камеры, скрючившись в комок, замерзающая и напуганная. Сколько времени она уже здесь торчала? Что сейчас с Дэро, он ищет её или люди конунга добрались до него? Неизвестность сводила с ума, но вдруг раздался скрежет металла, и лязгнул крепкий замок. В темноте Софи едва различила два силуэта, и крепкие руки подхватили её под локти, ставя на ноги.       — Делай всё, что тебе говорят. Дернешься — шею свернём. А потом пойдем за твоим братцем. — За ней пришли женщины, но они выглядели не менее внушительно, чем стражи Ивара, и говорили его словами.       Они привели Софи в теплую комнату, где раздели до гола, отобрав всю одежду; вымыли её волосы, долго расчёсывали до блеска и уложили в простую прическу. Каждый их жест, каждое прикосновение унижали, хотелось вырваться и бежать, но инстинкты Софи подсказывали, что лучше делать всё, что от неё требовали.       Ей в руки бросили кусок белой ткани нежнейшего шелка, оказавшегося платьем, полностью разрушив привычный образ. Софи окончательно перестала быть собой — Ивар Бескостный отнял её личность. Даже в платье она ощущала себя так, словно все еще обнажена. Она смотрела в зеркало и отказывалась принимать то, что видела, больше всего на свете желая облачиться в старый безразмерный свитер и спрятать золотые пряди под капюшоном куртки. Люди Ивара сделали её беззащитной.       — Иди. — Одна из женщин подтолкнула Софи по коридору к высоким дубовым дверям и тут же распахнула их перед Гои. Софи шагнула вперёд, легко ступая в туфлях из мягкой кожи, и оказалась под десятками взглядов незнакомых людей.       Софи дрожала от страха, лишенная своих вещей как щита, но внезапно она поняла: все эти люди видели не только её страх — они видели и красоту, которую она так долго прятала, и которую люди Ивара бесцеремонно выволокли наружу. Осознание придало Софи сил, и она шагнула вперёд. Нет, Ивар лишил ее привычной защитной оболочки, но это всё ещё была она, София.       Рагнарссон всё также восседал на своём привычном месте, когда ввели Софи. Он даже не обратил на неё никакого внимания, лишь снова едва заметным жестом дал указание стражам, и Софи тут же оказалась подле него.       — Друзья мои, пришло время немного отвлечься от наших дел. — Голос Ивара разнёсся по помещению, заставив присутствующих притихнуть. Щелчок пальцами, и с грубым толчком Софи вылетела в центр зала. Она пошатнулась, почти потеряла равновесие, но, взмахнув руками в белом шелке — будто крыльями, — осталась стоять, выпрямив спину, и встретилась взглядом с Иваром, гордо подняв подбородок. Лебедь и викинг.       — Я обещал вам, что достану развлечение. Прошу. — Ивар смотрел точно в глаза Софи, слегка наклонив голову. — Давай же, пой. Не заставляй меня ждать. — Выдержав паузу, Ивар улыбнулся и подошел к Софи, пропустив её волосы между пальцев. — Уверен, что твоему братцу понравится соседняя камера. Штефан сможет насладиться свободным временем для усовершенствования игры на своей гитаре. А может, мне просто лишить его пальцев? Тогда и его больная любовь к бездушной деревяшке исчезнет. Хочешь взглянуть на это? — Ивар цедил сквозь зубы едва слышно, расхаживая вокруг Софи. Она влекла его: такая незнакомая, непредсказуемая, полная настоящих эмоций, отличных от его собственных. Он жаждал выудить из неё всё, что только смог бы, найдя действенный способ. В преддверии войны любая информация о Новом Риме могла сыграть значительную роль. А София знала многое. Рагнарссон не сомневался в этом. Заметив, как вздрогнула губа Софи и расширились её зрачки, потемнели глаза, Ивар ухмыльнулся, довольный собой. — Не такая уж ты и непокорная.       Софи дрожала и знала, что Ивар видел это. Пускай. Пусть думает, что она покорилась, что напугана до полуобморока, что готова быть марионеткой в его руках. По сути так и было, ведь она пошла бы на все ради брата. Она будет притворяться, но никогда не забудет, какое он — Ивар Бескостный, конунг Дании, сын Рагнара Лодброка — чудовище.       — Мой брат здесь не причем, не трогай его, — тихо прошептала она, взглянув в яркие глаза Рагнарссона. И следом полился красивый мягкий голос, наполненный такой гаммой чувств, что захватывало дух. Голос, проникавший в самое сердце любого, кто его слышал. Любого, кроме северного викинга с куском льда в груди:

Это случается раз в девяносто лет; черная птица садится на край колодца. Солнце палит, заставляя траву гореть. Женщина плачет, на свет порождая монстра. Черная птица в клюве держит цветок — ветку жасмина, душистого и живого. На тротуарной плитке алеет сок спелой малины, раздавленной под подковой. Ворон взлетает, врезаясь в воздушный поток. Ветер дрожит и мягко щекочет крылья. Город, подставив солнцу нагретый бок, стонет под тяжестью башен, угрюмо-пыльных. Через границу, туда, где поет июль. К старому кладбищу и кованным воротам. В треснувшем мраморе — дыры, следы от пуль. Сторож кладбищенский прячет в кулак зевоту. Мерно шагает процессия, гроб на плечах. К свежей могиле, вырытой в воскресенье. Гроб опускают, (и кто-то начал кричать), крышка откинута, шепчет псалом священник. Тело укутано в саван, как в кокон, легко ветер целует морщинистые ладони. Ворон кружит, неистово бьет крылом, перья скрипят и воздух протяжно стонет. Тихой покойницы кто-то целует лоб, и на лице ее — сонная безмятежность. Ворон роняет из клюва душистый цветок, прямо на грудь, укрытую под одеждой. Это случается раз в девяносто лет; небо из озера черпает теплую воду. Тенью по коже рисует неяркий свет, лунное яблоко катится с небосвода. Он улыбается ей невесело, краешком рта, пальцы скользят по ключицам, лаская кожу. В горло врезается твердая, острая сталь, каждый глоток чуть слышен и осторожен. Выдохи их бесшумны, как ультразвук, катятся с нёба, скрываясь в чужой гортани. Влажный язык касается чужих губ. Их силуэты тонут в густом тумане. Утром он накрывает ее плащом, глядя, как слабо трепещут ее ресницы. Пальцы скругляются в когти, врезаясь в дёрн. Он превращается в черную-черную птицу*.

      Голос Софии смолк, и она перевела дыхание. Она не допела песню до конца: просто не смогла, помня последние строки, петь их для Ивара. Дрожь ушла, когда она запела. Было непривычно без звуков гитары Дэро, но впервые Гои радовалась, что брата здесь не было и он не видел ее унижения. Штефан не вытерпел бы: бросился к Ивару, и через минуту оказался бы мертв.       — Знаешь, — протянул Ивар, устроив подбородок на кулаке, — я думал осыпать тебя розгами да выкинуть за пределами страны. — Он замолчал, окинув холодным, но таким красноречивым взглядом всех присутствующих. — Но потом решил, что не стоит оставлять просто так твоё невежество. Ведь так? — Согласный гул разнесся по помещению. — Поэтому ты должна будешь усвоить несколько уроков и принять наши законы. Ну, а за обучение станешь расплачиваться с нами натурой. — Смех Ивара — такой же леденящий, как и его глаза, и даже чем-то безумный, пронесся, сметая все мысли. — Ты не выберешься отсюда. Пока не поумнеешь, — бросил он, подавшись вперед.       — Ты чудовище! — София отшатнулась от него, прижав ладонь к лицу, дабы не сказать что-то еще лишнее и не разозлить его еще больше. Она попала в лапы безумца и теперь её жизнь зависела от него. Ловушка захлопнулась. Софи вступила на зыбкую почву и понятия не имела, как ей сделать следующий шаг и не утонуть в собственной крови.       — Уведите её. Чудовищу необходимо заняться более серьезными делами. — Ивар рассмеялся и повернулся к Флоки, пожав плечами. — Гордячка. Но зато хоть какое-то развлечение.       Снова крепкая хватка стражей-датчан сомкнулась на ее худых руках, и Софи повели обратно в тёмный коридор. На пороге она успела оглянуться — Бескостный говорил со своими людьми, позабыв про неё. Может, ему скоро наскучит и он отпустит её? Хотя, скорее просто убьет — велит перерезать горло и выкинуть труп в канаву. Но Софи привели не в камеру, как она ожидала, а в небольшую комнату — втолкнули и заперли дверь.       Оставшись одна, София огляделась: кровать, придвинутая вплотную к потрескавшейся от влаги стене и накрытая тёмным покрывалом, граничила с небольшим столом. Одинокая свеча, накрытая чем-то напоминавшим абажур, излучала приглушенный мягкий оранжевый свет, толком ничего не освещавший. Единственное окно было забрано решеткой (а чего еще ожидать от этого места?), а рядом виднелась ещё одна дверь. Софи открыла её, ничего особо не ожидая — дверь вела в скудный санузел. Всё же лучше, чем без него.       Но неужели стоило уехать из Нового Рима, чтобы попасть к безумцу-викингу? Как такое могло произойти?       Софи не хотела думать об этом и не хотела думать о словах Ивара. Заметив на кровати свои штаны и свитер, она поспешила снять ненавистное платье и облачиться в привычную одежду. А потом легла на кровать и свернулась калачиком под колючим, но тёплым покрывалом.

***

      Несколько дней Ивар решал поставленную задачу. Всеми возможными способами он обязан был договориться с Уббе о союзе. Это решило бы сразу несколько проблем разом: позволило бы избежать междоусобиц и расширить границы. Населения становилось всё больше, а свободных земель наоборот меньше. Еще пара таких лет и голод не заставит себя ждать. Голова раскалывалась от роящихся мыслей, и Рагнарссон отдал приказ привести заключенную иноземку Софию. Её голос странным образом дарил ему хоть временное, но спокойствие. Едва её привели, Ивар велел сесть ей возле своих ног.       — Будешь смотреть, как я справедливо вершу суд. Ты должна принять и понять, что я мудрый правитель. Каким меня считают все мои подданные.       Уголки губ Софи дернулись вверх в ироничной усмешке, а опрометчивые слова едва не сорвались с языка, но она смогла обуздать свой нрав, чутьём понимая — сейчас лучше молчать. Сколько она просидела взаперти? Кажется, прошла только пара дней, но казалось, будто целая вечность. Четыре стены сводили Софи с ума, и она целыми днями смотрела в окно в светлое время суток, а когда темнело, оставалась один на один со своими кошмарами.       Софи опустилась на мягкий ковер, подобрав ноги по-турецки, так и не проронив ни слова. Словам Ивара она не сильно поверила.       Поток жаждущих казался нескончаемым. Одних Ивар даже не слушал и тут же отправлял принимать наказание. Лишь нескольким велел выделить средства на их нужды. Всё казалось сумбурным и бесконтрольным, а решения проблем будто взятыми наобум. Наконец в ноги Ивара бросилась та самая старушка, послужившая причиной пленения Софи. Она уткнулась лицом в пол, не смея поднять и лица, не смея пошевелиться, умоляя лишь вернуть ей дом и скудное хозяйство. Но Ивар только нахмурился и, подписав какую-то бумагу, швырнул её старушке. Та, пробежав глазами, осунулась еще больше и замолкла.       — Я не вижу причин пересматривать своё решение, — отрезал Ивар, вырвав из старушки обреченный вздох смирения.       Софи, сразу узнав пожилую женщину, из-за которой оказалась здесь, с сердцем, разрываемым на части слезами, понимала, что за этим последует наказание, но просто не смогла остаться на месте. Оказавшись на коленях рядом со старушкой, принялась утешать её:       — Матушка, не плачьте, не надо! — Софи не могла ничего сделать, кроме как произнести эти жалкие слова.       Старушка печально улыбнулась и покачала головой, промолчав и не дрогнув. Поблагодарив конунга, она вышла из зала. Двери заперлись. Больше сегодня никого не принимали.       — Ты опять чем-то недовольна? — Ивар прищурился. Его рука безвольно болталась, свешенная с подлокотника, а голос отдавал хрипотцой от обилия сказанных за день слов и речей.       — Вряд ли это слово здесь уместно, — тихо, но вкрадчиво ответила Софи, поднимаясь на ноги, — но всё равно она смотрела на него снизу вверх. — Ты ведь очень хочешь что-то сказать мне, так давай, говори.       Сжав челюсти, отчего взгляд Ивара стал еще более зловещим, он процедил:       — Ты еще слишком глупа. Не всё так просто, как тебе кажется.       Что-то рвалось внутри, вынуждая Ивара во что бы то ни стало донести до Софии правду, правильность его решений. Всю свою жизнь он нуждался в одобрении, нуждался в признании. И, кажется, готов был заставить верить ему любого, кто позволял себе сомнения.

***

      Следующим утром дверь в комнатушку Софии распахнулась. Ивар по-хозяйски вошел, бросив небрежно:       — Вставай, идём в город.       — Что?.. — Софи осеклась, не сумев договорить фразу. Она ожидала увидеть кого угодно, но только не его. Ночью Софи плохо спала, а утром проснулась слишком рано: ей не давали покоя слова, небрежно брошенные Иваром вчера. Глупа, он сказал, что она глупа. Софи злилась. Только вот, возможно, Ивар не так уж и не прав, раз она оказалась здесь.       Софи опустила босые ноги на холодный пол и нагнулась, чтобы отыскать свою обувь; мягкие волосы золотистым водопадом рассыпались по плечам, упали на лицо. Обувшись, она тут же собрала непослушные пряди в пучок, спрятав всю красоту. Теперь Софи жалела и о бессонной ночи, и о том, что не смогла проглотить ни кусочка скудного завтрака, но деваться было некуда.       — Снова не ешь? — Рагнарссон замер в дверном проёме, уставившись на Софи буравящим взглядом.       — Я… — Вопрос застал врасплох — настолько неожиданно было слышать такое именно от него. Софи знала, что ему докладывали об её голодной забастовке, длившейся жалких три дня, пока голод не оказался сильнее. — Просто не хотелось, — хмуро ответила она, избегая его взгляда.       — Вот как? — Изогнув бровь, Ивар неопределенно усмехнулся. — Сейчас ты съешь всё, что осталось в тарелке. И меня не волнует, вкусно приготовлено или нет. Может, уже испорчено. Но ты съешь это. — Ни один мускул не дрогнул. Лишь его глаза, казалось, засияли еще сильнее. — В противном случае ты доставишь мне невероятное удовольствие, когда я буду заталкивать эту еду в твой маленький ротик. — Рука Ивара легла на шею Софи. Под его пальцами птицей билась жилка. Нажми он чуточку сильнее — и жизнь упорхнула бы из измученного тела. — Я обещаю, что и петь ты уже будешь иначе. Если голос вообще останется при тебе, — шепот врезался в её мозг. — И Бальдру ты не будешь больше интересна, певичка.       София устала просыпаться посреди ночи с ощущением, что голубые глаза Ивара следили за ней. Устала сходить с ума от мыслей о Дэро и невозможности поговорить с ним. Она устала бояться.       — Я не доставлю тебе такого удовольствия. — Голос звучал хрипло, и каждое слово давалось с трудом, но в каждое она вкладывала остатки своей силы воли, собирая ту по крупицам. — Я поем. Я сделаю всё, что ты скажешь. Потому что я хочу выйти из этой чертовой комнаты, а я выйду. — Софи пообещала. Ему или самой себе — не важно. Она сделает это.       — Какая уверенность, — рассмеялся Ивар, убирая руку. — Мы оба понимаем, что этого не будет. Как не будет и встречи с твоим братцем. — Зловещая улыбка заиграла на его лице. — Ты слишком узко мыслишь. Но я позволю взглянуть тебе сегодня на кое-что. И знай: я чую ложь. Если решишь обмануть меня, что изменила решение, то я всё же организую тебе встречу с братцем. Только, думаю, она тебе не понравится. — Ивар вновь отошел к двери и замер. Его взгляд застыл на небольшом окошке. Он словно забыл о присутствии Софи.       «Тебе меня не запугать», — мысленно твердила София, вцепившись в кривую железную вилку, вонзая её в сухую холодную яичницу с такой яростью, будто на месте несчастного блюда был сам Ивар. Она съела всё до последней крошки и запила холодным чаем, а после вскочила на ноги, подхватив с кровати куртку. Злость всё ещё клокотала в ней, будто раскаленная лава в кратере вулкана. Гои сцепила зубы, чтобы держать рот на замке. Она понимала, что ходила по краю.