Односторонняя...

Лидер Автоботов уже несколько джоор смотрел в одну точку перед собой и пытался понять, что с ним происходит. Почему он не смог убить своего врага? Он ведь мог, еще как мог! И мало того, что просто мог — должен! Он должен убить Мегатрона во что бы то ни стало! По крайней мере, именно так ему говорят его соратники и товарищи. Все наперебой кричат ему: ты обязан убить Мегатрона, чтобы закончить войну, отрубив голову гидре. А он всегда отнекивается, говорит, что любой конфликт можно решить мирно, даже в ситуации с лидером Десептиконов. Рано или поздно он, Оптимус Прайм, сможет договориться с Мегатроном, сможет заставить его отступиться от неверных идей и идеалов, сможет убедить его встать на правильную тропу… Никто уже давно не разделял его пацифизма и не думал, что Мегатрона можно уговорить на что-либо мирное, но лидером был Оптимус, ему и решать. Но сейчас вопрос совсем другой. Почему он не смог его убить? Ему осталось лишь выстрелить — Мегатрон был слаб, поврежден и совершенно беззащитен. Его смог бы убить даже один не очень сильный удар кулаком, но нет, Прайм просто… просто ушел. Этот взрыв, что так сильно повредил Десолидера, унес с собой около трех десятков жизней Автоботов и еще примерно столько же — Десептиконов. Оптимус… очень и очень глупо поступил, оставив врага в живых. Этим он сделал смерть своих товарищей напрасной жертвой. Мегатрон мог быть мертв, как и они, а война уже могла быть окончена. Правда, при условии, что после отсечения «головы гидры», на ее месте не появилось бы еще две головы, прямо как в древних легендах и мифах. Почему? Что им двигало в этот момент? Это точно был не страх. Он уже давно не боялся убивать — тысячи лет сражений закалили его Искру, изничтожив в ней страх отнимать чужие жизни. Это не было и жалостью. Таких, как Мегатрон, нельзя было жалеть, да и просто невозможно — он причинил столько страданий и боли, сколько никто и никогда с момента Сотворения вселенной. Его никто не мог пожалеть, никто не мог сжалиться над ним, замахиваясь для удара. Или, все же, кто-то мог? Может, это было соблюдением воинской чести? Мегатрон — воин, нельзя было убивать его, когда он лежал у ног своего извечного противника. Нет, бывший гладиатор уже перестал быть воином, достойным такого отношения, он стал обычным палачом, убивающим ради забавы и собственного удовольствия. Это все же был акт сострадания к врагу? Кажется, этот вариант ответа на вопрос Оптимусу больше всего импонировал. Он помнил, каким Мегатрон был до войны, помнил, к чему он стремился, чего хотел. И бывший архивист знал, что раньше это жестокое чудовище таким не было. Раньше Мегатронус был добрым, пусть не без резкости, цинизма и чрезмерной прямолинейности. Но он был другим. Только другим он остался лишь в памяти красно-синего механоида, став совершенно иным для всего мира. Уже никто не помнил того, о чем говорил Мегатронус в самом начале, на рассвете своей известности, да и в ее зените. Все помнили и знали лишь то, что стало, что видели сейчас. А Оптимус знал, что это совершенно другой механоид, не его друг, не его Мегатронус… Шлак. От воспоминаний о довоенном времени странно защемило Искру. Они были так близки с Мегатронусом, с Мегзом… и ни один из них даже не мог подумать, чем все обернется. Чем обернется их дружба, их деятельность… О, а как раньше Орион Пакс восхищался своим старшим другом! Джоорами слушал, о чем тот говорил, также джоорами сам о чем-то говорил, вступал с ним в самые живые дискуссии по любым вопросам. А когда Мегатронус стал Мегатроном, они стали еще больше времени проводить друг с другом: пепельный перебрался в Аякон, они стали жить не так уж и далеко друг от друга, а, значит, не так много времени и сил нужно потратить, чтобы встретиться. Орион искренне симпатизировал самому знаменитому гладиатору, его образу мыслей, его идеям, даже его поступкам. И как же было жаль, что Орион Пакс знал совершенно не обо всех делах своего лю… лучшего друга. Квинт возьми. Эти постоянные оговорки. Он точно так же оговаривался и раньше, до войны. Постоянно нет-нет, да начнет вместо «лучший друг» произносить какое-то странное «лю» и больше ничего, все время обрывая себя и замолкая. А Мегатронус и все вокруг делали вид, что не слышали этого, и очень скоро вовсе забывали обо всех оговорках Пакса. А Пакс не забыл, даже когда перестал быть Орионом Паксом. И сейчас ему вдруг стало за них очень стыдно. Настолько стыдно, что не было слов. Он и сейчас чуть не оговорился подобным образом, правда, только мысленно… но и это уже считается. Интересно, а Мегатрон сейчас думал о том, почему же Прайм его не убил? Серебристо-пепельный был в сознании (пусть и оглушен), значит, видел, что Оптимус был там, знал, что тот его пощадил и просто ушел с поля боя. И что же он скажет в следующий раз, когда они встретятся в очередной смертельной схватке? Наверняка будет насмехаться над ним, нанося и отражая удары. По-другому и быть не могло. Хотя, нет, один раз Мегатрон просто проигнорировал подобную слабость со стороны врага. Кто знает, может, выйдет точно так же и в этот раз? Нет, он точно будет подкалывать и вызнавать причину такой снисходительности. Иначе Мегатрон не будет самим собой. Хах, самим собой… Прайм и сам перестал быть самим собой. Все чаще и чаще, после своих стычек с лидером армии противника, он понимает, что не хочет его смерти. И не хочет с ним сражаться. Совсем-совсем не хочет. Так что же это за наваждение? Почему он не может идти против врага, против того, кто убил миллионы мирных жителей и его, Оптимуса, сторонников? Ответ должен быть где-то рядом, на поверхности. Но как же его найти? И как перестать отдаляться от ответа в те самые моменты, когда он уже почти что мог ухватиться за него и открыть для себя? Слишком тяжело и слишком… слишком. Ему нужна помощь, один он, очевидно, не сможет справиться. И единственным, у кого он мог просить помощи, был его давний друг — неимоверно мудрый, пусть и резкий бот. Наверное, не стоило с точки зрения своеобразной этики идти со своими совсем не подходящими лидеру огромной армии проблемами к Рэтчету, но у него не было выбора. Либо сидеть и ломать процессор и загонять Искру в одиночестве, либо поделиться проблемой с другом и попытаться найти решение вместе с ним, — выбор очевиден.

***

Красно-синий грузовик брел вдоль коридоров базы, что были освещены лишь тусклыми ночными лампами, сберегающими энергию в таком режиме. Ультра Магнус предлагал вовсе отключать свет в то время, когда вся база (за исключением тех, кто занимался охраной периметра) находилась в спящем режиме, но это предложение было очень скоро отклонено — вдруг что, а пока найдешь панель управления в кромешной темноте — уже будет поздно. Избранник Матрицы Лидерства остановился перед ничем не примечательной с виду двери. Точно такая же, как и десятки других дверей на базе Автоботов под Аяконом. Единственное отличие от других — номер отсека. И вот, стравив перегретый воздух и еще раз как следует все обдумав, колесник постучал. В ответ сразу же откуда-то из-за двери послышалось недовольное бурчание и что-то похожее на «катись ко всем шаркам со своими болячками, я тебя уже проверил несколько раз, и все было в порядке!». Жаль, что имени не было упомянуто — стало интересно, кто же это так сильно достал ночными визитами Рэтчета?  — Рэтчет, это Оптимус, — решил уточнить колесник, немного наклонив шлем в задумчивости. Правильно ли он поступает? — Прошу, открой, мне нужно поговорить с тобой, старый друг. Дверь открылась. Перед Праймом предстал замученный и уставший медбот. Грузовик уже пожалел о том, что пришел за советом к товарищу — слишком уж тот был убитым на вид.  — Что-то важное? — устало спросил медик, явно с трудом сфокусировав оптику на своем лидере. — Если нет, прости, Оптимус, но я слегка не в форме. Автолидер лишь мысленно со всей силы ударил себя по фейсплейту. И понес же его Юникрон среди ночи докучать другу…  — Нет, ничего, извини, — мотнул шлемом в знак отрицания Оптимус. — Спокойной подзарядки. И еще раз извини, что побеспокоил…  — Ничего, до завтра, Оптимус, — сонно протянул оранжево-белый механоид, закрывая двери и тут же падая на подзарядную платформу. Если бы Рэтчет не был настолько уставшим, он обязательно бы понял, что дело у Прайма было и правда важное. В определенном смысле, конечно же, но очень важное. И от решения этого дела зависело его моральное равновесие и продуктивность как главнокомандующего армии. Оставалось теперь только разбираться во всем самому или же искать еще какую-то помощь извне. Но только… больше никому красно-синий механоид не мог доверить своих мыслей и волнений. Особенно таких. Чтобы немного развеяться и очистить процессор от разных не совсем уместных мыслей, Прайм вышел за пределы базы, отходя на пару сотен метров от здания и присаживаясь на обломках когда-то стоявшего здесь памятника. Искусствоведы и сам автор говорили, что эта скульптура символизирует свободу слова и действий, присущие кибертронской политической системе, но Оптимус никогда не видел в этом куске металла ничего такого. Памятник раньше представлял из себя несколько переплетенных металлических балок разных цветов, из которых торчали малость пугающие руки, а на самом верху они образовывали из себя небольшой «макет» Кибертрона. И все это… культурное уродство подсвечивалось в темноте. Если бы кто знал, во сколько этот «шедевр» в прошлом обошелся правительству… если переводить в наглядный пример, то можно было построить межгалактический крейсер и нанять весь необходимый для его обслуживания персонал, да еще и на топливо, чтобы облететь всю солнечную систему Кибертрона хватило бы — вот, сколько средств налогоплательщиков было потрачено на эту абсолютно безвкусную, светящуюся двумя цветами и совершенно бесполезную (даже для истории, чего уж говорить об искусстве!) вышку. А сейчас от этой нелепицы не осталось ничего, кроме местами обрушенного постамента. Но теперь была хоть какая-то польза от этого неудачного культурного наследия — хороший обзорный пункт и удобное место для уединенных рассуждений на свежем… нет, просто на воздухе. Свежим воздух, пропитанный гарью, химическими выбросами, различными газовыми выхлопами, пылью, запахом горелых зданий и корпусов, ржавчиной и еще Юникрон знает, чем, назвать было нельзя. Просто воздух. Холодный ночной воздух.  — Ох, Оптимус, что же с тобой не так? — тихо спросил самого себя колесник, закрыв лицевую пластину ладонями. — Почему ты не можешь быть таким, каким тебя хотят видеть все вокруг?       Может, потому, что ты не должен быть таким, каким тебя хотят видеть другие? Прайм вздрогнул, оглядываясь по сторонам. Никого рядом не было. Но он отчетливо слышал чей-то голос. Не мог же он так быстро и так неожиданно начать сходить с ума и слышать какие-то голоса?       Нет, Оптимус Прайм, ты не не сходишь с ума.  — Тогда кто со мной говорит и откуда идет этот голос?       Из твоей груди, Оптимус. Не удивляйся, ты уже все понял.  — Но почему Матрица стала говорить со мной только сейчас?       Потому что сейчас тебе нужна помощь.  — Мне и раньше она была нужна. Сколько ворн уже длится война, в которой…       Решения в сложных ситуациях тебе всегда подсказывала коллективная Мудрость, заключенная во мне. Но сейчас… тебе нужна другого рода помощь. Прайм тяжело прогнал по системам воздух. Угораздило же… кто бы сейчас услышал, как красно-синий говорит сам с собой, точно засомневался бы в его адекватности.       Решение твоей проблемы с Мегатроном очень сложно, но вполне реально, если ты готов принять всю суть своих чувств к нему.  — Чувств? У меня нет к нему никаких чувств. Он мой враг, мой противник. Но я помню, что он был моим другом, поэтому и…       Твои чувства никак нельзя назвать данью старой дружбе. Все куда менее прозаично. — То есть?       Как и до того, как ты принял Матрицу, ты влюблен в него. И ты никогда не сможешь избавиться от этого чувства, Оптимус. Пока ты не примешь свои эмоции до конца и не смиришься с ними, ты никогда не сможешь навредить своему врагу. Красно-синий механоид резко подорвался со своего места, начав нервно ходить из стороны в сторону перед столь ненавистным ему в прошлом памятником. Он… он просто не мог поверить в то, что ему сказала Матрица Лидерства. Да как такое вообще могло быть? Это же глупо! Глупо и невозможно! Как он мог быть влюблен в Мегатрона, в того, кто уничтожал ворн за ворном их родную планету, убивал его товарищей? Нет, этого не могло быть!       Чем скорее ты это осознаешь и примешь, тем скорее ты достигнешь мира в своей Искре и сможешь победить.  — Да не может такого быть! — громко произнес Прайм, словно бы пытаясь в этом убедить не только Матрицу, но и самого себя. — Не может быть… Бывший архивист обреченно схватился за шлем, оседая на землю и прислоняясь спиной к постаменту. Вот же шлак… столько ворн волновался из-за того, что артефакт Древних не выходит с ним на связь, а сейчас этот артефакт заговорил с ним и сразу же заставил пожалеть о былых мечтах. Да невозможно это! Или… или нет, возможно? Он всегда испытывал какую-то тягу к старшему механоиду, всегда был не против провести с ним побольше времени, был рад каждой минуте, проведенной в обществе этого оплавка, с невероятной увлеченностью и страстью разговаривал о нем с Рэтчетом, которому всегда было «очень интересно» слушать болтовню друга о невероятно здорово проведенном времени в компании Мегатронуса. Надо же, Орион и Оптимус никогда не думал о своих чувствах и поведении как о влюбленности. Было очень странно рассматривать все это с открывшейся новой стороны. Его бессонные ночи, проведенные со счастливой улыбкой на губах и в мыслях о том, что скоро он снова окажется рядом с Лучшим гладиатором и будет болтать с ним джооры напролет обо всем, о чем только можно и нет, означали, что он не просто чувствовал в Мегатронусе хорошего друга и приятного для самого себя собеседника, но и… кого-то большего. От мыслей об этом даже передернуло. Пакса всегда привлекал Мегатронус как собеседник, с которым можно без опаски обсуждать абсолютно все, не боясь, что это что-то выйдет за пределы комнаты или же будет воспринято неправильно. Пепельный всегда слушал, анализировал и помогал ему самому разобраться в своих мыслях и рассуждениях. В этом плане Мегатрон всегда был очень и очень хорош. А красно-синий мех всегда говорил с ним откровенно, без утайки и стеснений, почему-то за столько ворн общения ни разу не задумываясь, что ему не просто нравится компания Мегатронуса и общение с ним, но и сам серебристый механоид… Прайм вдруг обессиленно застонал, сильно зажмуривая оптограни и пытаясь перестать думать о вдруг открывшейся элементарной истине. Куда бы ему спрятаться и сбежать от этого всего? От собственных мыслей, чувств… лучше бы никогда не думал об этом, забыл, как страшный сон, и не приходил никогда к этой Юникроновой разрушенной скульптуре, не разговаривал сам с собой и с треклятой Матрицей Лидерства! Глядишь, и жить было бы легче и спокойнее. Но во всей этой ситуации был один… плюс (правда, плюс с натяжкой, но, все же, плюс): теперь он знал, почему каждый раз упускает возможность лишить Мегатрона Искры и окончить войну в свою пользу — он влюблен во врага и теперь… знает об этом, но не готов принять. А холодный белый свет обеих Лун Кибертрона безучастно освещал развалины некогда прекрасного города и предводителя живущих в его развалинах кибертронцев. Лунам все равно, их не касаются проблемы живых и их войны. Луны — всего лишь спутники планеты, отражающие свет солнца, когда металлический шарик отворачивается от него. И Оптимусу Прайму сейчас хотелось стать такой же Луной, чтобы спрятаться от самого себя и от войны. Ну, как же он может любить врага?..