Последний оплот моего бессмертия

К завтраку она спустилась в таком загадочном настроении, что мама обратила внимание. — Что с тобой, Джеки? Ты опять плохо спала? — Нет, мам, все хорошо. — Она задумчиво отпила чаю и вдруг внимательно посмотрела на мать. — Мам, а где изучают Темные искусства? Джанин чуть не захлебнулась своим утренним кофе с молоком. Она быстренько вернула чашку на блюдце с громким звяканьем и промокнула губы салфеткой, глядя на дочь в крайнем изумлении и тревоге. — Что на тебя нашло, Джеки? Зачем тебе понадобились Темные искусства? — спросила она, пытаясь взять Джеки за руку, но та почему-то поспешно убрала пальцы. — Ни за чем, мама. Просто стало интересно, где-то ведь люди должны ими заниматься. — Не должны милая. Вовсе не должны. Темные искусства — это такая область магии, которую, как по мне, лучше бы вообще забыть. Что в ней толку? Причинять боль? Убивать? Пытать и мучить? Нет, дорогая, я считаю, что Темные искусства, вся эта жестокость и ужас, все они должны быть преданы забвению. Как можно скорее. А за непростительные заклятья нужно не просто бросать в Азкабан, а… Джанин запнулась, понимая, что ее собственные слова о жестокости еще не полностью отзвучали в залитой солнцем столовой. И пока она мешкала, Джеки вдруг тихо сказала, ни на кого не глядя: — Темные искусства должны существовать. Нет света без тени. И теней без света тоже нет. — Говорят, в Дурмстранге их преподают наравне с обычной магией, — спокойно подал голос Теобальд, спустившийся в столовую. Глянул на возмущенную жену. — Джанин, какой смысл утаивать то, о существовании чего и так все знают. Конечно, в Бобатоне и даже в Хогвартсе с его факультетом имени Слизерина Джеки бы такому не научили, но и в Дурмстранг не так просто попасть. Если ты боишься, что наш ребенок пойдет по кривой дорожке, то… — Тео! — расстроено воскликнула жена. — …то поздно, она уже получила образование и, как мне кажется, определилась с планами на дальнейшую жизнь, — закончил отец. Он ободряюще улыбнулся Джеки. — Ну, что стряслось, малютка? — ласково проговорил он. — С чего вдруг такой интерес к темной стороне? — Просто так, подумалось, — вздохнула Джеки. — Ничего особенного. Просто слыхала кое-что о Салазаре Слизерине — из-за того медальона, который оставила мне тетя Хепзиба. Но ты совершенно прав, я ведь уже не ребенок. — Детка, надеюсь, ты не носишь этот отвратительный медальон, — сказала Джанин, подозрительно глядя на дочь. — Он мне никогда не нравился. В нем есть что-то… гадкое и темное. Недаром же… Джанин вдруг умолкла и бросила на мужа умоляющий взгляд. Тот протянул руку и успел поймать и накрыть своей ладонью пальцы дочери, прежде чем она их отдернула. — Джеки, детка, — проникновенно сказал он. — Видишь ли, мы не имеем ни малейшего понятия о том, кем были твои родители и вообще все предки. Может статься, что у тебя есть… ммм… природные, семейные склонности и талант к темной магии. Но я к чему. Вот к чему. Дорогая, что бы ни произошло, ты всегда наша дочь. Всегда. В конце концов, каждый человек сам выбирает, по какой дороге ему идти. А ты всегда была хорошей девочкой. Нашей славной, хорошей девочкой. У Джеки вдруг появилось странное, тягостное ощущение, что она в последний раз видит родителей вот так, как сейчас, в залитой солнцем столовой тетиного дома, и ароматный парок поднимается над маминой чашкой кофе, и отец как всегда затаенно усмехается, поглядывая на жену с неизбывной нежностью. Вот бы и Том так любил ее, как папа любит маму. Вот бы прожить с ним всю жизнь, пройти рука об руку, в самые темные глубины и на самые сиятельные высоты. Отдать ему все, все на свете, даже саму жизнь. Пальцы привычно дернулись по направлению к медальону, но сейчас он скрывался под платьем, а Джеки теперь уж точно не хотелось при родителях показывать свою странную привязанность к тетиному наследству. Она снова подняла глаза и обвела взглядом столовую, борясь с нехорошим предчувствием. — Я тоже вас очень люблю, — тихо сказала она. Мама улыбнулась, отец снова пожал ее пальцы. Боясь без причины расплакаться, Джеки поспешно допила свой чай и ушла к себе, краем уха ловя тихие мамины слова: — Помнишь, ты говорил о должности в Министерстве, которую Боунсы могут предложить для Джеки? Было бы неплохо попросить их заняться делом прямо сейчас, пусть лучше думает о стажировке, чем о темных искусствах. Криспин будет рад и счастлив взять Джеки под крылышко… все-таки, он такой хороший молодой человек, и было бы очень славно, если бы они…

***

Видение пришло само собой, незванное, нежданное. И это был даже не сон. Рука Джеки-Меропы дрожала в чьей-то теплой, сильной ладони. Все перед глазами плыло, перетекало в солнечный свет, в золото. Странно, как явственно все было, как ее собственная кожа ощущала каждое прикосновение, как в ее собственном животе плясали бабочки, когда Меропа, задыхаясь от восторга, от шального счастливого предчувствия бежала следом за своим любимым. Джеки не видела его лица: иногда ей казалось, что Меропа не решается на него посмотреть, как будто он божество или ее личное ослепительное солнце. Все ей было в новинку. И элегантное жемчужно-серое дорожное платье, и шляпка с вуалью, и новехонькие чулки со швом, и ажурные перчатки, и шелковое летнее пальто, и туфельки на каблучках. Поезд дает свисток, и она бежит, бежит следом за тем, кто нежно и настойчиво влечет ее за собой. Она протискивается через толпу смеющихся, говорящих, взволнованных людей, которые только что приехали или сейчас уедут, как и она, и ей тоже хочется смеяться, хочется раскинуть руки и бежать, лететь. Вперед, к новой жизни. И она, Меропа Гонт, уже не забитая несчастная нищенка, жертва своего кошмарного отца, нет. Теперь она настоящая дама, которая вот-вот станет женой… — Успели, — с облегчением выдыхает он, и голос кажется Джеки странно знакомым, но все же неузнаваемым. — Успели. Он захлопывает дверь купе, защелкивает замок и, прежде чем она успевает поднять глаза к его лицу, он запрокидывает ее голову и страстно целует в губы, раздвигая их языком и своими губами, сжимая трепещущими пальцами ее бледные щеки, и она все-таки смеется, потому что счастье брызжет, брызжет изнутри как кипящая вода из-под крышки. Это ничего. Ничего страшного. Пройдет время, и все встанет на свои места. Все получится. И он все поймет, и не осудит ее, потому что она сделает его самым счастливым на свете. Потому что она любит. Она любит его больше всего на свете. Джеки почувствовала, как задрожали колени, то ли ее, то ли Меропы, когда теплая ладонь скользнула от ее шеи к плечу, а оттуда на грудь, под пальто. Едва сдерживаясь, чтобы не застонать в голос от переполняющего ее наслаждения, Меропа стиснула пальцы в кулак. Горячее дыхание опалило ее шею, мягкие, чуть влажные губы скользнули по коже, и новая волна удовольствия прокатилась по всему ее телу. — Господи… как же я хочу уложить тебя в постель прямо сейчас… — прошептал такой знакомый, такой любимый голос у самого уха. …Джеки очнулась от того, что ее собственные пальцы скользнули по шее, от уха вниз, и ее всю пробрал томительный трепет. Страстный, горячий шепот все еще звучал в ее ушах, и она прикусила губы. Впервые в жизни она чувствовала такой сильный зов плоти, такое горячее, нестерпимое желание. Еще несколько минут — и она отправилась бы к Тому, сама прыгнула бы на него, как кошка на дерево, вцепилась бы и не отпускала, пока он не утолил бы ее жажду…

***

Внизу раздались голоса. Не только родители, там был и еще кто-то, кого Джеки не могла отсюда узнать. И вдруг ее осенило. Мама ведь предупреждала ее, что сегодня, в канун Рождества, должны приехать Боунсы. Не прошло и недели после того разговора в столовой. Интересно, почему мама так сияла, когда видела Джеки рядом с Криспином? неужели всерьез подумала, что они могут?.. Нет, нет, это же смешно! Джеки казалось, что она совершенно не подает виду, что влюбилась, да еще и не просто так, а в того самого загадочного темноволосого красавца, о котором так горячо судачили все тетины подруги, называя его не иначе как «этот» и томно вздыхая. Почему-то ей казалось, что это важно. А теперь, когда пришли гости, она уже не сможет сбежать — по крайней мере, прямо сейчас. Джеки глубоко вздохнула — в теле еще бродил странный жар, — и подошла к зеркалу. Медленно, рассеянно и небрежно провела она пуховкой с пудрой по пылающим щекам, пригладила волосы и застегнула воротничок. Медальон пульсировал в ложбинке на груди, и сладкий жар раскатывался от него как волны… он был такой отзывчивый, как будто в нем жило ее второе сердце. После каждого видения, даже самого смутного, в котором Меропа отдавалась ласкам своего загадочного возлюбленного, медальон Слизерина оживал. Джеки медленно, нехотя спустилась вниз. Не то чтобы она была не рада видеть Криспина — именно сейчас, в данный момент, ей больше хотелось побыть одной, предаваясь сладостным мечтам о Томе. Они не виделись уже несколько дней, и Джеки страшно соскучилась. …Какие-то птички заливались в саду. Небо было такое глубокое, синее, точно стоял не декабрь, а май. Еще не случалось настоящих морозов, и клумбы до сих пор пестрели поздними хризантемами — рыжими, желтыми, багряными. Ветра не было, и их пряный аромат был похож на густое, настоянное вино. Вот бы сейчас здесь был Том…сейчас бы оказаться рядом с ним, держать его за руку, слушать и улыбаться, а потом поймать этот странный, завораживающий огонек в его глазах, который загорается тогда, когда его губы вот-вот прижмутся к ее губам, когда его рука охватит ее талию как будто стальным кольцом, и ее безотчетно вздрагивающие бедра запылают от жара его тела… — Джеки, ты здесь? — спросил Криспин. Джеки встрепенулась и кивнула. — Да-да, я задумалась, — поспешно ответила она и улыбнулась. Криспин тоже улыбнулся. У него был крепкий угловатый подбородок, а верхняя губа в точности повторяла форму охотничьего лука, который висел на стене в кабинете отца, когда она была еще маленькой. — Как ты и просила, я попробовал разузнать о тебе… о твоих родителях. Сердце Джеки оборвалось. Всякие мечты о Томе развеялись как дым. И она поняла, что не готова ничего узнавать, ничего понимать, не готова, совершенно не готова… — И что ты узнал? — спросила она, даже не пытаясь скрыть волнения. Ее руки покрылись испариной. — Что ты попала в приют почти двух лет от роду. Тебя привезла некая пожилая женщина в траурном наряде и густой вуали. Она не пожелала назвать себя, и неизвестно, приходилась ли она тебе родственницей или нет. Я, конечно, предполагаю, что приходилась, хоть доказательств и нет. Служители приюта были удивлены и насторожены тем, что она не принесла с собой никаких вещей для ребенка, хотя не была похожа на нищенку. Тем не менее, она не позволила задавать вопросы — видимо, применила какое-то заклятие. Только одна женщина через несколько лет вспомнила, что посетительница назвала твое имя — Синистра Блэк. — Синистра Блэк?.. — прошептала Джеки, глядя на него во все глаза и не веря ушам. — Что за… — Она назвала еще и имена твоих родителей. Их звали, по ее словам, Кастор и Альциона. Джеки покачала головой. Это было как ушат холодной воды, совершенно неожиданное потрясение. — Тем не менее, — продолжил Криспин, беря Джеки за руки. Она даже не осознала, что они холодны как лед, и пальцы застыли, наполовину сжатые в кулаки. — Когда я начал искать, то не нашел в родословных ни Кастора, ни Альционы с фамилией Блэк. — Блэк — это какой-то известный род? — робко спросила Джеки, сама не понимая, для чего ей это знать. — Да, это очень старый и известный род чистокровных волшебников, — с неохотой ответил Криспин и пожал плечами. — Странно, что твои родители — кто бы то ни был, мама или отец, — не представлены ни на одном генеалогическом древе Блэков. — Кастор… и Альциона… какие странные имена, — растерянно пробормотала Джеки. Криспин кивнул. — В этой семье уже несколько поколений детям дают имена созвездий и отдельных звезд. Именно поэтому я не рискну предположить, кто именно из твоих родителей принадлежит к этой семье. Синистра — я поискал специально — это тоже название звезды. Созвездие Змееносца. — Значит, моя фамилия Блэк. Синистра… Это все звучит как сон, как странный, непонятный сон, — взволнованно произнесла Джеки. Криспин внимательно смотрел на нее, все еще держа ее руки в своих. — Как оказалось, это не сон, — сказал он спокойно. — Что ж, я ожидал, что для тебя все эти новости будут как гром с ясного неба. Столько лет ты не думала и не гадала, кто твоя настоящая семья, а тут вдруг все всплыло на поверхность. — А там… в приюте… они ничего не говорили о моей игрушечной волшебной палочке с надписью «Певерелл»? — спросила Джеки через силу, в полной уверенности, что не хочет больше ничего узнавать. — Нет, я даже не подумал спрашивать, — ответил Криспин, и Джеки вдруг поняла, что он сам лично провел все это расследование по ее просьбе. — Я и забыл о ней. Могу предположить два варианта. Один — знаменитая палочка из бузины, подаренная самой Смертью одному из троих Певереллов в старой детской сказке. Может быть, твоя игрушка и была сделана в память о той сказке, кто знает. Ну, а второй — Блэки всегда были высокого мнения о чистоте своей крови. Не удивлюсь, если они считают себя в родстве с Певереллами. И уж точно не удивлюсь, если так и есть — все старинные чистокровные семьи так или иначе приходятся друг другу родственниками. Джеки подняла брови — ей всякий раз казалось, что ее удивление достигло предела, но именно в этот момент Криспин изрекал какую-нибудь новую изумительную подробность. — Нет, — усмехнулся Криспин, предугадывая ее невысказанный вопрос. — Моя семья к таким не относится. Может быть, когда-то и относилась, но теперь нас нет в списках чистокровных. Что касается твоих родителей — Блэки с их манией поддерживать чистоту крови любыми способами имеют привычку стирать из родословной имена членов своей семьи, которые рождаются сквибами, женятся на магглах или еще каким-то способом вызывают недовольство славного семейства. — Отец из Блэков, — пробормотала Джеки, глядя сквозь Криспина в глубину темнеющего сада, — женился на маме… магглорожденной… и его изгнали из семьи — но как тогда я оказалась у той женщины, кто она была?.. Ничего не понятно. — Или наоборот — мама из Блэков полюбила маггла, родила тебя и понадеялась на милосердие семьи, но план не сработал, — предположил Криспин. Тишина опустилась на них обоих вместе с темнотой. Аромат хризантем стал еще более густым и горьким. Джеки молча смотрела в темноту, полную призрачных видений, а Криспин терпеливо ждал, пока она придет в себя, но все еще держал ее ледяные руки в своих теплых ладонях. — Как много всего можно узнать на твоей работе, — вдруг сказала Джеки, как будто все это время они говорили о его должности в Министерстве. — О да, — засмеялся Криспин, сверкнув в сумраке белыми зубами. — Вот поэтому я даже рад, что ты придешь на стажировку в мой отдел. Джеки рассеянно кивнула и только через добрых десять секунд до нее дошел смысл его слов. — Нас еще не хватились, как думаешь? — спросил Криспин, оглядываясь на мягкий золотистый свет в окнах дома. — О нет. Мама с папой будут только рады, если мы тут задержимся, — ответила Джеки, почти не думая. — Они так и сияют, когда мы с тобой вместе. Ручаюсь, мама тогда подумала, что застукала нас за поцелуем. Она вся светилась от счастья. Криспин как-то странно улыбнулся. — Совместная работа очень сближает людей, — сказал он неопределенно. — Ммм… — глубокомысленно протянула она. — Наверное, но мне еще не доводилось ни с кем работать… И осеклась. Поиски чаши Хельги Хаффлпафф стали для них с Томом общим делом в последние недели. И не счесть, сколько раз осмотр очередного тайника плечо к плечу и щека к щеке оканчивался поцелуем. — Шанс проверить, — сказал он легко и просто. — Мои родители именно так и поженились. Кто знает… Джеки смотрела на парня во все глаза. Интересно, он хоть вообще понимает, о чем речь? Это же не в кафе сходить, это… это женитьба!.. — Криспин, — медленно проговорила она, не сводя глаз с его лица, — Криспин, это же я, Джеки. Ты же буквально утирал мне сопли в детстве. А теперь — нет, ты шутишь, ты точно шутишь. — Ну, не совсем, — усмехнулся тот. — Мои родители тоже успели мне намекнуть на то, что лучшей партии, чем ты, мне не сыскать. — И что ты на это сказал? — спросила Джеки, чувствуя, как где-то в глубине живота завязывается какой-то тугой тяжелый узел. — Сказал, что понял намек. И что в общем и целом я не против. — Нет, погоди! — воскликнула Джеки. — Ты хочешь сказать, что ты меня любишь? — Трудно сказать, мы видимся всего второй раз как взрослые люди, но, думаю, скорее да, чем нет. — Это же не просто так… — продолжила Джеки, поражаясь легкости его тона. — Это жить под одной крышей, это вместе есть и… спать… и… Ее обычная решимость вдруг ей изменила, и она быстро отвернулась, чтобы Криспин не увидел, каким пламенем вспыхнули ее щеки при мысли о супружеских обязанностях. — Вот тут я точно возражать не стану, — тихо отозвался Криспин и внезапно подступил к ней ближе. Видимо, ее смущение показалось ему очаровательно-женственным, или кокетливым, или Мерлин его знает, что он там себе подумал. Он как-то неуловимо приосанился — высоченный, крепко сложенный, мускулистый, воплощение молодого мужества и силы. Джеки невольно представила себя рядом с ним под венцом, а потом и в залитой лунным светом супружеской спальне и испугалась по-настоящему. Если из всех участвующих сторон только она одна и окажется против подноготной этого странного плана, то шансы ее невелики. Медальон сам собой дрогнул на ее груди. Сейчас он казался ей живым как никогда. — Ты шутишь, — твердо сказала Джеки. — Ты просто меня разыгрываешь. — Может быть, — с улыбкой отозвался Криспин. — По-моему, ты основательно замерзла. Не дожидаясь ответа, он красивым жестом сбросил с плеч мантию и обернул ее с таким привычным видом, точно они были женаты уже лет десять. Почему-то Джеки стало от этого только холоднее. Не сговариваясь, они направились к дому. Сад стал совершенно темным, и Джеки совсем не хотелось оглядываться назад — напротив, она никак не могла отделаться от впечатления, что кто-то смотрит ей в спину из пасмурной темноты. — Кстати, — вдруг спросил Криспин. — Кто он — тот парень, с которым ты разговаривала на похоронах миссис Смит? — Какой парень? Ах, тот… — Джеки стало холодно и жарко одновременно. — Он… Погоди, ты меня видел? Криспин прищелкнул языком, как будто удивляясь ее недогадливости. — Джеки, дорогая. Ты все время забываешь, где и кем я работаю. Так что это за таинственный незнакомец, с которым я тебя не видел? — Это… в общем, только никому не говори, пожалуйста, ладно? — Джеки лихорадочно пыталась придумать, за кого же выдать Тома, чтобы это не было подозрительно. — Это мой друг из школы. Он хотел повидаться со мной, но оказалось, что не вовремя, — сказала она наконец, надеясь, что Криспин не заметит, как вспыхнули ее щеки. — Мсье из Франции? — Из Бельгии. Реми Лефевр, — поспешно добавила Джеки. Криспин кивнул, и она поняла, что где-то там, в его памяти, это имя уже высечено в камне — на всякий случай. Меньше всего ей хотелось сейчас вспоминать Тома — слишком уж неожиданным оказался разговор с Криспином и слишком сильно он ее ошарашил своим подходом. Так неожиданно встретить старого друга, такого доброго, умного, заботливого — и вдруг его потерять, потому что… Джеки вдруг осенило. А что, если все это расследование ее прошлого было сделано в качестве аванса? Что, если Криспин просто хотел ей понравиться вовсе не как друг? Она стоически вытерпела ужин, улыбалась, смеялась, даже шутила. Мама сияла, отец тоже выглядел довольным. Кажется, Джеки Мэйфейр еще никогда не была такой очаровательной. Но томящая, тянущая пустота росла в ее груди. Когда, наконец, мужчины выкурили по последней трубке, Боунсы засобирались домой. Мама на прощание необыкновенно сердечно расцеловала миссис Боунс. Та тоже не осталась в долгу: подошла к Джеки, взяла ее руку в обе свои ладони и, проникновенно заглядывая в глаза, пожелала счастья. Джеки едва удержалась, чтобы не выхватить руку из теплого цепкого захвата. Раздражение начало стремительно нарастать в груди, и ей стоило огромных усилий продолжать улыбаться, улыбаться, кивать, слегка поклониться на прощание. А потом, когда дверь закрылась, и три приглушенных хлопка известили о том, что гости успешно трансгрессировали домой, мама обернулась к Джеки с тем же радостно-взволнованным видом. Но дочери уже не хотелось ни о чем спорить и ссориться. Она была слишком опустошена для выяснения отношений. Поспешно чмокнув маму в щеку, она бегом побежала к себе. Надо увидеть Тома. Надо срочно увидеть Тома. Сейчас же. Немедленно. Рассказать ему то, что она узнала от Криспина. Или не рассказать, а сохранить в тайне до поры. Но увидеть. Сейчас же. Едва ли понимая, что делает и зачем, она трясущимися руками открыла шкаф, вытащила свое любимое зеленое платье с серебристым пояском, дорожную мантию. Переоделась, спрятала в карман палочку и все деньги, которые были. Еще секунду помедлила и, повинуясь неясному ощущению, что так надо, сняла с шеи медальон Слизерина, положила на стол рядом со своим старым медальоном-часиками, и при помощи своей верной палочки надела на тетино наследство личину, в точности повторяющую внешний вид часов. «Однако, — мелькнуло в голове у Джеки, — идти они не будут…» Только сейчас до нее внезапно дошло, что мама стучит в дверь и просит открыть. И спрашивает, что случилось, что не так. Ничего, мам, все так, мне просто позарез нужно кое-кого повидать. А пока ты догадаешься применить какие-нибудь отпирающие чары, твоя Джеки будет уже далеко.