Последний оплот моего бессмертия

Когда Джеки подняла тяжелые, будто свинцом налитые веки, над нею было только темное небо, сыплющее в глаза снег, пригоршню за пригоршней. Она косо лежала на чем-то твердом, не совсем на боку и не совсем на спине, и у нее страшно, раздирающе болело все тело. — Эй, ты! — раздалось сверху. — Проваливай отсюда, рвань! Тяжелый ботинок толкнул ее в бок. Она тяжело перевалилась на спину, и боль стала нестерпимой. — Твою мать! — хрипло выругался тот же голос. — Еще чего не хватало! Еще разродись у меня на пороге! Пошла отсюда, пошла!.. Сквозь бесконечные, беспрерывные волны боли Джеки осознала, что это тело не ее, а бедной Меропы. И, судя по всему, она стремительно приближалась к моменту рождения своего ребенка. Она тяжело поднялась и встала на четвереньки; при этом обе ее руки погрузились в мешанину мокрого снега и грязи по самые запястья. Ещё одно усилие — и Меропа была снова на ногах. Джеки не имела ни малейшего представления о родах и боли, которая их сопровождает, но то, что претерпевало сейчас измученное тело Меропы, было похоже на агонию. Она почувствовала, как что-то теплое струится по ее ногам и побоялась опускать голову, чтобы не увидеть кровь. Меропа совершенно окоченела, и Джеки предположила, что та, вероятно, уже не первый час бродит под снегом, безрезультатно пытаясь найти укрытие. — Счастливого нового года! — крикнул кто-то позади. Звуки то становились яснее, то сливались в неразборчивый гул. Боль уже не прекращалась, она даже не становилась слабее. Что-то огромное, тяжёлое давило вниз, прорывалось сквозь изможденное тело. Меропа подхватила живот обеими руками, словно пытаясь удержать ребенка, не дать ему родиться. Было ясно, что ещё совсем немного, и он появится на свет прямо в этот снег и холод. Меропа подняла голову. Прямо перед нею возвышалось мрачное, темное здание за шипастой оградой. Над воротами было что-то написано, но сквозь плывущую перед глазами муть, сквозь снег и слезы Меропа разобрала только «приют.» Окна, в которых горел свет, казались такими приветливыми, — по крайней мере, там тепло. Она толкнула створку ворот и побрела к двери. — Иисус, Мария и Иосиф! — воскликнул женский голос, когда блаженное золотое тепло обняло Меропу. — Скорее сюда! Помогите! …Ребенок плачет. Где? Где он? — У тебя сыночек, дорогая, — ласково сказал кто-то невидимый. — Сыночек, да какой красавчик. Прям новогодний подарочек. — Том… — Что ты сказала, лапушка? — Его зовут Том, в честь отца, — прошептала Джеки губами Меропы, или Меропа прошептала губами Джеки, но это уже не имело значения. — Как скажешь, дорогая. — Кто-то нежно обтер ее лицо мягкой тканью, смоченной чуть теплой водой. Это было так приятно. Чужая рука пригладила волосы. — Том… Марволо, в честь моего отца, — продолжила Джеки, не открывая глаз. — Том Марволо Реддл. — Ох, что ж за имечко такое чудное, — засмеялся тот же голос. Рука снова прошлась по лбу Меропы, и это было так приятно, так чудесно, как будто мать, которой Меропа никогда не знала и не помнила, вернулась к ней. Слезы вскипели на ее глазах, скатились по вискам. — Что ж ты плачешь, лапушка? — обеспокоенно спросила женщина. — Сейчас приедет доктор, подлечит тебя, будешь как новенькая. Сыночек у тебя, такой уж красавчик! — Надеюсь, он будет похож на своего отца, — хрипло прошептала Джеки. — Где он? — Сейчас, милая, сейчас. Женщина подняла повыше подушку у Меропы под головой и положила ей на руки теплый, тяжёлый, шевелящийся свёрток. Вся дрожа от слабости и странного холода, она открыла глаза и увидела крошечное серьезное личико. Большие темные глаза смотрели на нее снизу вверх, глаза Тома Реддла, ее первой и последней любви. — Вот какой ангелочек, — тихонько подсказала незнакомая женщина. Джеки прижала младенца к груди. Одеяло соскользнуло, и малыш потянулся к ее груди. Женщина склонилась, что-то ласково воркуя, и набухшая, такая болезненная все последние месяцы грудь Меропы оказалась в теплом крошечном ротике. Неожиданное чувство облегчения и блаженства захлестнули Джеки подобно огромной волне. Как странно, как жаль уйти именно сейчас… Она несколько мгновений глядела, не мигая, на маленькие круглые щёчки своего сына, на закрытые темные глаза с длинными ресницами, и вдруг странная, сосущая дурнота, совсем как в первые месяцы беременности, близкая к обмороку, начала подниматься откуда-то из глубины живота. Ее руки, державшие ребенка, вдруг ослабели и едва не разжались. Сидевшая рядом с ней женщина поспешно подхватила младенца, который незамедлительно начал кричать. — На помощь! — крикнула она. — Сюда, скорее! Кто-то вбежал в комнату, но Меропу уже затягивала тьма. Джеки в панике почувствовала, как холодеют пальцы на руках и ногах, как тело перестает ей принадлежать. — Меропа, — тихо позвал кто-то в стороне. Она попробовала повернуть голову на голос, но не смогла. — Меропа, я здесь, любимая. Она наконец сумела встать и оглянуться. Позади нее пролегла широкая пыльная дорога под блистающим, ослепительно-голубым небом. Аромат жимолости, гиацинтов и абрикосового цвета окружил ее, и радость наполнила душу. Том протягивал к ней руки — свежий, сияющий в своей крахмальной белой рубашке, с широкополой шляпой в руке. — Меропа, — радостно сказал он, обнимая ее, не обращая ни малейшего внимания на ее грязные свалявшиеся волосы, на растрескавшиеся от холода руки и губы, и на кровь, текущую по ее ногам. — Том, — прошептала она из последних сил. И бездна, наполненная солнечным светом, поглотила ее, и Джеки больше ничего не видела… … пока Том не выдернул ее из вихря света и теней за обе руки. — Сюда! — крикнул он, таща ее за руку, и Джеки нырнула следом за ним под прикрытие высокой острой скалы. — Мы тут одни, — выдохнула она, все еще задыхаясь от боли в груди. Она так и не поняла, что за проклятие в нее попало, вероятно, что-то обморочное, но не слишком сильное — ведь она опомнилась за считанные минуты. Но все то, что явилось ей в коротком видении, вдруг навалилось, словно груз свинца лег на плечи. Но почему — спросил вдруг голос в ее голове — почему я вижу то, что было с Меропой после того, как она продала медальон? Потому — ответил он же — что ты видишь уже не через медальон. Ты видишь через Тома. Все встало на места само собой, и Джеки даже не нашла в себе сил сомневаться. Меропа полюбила маггла. Опоила его приворотным зельем и сбежала с ним в Лондон. Продала медальон Слизерина в лавку Боргина и Берка за десять галлеонов и умерла в безвестном приюте, произведя на свет сына… Тома Марволо Реддла. Названного Томом в честь отца и Марволо — в честь деда. «А я уж думал, ты — это он,» — сказал тогда Морфин. Как там он добавил потом? «Ты прям рожей точно как тот…» Том похож на своего отца как две капли воды. Это он пришел к Морфину в том обрывке жуткого, темного видения. Пришел за чем-то… за чем-то, чего Джеки пока не узнала. Именно поэтому она видела лицо Тома во всех видениях, связанных с Меропой, — потому что Том — точная копия своего отца. Вероятно, именно это имел в виду тот маггл в Литтл-Хэнглтоне. Он тоже заметил необыкновенное сходство между приезжим и старшим Реддлом, которого, вероятно, когда-то знал. Но дом Реддлов стоит пустой, запущенный, заброшенный. Где они, где отец Тома, и куда он ходил в тот вечер? Отец Тома лежал там, на полу, в лунном свете, — ответила Джеки сама себе. А к Морфину он пришел за кольцом старика Гонта. Ведь так он сказал — «в некотором роде получил.» Джеки передернуло — в каком некотором роде, она боялась представить. О нет, Морфина ей было совсем не жаль, но Том… неужели ему пришлось применить силу, чтобы забрать кольцо у своего дяди? И почему он видел лежащие на полу тела? Почему он оказался в доме Реддлов после того, как… И Джеки вдруг совершенно отчетливо вспомнила затухающее ощущение силы в руке, сжимающей волшебную палочку. Ощущение замирающей зеленой молнии, которая разит без промаха, от которой нет спасения. — С тобой все в порядке, Синистра? — спросил Том, держа ее за плечи, заглядывая ей в лицо. Глаза были внимательные, настороженные, горящие, но не красные. — Да, — с трудом выдохнула Джеки. Она все еще не могла до конца привыкнуть к новому имени. Почему-то обидно было, что Том выбрал это имя — чужое, холодное, высокомерное, зловещее, — а не то теплое и простое, каким она привыкла называть сама себя. Она подняла голову навстречу солнцу и огляделась по сторонам — убедиться, что их действительно никто не преследует. Вокруг поднимались острые скалы, засыпанные снегом, а где-то далеко внизу виднелась долина и как будто бы человеческое жилье — над крышами струился дым. На миг Джеки показалось, что они вообще никуда не трансгрессировали, но спустя несколько секунд она поняла, что место совсем другое. — Где мы? — спросила она, с трудом заставляя голос и язык слушаться. — Мы в горах, а там внизу — деревня Хогсмид. Отсюда рукой подать до… — До Хогвартса, — перебила Джеки. — Ты перенес нас к своей старой школе — но зачем? — Здесь я хочу спрятать нечто настолько же ценное, насколько ценным было кольцо, — ответил Том. — Так или иначе, Хогвартс должен принадлежать мне и только мне. Не так важно, кем, каким и когда я сюда вернусь — но это место будет принадлежать только мне или никому. — Тот человек, который заговорил с нами на тропе — о чем он спрашивал? — вдруг спросила Джеки, меняя тему. Том нахмурился. Казалось, еще немного — и он всерьез разозлится. — Разве ты не поняла? — спросил он подозрительно и недоверчиво. По правде говоря, миг просветления подбросил Джеки догадку, но она хотела услышать ответ от Тома. — Возможно, — ответила она уклончиво. — Но я хочу убедиться, правильна ли моя догадка. Шу-шу-шу, сказал тот человек. Шу-шу-шу, совсем как Морфин разговаривал со своей сестрой. Как старик Марволо разговаривал с ними обоими. — Это парселтанг — язык змей, — тихо сказал Том. — Дар наследников великого Слизерина. Я знал его с детства. Я всегда говорил со змеями. Они приходили ко мне из высоких трав и говорили со мной как с равным. Поэтому я понял, что ты — избранная, когда ты ответила мне на этом языке. Джеки похолодела. Она и сама не заметила, как научилась понимать этот странный язык — потому что его понимала Меропа. И не всегда замечала, когда разговаривала с Томом на этом чуднóм змеином языке. Избранная, как же! Если бы не медальон… Джеки крепко сжала свое сокровище в кулаке, чувствуя, как в ладонь впились ногти. Джеки вглядывалась в его лицо и не могла наглядеться. Тонкие черты казались особенно красивыми в бледно-золотом свете зимнего солнца. Смертельная тоска стиснула ее сердце. Догадки начали зарождаться в ее голове одна за одной, но они были настолько невероятны, чудовищны, невыносимы, что Джеки не хотела их слышать. Любовь — ее сердце было полно любовью, болью, страхом, и больше всего на свете ей хотелось вернуться в прошлое, в тот вечер, когда она пообещала Тому пойти с ним всюду, спуститься в любую бездну, и оставаться рядом во что бы то ни стало. Ради него она оказала сопротивление сотрудникам отдела магического правопорядка. Ради него она наложила заклятие на Криспина. — Ты вступила в бой ради меня, — эхом отозвался Том. В его глазах начал разгораться тот самый красный огонь. — Ты — моя лучшая, самая дорогая… В ушах Джеки зазвенело. Она ждала этих слов так долго, что почти потеряла надежду. — Лорд Волдеморт умеет ценить верность и преданность… Это ради тебя, Том. Это все ради тебя. Что бы ты ни натворил… — Я всегда буду с тобой, — сказала Джеки, почти не веря своим собственным словам, как будто их произносил кто-то другой. — Всегда… Том провел пальцами по ее щеке, и как будто горящие, жгучие следы остались на коже. — Идем, — сказал он, беря ее за руку. — Пока они не явились прямо сюда. Они знают, что Хогвартс много для меня значит. Они могут уже поджидать меня здесь или в Хогсмиде. И они, скорее всего, уже знают, что сюда кто-то трансгрессировал. Нам придется воспользоваться заклинаниями невидимости, пока мы будем здесь. Но после, когда мы спрячем все, что должны спрятать, мы отправимся далеко. Туда, где нас не найдут долгие, долгие годы. И где мы сможем отыскать еще одну реликвию. — Что все это значит, мой лорд? — спросила Джеки, и с отдаленным, запоздалым удивлением отметила, что странное, напыщенное обращение само слетело с языка, заменив имя. — Каждое из таких сокровищ приближает меня к бессмертию, — ответил Том. Он остановился у небольшой пещерки между скал. Как видно, он не раз здесь бывал и хорошо знал место. Джеки глянула вниз и увидела прекрасную картину. У далекого, подернутого дымкой и кромкой льда темно-синего, почти черного озера возвышался на скале огромный замок. Множество башенок, остроконечные крыши и шпили, над некоторыми вьется дымок, и необъятное море темного, густейшего леса, почти полностью покрытого снегом. Это и есть Хогвартс, догадалась она, хоть и не видела его ни разу в жизни. Наверное, Том бывал здесь не раз, любуясь прекрасным замком, который он так обожал, которым так хотел обладать. И это место он выбрал не случайно. Когда Джеки обернулась, он уже стоял на коленях у двух высоких валунов, похожих на половинки разбитого сердца. Раскрытый саквояж стоял рядом с ним, а в руках Тома была небольшая коробочка, странно знакомая, и вовсе не потому, что она ее уже видела. Почему-то всплыла в памяти маленькая комната, наполненная ароматом сладких, по-рождественски пряных духов и роз. «Возьмите ее, мой драгоценный…» Том открыл крышку, и голубовато-белый шелк под нею вздрогнул, как будто вздохнул. Солнце заиграло на его переливчатых складках, а потом Том развернул тонкие лепестки. Круглый золотой бок, тонкие прихотливые ручки. А на сияющей, без единой царапинки золотой глади — чеканное изображение вставшего на задние лапы барсука в высокой траве. — Это барсук, — тихо сказала Джеки. — Это чаша Хельги Хаффлпафф… И она всегда была… — О да, — сказал Том, поднимая на нее блистающие глаза, в которых отблески золота играли вперемешку с красными, огненными. — Она всегда была у меня. Джеки судорожно стиснула медальон в кармане, чувствуя, как пальцы становятся мокрыми от пота, как тяжелый медальон скользит в ее ладони. Она словно падала в какую-то бездонную пропасть и не могла остановить свое падение. Том, как же так?.. — Это ты забрал чашу. Это тебя я слышала, — проговорила Джеки, пока он бережно заворачивал чашу в сияющий шелк. — Это ты разозлился, потому что кто-то или что-то помешало тебе забрать и медальон Слизерина в придачу. Том бережно поставил коробку с чашей между двумя половинками камня и наставил на них волшебную палочку. Разбитое каменное сердце словно склеилось, поглотив его сокровище. Горячие слезы вскипели на глазах у Джеки. Тетя Хепзиба… Неужели Том смог, неужели у него поднялась рука?.. — Я взял то, что должно было принадлежать мне по праву, — сказал Том, не оборачиваясь. Джеки стиснула в кармане свою волшебную палочку. Даже не глядя на нее, она знала, как ярко сейчас горит на ней надпись «Певерелл.» — Я пришел к своему дяде Морфину. Я хотел видеть своего деда, Марволо Гонта, который дал мне свое имя. Он должен был рассказать мне о нашей семье, о нашем древнем роде, который начинался от великого Салазара Слизерина. Морфин сказал мне, что гнусный грязнокровный маггл Том Реддл вернулся домой после того, как бросил мою мать погибать в Лондоне в одиночестве. И я принял решение, о котором не жалею. Жалкий род Реддлов теперь прерван навсегда, потому что я положил ему конец. А потом я забрал у Морфина кольцо своего деда. Он был признанным ненавистником магглов, мой дядя Морфин. Мне не составило труда изменить его память, тем более, что Реддлы были убиты его волшебной палочкой. Джеки почувствовала, как дрожат ее руки. Как ее верная и любимая волшебная палочка скользит в мокрой ладони. И как ледяной ветер обжигает щеки, которые тоже почему-то мокрые… совсем мокрые. — Мои сокровища — кольцо, чаша, дневник, который ты тоже видела, — это хранители моего величия и бессмертия. Однажды, моя Синистра, весь мир заговорит обо мне, и я буду бессмертным, величайшим правителем колдовской расы. Мои крестражи не дадут мне умереть, и ты будешь идти рука об руку со мной всю вечность, потому что ты стала дорога мне, моя Синистра, как никто и никогда не был дорог. Том обернулся к ней и встретил острие ее волшебной палочки, направленное прямо в его грудь. Она почти ничего не видела из-за слез, наполнивших глаза. Палочка в дрожащей руке танцевала, описывая круги и спирали. Она почти не могла дышать от раздирающей боли в груди. Ей казалось, что любовь к Тому, жалость к его несчастной сиротской доле, сочувствие его одиночеству и ненужности родному отцу и даже родной матери сейчас разорвут ее сердце на миллион осколков. А с другой стороны подступала жалость к тете Хепзибе — ее ласковой, такой доверчивой и добродушной тете, которая пала жертвой амбициозного замысла… Крестражи? Кто такие эти крестражи? О чем он говорит? — Медальон Слизерина, моя Синистра, — тихо-тихо сказал Том и протянул руку ладонью вверх. — Дай мне медальон моего рода. Ее рука сама собой потянулась из кармана. — Давно ты знал? — спросила Джеки безнадежно. — С нашей первой встречи в саду у мадам Смит, — спокойно ответил Том, как будто не замечая слез на ее щеках. Джеки вытащила медальон из кармана за цепочку. Личина уже почти развеялась, и медальон почти вернул себе свой первоначальный величественный вид. Том протянул руку навстречу, но взял не медальон, а запястье Джеки. Мягко притянув ее к себе, он обнял ее за талию другой рукой и прижался к ее мокрым от слез губам своим теплым мягким ртом. — Моя Синистра, — вдохновенно прошептал он у самых ее губ, прижимая ее к себе всем телом. Джеки громко всхлипнула, чувствуя, как тело мгновенно отзывается на его близость, хотя разум пребывает в полном смятении. — Кто бы мог подумать, что из досадной помехи ты превратишься в мою самую драгоценную спутницу? — И ты вся переполнена любовью, моя дорогая, — продолжал шептать Том, словно опутывая ее теплыми нежными нитями. — Ты вся переполнена этой древней магией, о которой я столько слышал. Ты покажешь мне ее силу? Твоя любовь сейчас не позволяет тебе перестать плакать. Твоя любовь не позволяет тебе избавиться от сомнений. Но все же она заставила тебя наслать порчу на друга ради того, чтобы спасти меня… Том вскинул голову. Кто-то приближался из-за скал. Послышался лай и шаги по хрусткому осыпающемуся щебню. Несколько секунд — и из-за скал появился охотник. В коричневой замшевой куртке, с ружьем на плече. Только сейчас Джеки поняла, что Том точно так же сжимает в руке волшебную палочку. — Помоги мне еще раз, моя Синистра, — прошептал Том, и его горячее дыхание пробежало вниз по ее шее как струйка огня. Том принялся нашептывать какие-то странные, незнакомые слова, которые Джеки не могла разобрать. Дрожь пробежала по ее спине — дрожь безотчетного, животного ужаса. Ей казалось, что это таинственный шепот Тома заставил ее испытать этот страх, но не могла понять, почему у нее возникло такое чувство. Охотник, конечно же, их не видел, не слышал, даже не подозревал об их существовании. Белая с рыжими пятнами собака бежала за ним по каменистой осыпи. Том мигом развернул Джеки спиной к себе, лицом к ничего не подозревающему человеку. Стиснув ее запястье рукой, в которой была палочка, он направил ее в спину удаляющемуся охотнику. — И… Авада Кедавра! — произнес Том негромко, но очень отчетливо. Джеки видела, как зеленый луч вырвался из его палочки и ударил жертву в спину. Она вскрикнула, как от боли, но все было кончено. Испуганная собака метнулась прочь, но Тома интересовал только ее хозяин. — О да, — сказал он, прижимая Джеки к себе, преисполненный сладострастной жадности. Он глубоко и прерывисто дышал, не то от наслаждения, не то от боли. Джеки еще никогда не чувствовала в его руках такой судорожной, непреодолимой силы. Она поняла, что при всем желании не вырвется из этого объятия… да и не хотела, по большому счету. Лицо Тома побледнело, глаза закатились, как будто он и впрямь переживал не то острейшее блаженство, не то нестерпимую боль. Протяжный стон сорвался с его губ, а потом он еще сильнее сжал ее руку, в которой до сих пор лежал злосчастный медальон, и повернул ее ладонью кверху. Медленно опустив голову, Том коснулся реликвии своего рода волшебной палочкой, которая как будто слегка дымилась. Медальон подпрыгнул и открылся, и Джеки впервые увидела его половинки изнутри — неглубокие чашечки с холодно-зеленой шелковой подкладкой. Дымок стал гуще, сплотился в серебрящееся облачко и легко соскользнул с кончика в выстеленные шелком чашечки. Как завороженная, Джеки следила за тем, как он колышется там — мирный, легкий, искристый. Как будто пара красивых темных глаз мелькнула в дымке и исчезла. Медальон сам собой захлопнулся, и Том издал еще один протяжный стон, полный удовлетворения. — Моя Синистра, — прошептал он, глядя на нее полными огня и страсти глазами. — Теперь ты навеки моя. Еще немного, совсем немного… удача сопутствует мне, Лорд Волдеморт готов стать величайшим из всех живших и живущих в этом мире. — Что… что ты сделал? — всхлипнула Джеки, чувствуя, что соскальзывает в пропасть, медленно, но неизбежно. Смерть тети Хепзибы, семьи Реддлов, этого ни в чем не повинного человека — даже всего этого оказалось недостаточно, чтобы она оказала сопротивление, попыталась остановить Тома, сбежать — да что угодно. — Создал еще один крестраж, — ответил Том, чрезвычайно довольный собой, счастливый, торжествующий. — Еще один хранитель моей души и моего бессмертия. О, моя Синистра, тебе только предстоит познакомиться с глубинами темных искусств, с могуществом, которое они могут подарить, и с бессмертием, которое само идет в руки тому, кто его жаждет. Однажды, моя прекрасная Синистра, я попрошу тебя о самой большой милости, которую ты можешь оказать Лорду Волдеморту. Я попрошу тебя стать сосудом для последней части моей души — о нет, не каждому достается такая необычайная честь. — И для этого потребуется… снова потребуется… — начала Джеки, но не смогла договорить. В голове до сих пор не укладывалось, что Том может кого-то убить. Что уже убил. Прямо сейчас, на ее глазах — и тело бедного охотника еще, наверное, не остыло. — Да, — мягко ответил Том. — Только так можно создать крестраж. Только так можно расщепить свою душу и посадить ее в избранный сосуд. Кольцо, чаша, медальон, та книжица, которая еще лежит у Тома в саквояже, — четыре убийства, самое меньшее. Но он не собирается останавливаться, ему нужно еще. Сколько еще? И кто падет жертвой в этот раз? Может быть, Том захочет испытать ее преданность и заставит ее убить кого-то знакомого? Дорогого? Родного? Может быть, маму или отца? Может быть, Криспина? Том не торопил ее и ни к чему не принуждал. Он просто мягко прижимал ее к себе, и от этого так сладко кружилась голова, так часто билось сердце, как будто множества поколений существовали в мире с единственной целью — подарить ей этот момент счастья, подарить ее саму Тому Марволо Реддлу, Лорду Волдеморту. Где-то далеко внизу залаяла собака. Звонкое эхо разнеслось по скалам. Звук стремительно приближался, стали слышны голоса, шаги по осыпающемуся щебню. Тома протянул руку к лежащему на земле саквояжу, и тот сам захлопнулся и взмыл в воздух. Снова эта невероятная, безмолвная магия, для которой ему не нужна даже волшебная палочка. Том бросил последний взгляд на Хогвартс вдалеке. Дымка таяла на солнце, и огромный величественный замок все яснее возвышался над покрытым снегом пейзажем. «А я так в нем и не побывала,» — внезапно подумала Джеки. Какая-то странная обреченность охватила ее душу, как будто смерть маячила перед носом. Внизу, у крутого спуска, по которому убежал охотничий пес, замелькали тени. Том прижал Джеки к себе. — Портус! — услыхала она. Что-то завибрировало, даже ее замерзшие ноги ощутили это жужжание. Снизу слабо и трепетно засветилось что-то голубое. — Скорее, — выдохнул Том. Джеки, как будто под гипнозом, следила за людьми из Хогсмида, которые подбежали к убитому, принялись его приподнимать, поворачивать, пытаться привести в чувство… Пораженные, двое мужчина как по команде опустились на колени над телом, ища причину смерти — и не находя. — Это маггл… охотник. Но почему он умер? Почему его собака так напугана? Неужели убивающее проклятие?.. — спросил один. Его голос донесся до Джеки глухо, как через вату. Остальные немедленно пригнулись и заозирались, словно боясь, что зеленый луч сейчас же поразит любого из них. Том сунул ей в руки какой-то холодный булыжник и с силой прижал ее ладони к бугристой ледяной поверхности. Раз… два… Что-то с силой подбросило Джеки вверх, как будто где-то внутри ее тела дернули за крючок. Она еще никогда не путешествовала с помощью порталов и никогда не представляла себе, каково это может быть. Но путешествие закончилось прежде, чем она поняла, что еще секунда, и ее тело разорвется, скрученное и перекрученное, словно мокрое белье после стирки.