Односторонняя...

Расфокусированная голубая оптика была направлена в потолок. Механоид не мог уйти в спящий режим. Уже которую ночь подряд. Пытался даже днем заснуть, но все без толку. А сегодня он сказал об этом Рэтчету, и сейчас медбот шел к нему в отсек с дозой транквилизаторов. Быть может, хотя бы от этого будет какой-то эффект. Он был уже почти что доведен до ручки. Сил не осталось, практически совсем. Все работало с большими задержками, иногда отдельные системы не работали и вовсе, отправляя отчеты об ошибках и продолжая отказывать в доступе и работе. И, несмотря на то, что он был в крайней степени измотан и обессилен, он все равно не мог сам уйти в подзарядку. Что-то все время вырывало его из сладких объятий дремоты, не позволяло ему даже на минуту отключиться. Еще странно было то, что он все еще не ушел в системную блокировку. А вот Рэтчета это радовало — квинт знает, через сколько он смог бы вывести друга из этого состояния. Да и мало ли, что? Вдруг какое нападение или еще что, а их главнокомандующий вообще не в состоянии даже стоять и говорить, не то, чтобы вести солдат и руководить ими. Оранжево-белый бот, введя заученный давным-давно код доступа в отсек Прайма, зашел внутрь, сразу же глядя на неподвижно лежащего на платформе товарища. Первая мысль была «ну, вот! Не успел! Блокировка!», но потом медик заметил, что линзы мягкого голубого цвета все еще горят. Нет, не блокировка, в сознании.  — Оптимус? — обратился колесник, подходя к своему лидеру и присаживаясь рядом с ним на край платформы, при этом вытаскивая из суб-кармана полный шприц. — Как себя чувствуешь? Красно-синий механоид только и смог, что перезагрузить оптику, медленно переведя невидящий взгляд на друга. Больше он… нет, мог еще выдавить из себя одно слово:  — Скверно…  — Тогда молчи и постарайся расслабиться. Автолидер лишь шумно выпустил из систем воздух, отключая окуляры и закрывая их оптогранями. Как-то очень отдаленно и смутно механоид ощутил укол в шею. Легкий холодок растекся по магистралям, а спустя несколько мучительных кликов сознание избранника Матрицы провалилось в сладостное забытие… Рэтчет же, как и обещал, остался рядом, откинувшись на друга и принявшись… караулить его сон, так сказать. Нужно было периодически сканировать крупного Автобота, следить, чтобы системы были в норме и все шло хорошо. Мало ли, что может пойти не так после столь продолжительной бессонницы? Нужно было все это дело мониторить и, в случае необходимости, успеть оказать помощь…

***

Такое странное пространство вокруг. Темно, но светло. Тепло, но холодно. Спокойно, но страшно… Все будто бы сошло с ума. Или же он сам сошел с ума. Одно из двух, и оба варианта равносильно вероятны. Вдруг где-то наверху появились белые огоньки далеких и неизвестных ему созвездий. Стало чуть спокойнее — хоть какая-то деталь окружающего пространства всплыла. Под его ногами появилась светло-серая поверхность, похожая на пол. Все вдруг закружилось, завертелось, размывая детали хоть какого-то пространственного ощущения и вызывая панику — не за что было даже зацепиться, чтобы удержаться в одном положении хоть на миг и привести голову в порядок. Казалось, что эта безумная карусель не закончится никогда, но все замерло столь же внезапно, как и завертелось. Но только он не стоял на том странном светлом полу — парил высоко-высоко над ним, среди белых точек-звездочек. И стоило только начать привыкать к этому, как все снова стало стремительно изменяться: окружающий пейзаж вдруг начал таять, как лед под лучами жаркого солнца, а он сам на полной скорости падал вниз, затягиваемый в какой-то водоворот… безумия. В тот самый момент, когда механоид уже утонул в растекшемся пространстве, материя, затапливавшая его, начала преобразовываться, формируя из себя очередной вид. Теперь это был Аякон, такой, каким он был до войны. Сияющий мириадами огней, наполненный звуками, голосами, смехом и просто полный жизни! Все изменилось в один миг. Куда-то в гущу толпы влетел огромный огненный шар, заполнивший все собой. Еще мгновение, и вокруг все превратилось в серые развалины, бесчисленные обломки прошлого и… тысячи корпусов всего секунду назад живых мехов и фем. Прайм застонал от боли и сожаления, но у него не было голоса — с его губ срывался абсолютно беззвучный крик отчаяния. Механоид упал на колени, упираясь руками в землю. Холодная и безжизненная, как и его город последние несколько тысяч лет. Тяжелые шаги. Оптимус поднял шлем, глядя заплаканной оптикой на того, кому принадлежали звуки шагов. Перед ним стоял Мегатрон, на лице которого не было ни злорадной усмешки, ни злости, ничего. Он был абсолютно спокоен и совершенно… расслаблен. Пепельный протянул свою огромную когтистую ладонь хранителю Матрицы Лидерства, ожидая, пока тот поднимет свой трясущийся манипулятор и вложит в его руку. Мегатрон с силой потянул на себя младшего меха, рывком поставив его на ноги и прижав к себе вторым манипулятором за талию. Между их лицами было не больше десяти сантиметров — все из-за разницы в росте. — Ты знаешь, кто я? Прайм искренне удивился, не понимая, что означает этот вопрос и почему пепельный прижал его так тесно к себе. Но отстраняться не стал — не хотел. — Мегатрон… — Ты знаешь, чего я хочу? Что за допрос? И почему их голоса звучат так странно? Будто бы они говорят через какую-то странную завесу, словно их голоса утраиваются… — Ты хочешь власти… — Нет. — Тогда что? Но гладиатор не ответил, он положил ладонь на щеку колесника, огладив ее, а после его губы накрыли губы колесника. Но самое странное было в том, что Оптимус не чувствовал никаких прикосновений, просто… просто знал о них. Но это не так долго отвлекало и занимало мысли красно-синего Автобота. Прайм невольно (или же наоборот) ответил на поцелуй, обнял пепельного за шею, прижимаясь к нему и отключая оптику. Ему казалось, что он ощутил наконец прикосновения к себе, почувствовал, как его прижимают к себе, как целуют… ему чудилось, что он ощутил даже вкус ротовой смазки большего и старшего механоида. И жар его корпуса… Когти с силой прижимали колесника к серебристому корпусу, клыки Мегатрона прокусывали его губы, жар его действий и тела в целом сводили с ума, давил на все, на что только можно и нет. Ему было… очень хорошо. Совершенно спокойно и легко, не то, что всего клик назад. Перестали волновать дезактивы кругом, полная разруха и запах смерти в воздухе. Он точно исчез из этого мира, попадая в совершенно другой, полный тепла, счастья и… возбуждения. — Мегатрон… Мегатрон… — шептал в перерывах между поцелуями красно-синий, чувствуя, как клыки Десептикона вместе с его глоссой скользят по его шее, кусают и ласкают ее. Он изо всех сил прижимался к тому, кого пытался ненавидеть, цеплялся за него, как за последнюю надежду на жизнь и… на мир на планете и в своей Искре. Мегатрон был этой последней надеждой, был тем, кто способен мановением руки все закончить… и все начать. Одним мановением руки… Пространство вокруг снова изменилось. Из разрушенных обломков зданий выросли высокие серые стены, мертвецы ожили, столпившись вокруг них, а затянутое дымом небо превратилось в серый потолок. Оптимус попытался было остановить Мегатрона, боясь того, что происходит и желая как-то скрыться от мертвых взглядов, но пепельный не останавливался, напирая все сильнее и сильнее. От его прикосновений и поцелуев становилось больно, все горело огнем. Но красно-синий потерял возможность сопротивляться, становясь послушной игрушкой в крепких руках. Пепельный тянулся к одной части его корпуса, и Оптимус послушно подставлял ее; Мегатрон отстранялся, и Прайм сам поддавался ближе к нему, позволяя делать с самим собой абсолютно все, что угодно. Между ними словно бы образовалась какая-то связь, благодаря которой они действовали невероятно слаженно и синхронно, предугадывая действия и желания друг друга. Прямо как на поле боя, только… только там они противостояли друг другу и прерывали все действия противника, а сейчас, напротив, угождали каждому намерению и желанию… Колесник то отвлекался от всего этого, обращая свое внимание на мертвецов, смотрящих только на него, но не на Мегатрона, то вдруг снова его полностью затягивали горячие прикосновения и общество того, кого он хотел ненавидеть. Хотел ненавидеть, но не мог. И как же сильно его пугали эти дезактивы, неотрывно смотревшие на него с осуждением и злостью. Прайм буквально слышал, как они спрашивали его, за что он так поступает с ними, с их жертвами и их памятью. Но как он поступал? Это… это все не он! Мегатрон делал все это с ним, а он не мог сопротивляться, все это было против его воли, он не… нет, он хотел этого. Очень и очень сильно хотел этого. Не хотел признаваться себе в этом, не хотел верить. Но сейчас он вдруг понял это и осознал в полной мере. Он… хотел быть рядом с Мегатроном, в его объятиях, хотел чувствовать на своих губах и своей броне его поцелуи, его самого чувствовать… И он был виноват перед всеми теми, кто умер из-за его слабости. Он не мог закончить эту игру, не мог отомстить за их смерти и не мог предотвратить новые. — Мегатрон… отпусти меня… я должен… — Никогда. Ты навсегда останешься в моих руках, -- прохрипел Десолидер, впиваясь дентопластиными в магистрали Прайма, разрывая их и пачкая все вокруг энергоном. Топливо вдруг так сильно хлынуло из шеи колесника, что в голубой жидкости оказались теперь еще и мертвецы, стоявшие вокруг. Оптимус попытался закричать, но голос снова исчез. Страшно. Очень страшно. Ужас! Самый настоящий ужас! Мегатрон разрывал его на части, со всех сторон на них обоих шли сотни мертвых ботов, тянувшие к нему, Оптимусу, свои серые руки, то ли желая спасти его, то ли помочь разорвать. Так страшно ему никогда еще не было. А еще он никогда не был таким беспомощным, как сейчас, в своем собственном… сне. Стоило Автоботу понять, что все это — сон, как все и все вокруг сразу же начало таять, растворяясь в темноте его уставшего подсознания…

***

 — Эй, эй, Оптимус, проснись же ты наконец! — оранжево-белый бот сильно тряс Прайма за плечи. Уже явно не первый клик — это было ясно по сбившемуся циклу вентиляции и обеспокоенной лицевой пластине.  — Рэтчет?.. — удивленно обратился красно-синий, придержав друга за запястья и с трудом сфокусировав на его фейсплейте оптику. — В чем дело?  — Ты издеваешься? — недоумевающе воскликнул бот, осев на платформу и посмотрев на друга с неприкрытым удивлением. — Ты во сне кричал. Сначала стонал, потом звал Мегатрона и начал кричать.  — Кричал?  — Да, кричал! Грузовик принял сидячее положение, задумчиво и как-то… все еще сонно глядя по сторонам. Он не успел толком придти в себя после оффлайна, что продлился… шлак. Пятнадцать джоор? Он был в подзарядке пятнадцать джоор? Механоид приложил ладонь ко лбу, пытаясь сообразить, что вообще происходит, шарк возьми.  — Оптимус, ты в порядке? Что тебе снилось? — медбот в очередной (сотый раз за все прошедшее время, если не больше) просканировал системы крупного Автобота. Все в полном порядке, только на несколько градусов повышена температура корпуса. Должно быть, из-за процессорных симуляций…  — Я… да. Просто… просто что-то страшное снилось. Я уже не помню…  — Оптимус, — медик легонько толкнул друга в бок локтем, — ты никогда не умел врать. Все ты помнишь, так говори скорей уже, что тебе приснилось, пока не начал пытать. Красно-синий отвел в сторону фокус оптики и немного отвернулся сам. Ему не хотелось обо всем этом говорить, но он прекрасно знал, что Рэтчет — не он сам, этот бот докопается до любой сути, даже у мертвого ее выяснит, если ему будет очень нужно. А сейчас медбот просто пока не начал по-настоящему наступать, так, всего лишь во второй раз переспросил, надеясь получить добровольный ответ. Если не сказать ему всю правду сейчас, он начнет давить и убеждать рассказать обо всем менее либерально и спокойно.  — Рэтчет, я думаю, что не смогу убить Мегатрона… я… никогда не буду готов это сделать.  — С чего ты это взял?  — Я… несколько недель назад Матрица Лидерства заговорила со мной. Впервые за все время, что она была у меня, она заговорила со мной в прямом смысле.  — И что она тебе сказала? — удивился колесник, заискивающе глядя в оптику лидера. Про содержание снов красно-синего все уже благополучно решили забыть. — Что-то важное?  — И да, и нет, — выдохнул механоид, потирая свой затылок ладонью. Продолжать разговор желания не было, но он уже не мог повернуть назад, да и Рэтчет не даст ему так легко оборвать этот разговор.  — Так что же она сказала?  — Она… она сказала, что я никогда не смогу его убить.  — Да почему же, Оптимус?  — Потому что… потому что я люблю его, Рэтчет, — закрывая лицевую ладонями, прошептал колесник. Ему было больно признавать это и уж тем более говорить, но… это было так. Сказать иначе, значит, солгать. Именно из-за мыслей о Мегатроне и попыток понять свои к нему чувства Прайм не мог отдохнуть очень долгое время. Он думал о нем, о том, что сам испытывал и испытывает к нему, думал, как это скажется на Деле Автоботов… и мечтал о том, как бы все сложилось, если бы они были вместе. Мечтал о том, что Мегатрон тоже его любит, тоже страдает о нем и жаждет встретиться вне поля брани… но потом сразу же от себя эти мечты отгонял. Если бы это было так, пепельный не стал бы все таить, он не такой замкнутый и сдержанный — выпалил бы все сразу и прямо. Наверное.  — И ты только с ее помощью это понял? — вдруг спросил оранжево-белый, наклоняя шлем набок.  — Ч… что? — избранник Матрицы Лидерства удивленно убрал от лица руки и уставился на друга. Он не мог поверить в то, что сейчас услышал. Рэтчет буквально прямым текстом говорил о том, что и раньше знал об этом. Шлак.  — Оптимус, ты всегда за ним таскался, болтал о нем без умолку, а когда началась война — всячески его защищал, даже когда его, ну, никак нельзя оправдать и выгородить. Так себя вести не получится, если не любишь кого-то, а просто… другом считаешь, не смотря ни на что. Это не секрет ни для кого из тех, кто знал тебя до войны, — пожал плечами медбот, странно изогнув губы, всем своим видом говоря и показывая, что ничего нового он не услышал. — И тебе, значит, понадобилась помощь Древнейшей реликвии, чтобы понять это? Оптимус, не смеши. Вот шлак, а? Все, кому не лень, все знают о его собственных чувствах и ощущениях, а он один, как последний дурак, столько ворн не понимал самого простого, что только можно было вообще понять? Он любит врага — самое ужасное бедствие, что опускалось когда-либо на Кибертрон, — и не знает об этом почти что до последнего, а все его товарищи знают еще с тех самых пор, когда он только влюбился. Разве так вообще бывает? Как же он все-таки глуп местами…  — Рэтчет… что я должен делать?  — А что ты хочешь делать сам, Оптимус?  — Я… не хочу ничего решать и не хочу убивать больше. Я хочу, чтобы все это закончилось, чтобы… попытаться…  — А он этого не хочет, Оптимус. Он слишком сильно запутался в своих амбициях, грезах, желаниях… и совсем не хочет выпутываться из них. И никто, кроме него самого, не сможет заставить его отречься от всего шлака, что занимает его процессор, и найти правильный путь. Ни ты, друг, ни кто-либо еще. Только он сам. А ему это явно не нужно…