Место, где восходит солнце.

      — Мама! Я тебе помогу! – аловолосый забегает на кухню, по пути надевая поверх белой рубашки лимонного цвета фартук.       Чимин забирает из рук женщины тяжёлую тарелку с запечённой под сырным соусом индейкой, и относит её в зал, где половина стола уже забита различными салатами. С трудом, но ему всё же удаётся втиснуть огромную тарелку в середину стола. Он поправляет криво стоящую пиалку на стеклянных ножках, поворачивая её так, чтобы стояла ровно.       Мама Чонгука заходит в зал, ставит на стол последнюю небольшую округлую тарелку с тонко нарезанными закусками. Женщина тяжело вздыхает, присаживаясь на деревянный стул. Она обмахивает своё лицо веером, который всё это время лежал в кармане фартука.       — Сегодня, кажется, самый жаркий день в году, – Юми поправляет слегка влажную чёлку на лбу, недовольно хмурясь. – Где Чонгук-и?       — О. Вероятно, он вновь не может завязать галстук.       — Я же говорила, что это необязательно! Такая жара.       Чимин негромко смеётся, помня реакцию своего парня на эти слова. То, как же он выйдет к гостям в незаправленной рубашке, с закатанными рукавами до локтей и расстегнутыми верхними пуговицами, и отсутствующим галстуком. К слову, именно так сейчас выглядит Пак; которому, в принципе, немного безразлично о реакции старых друзей родителей. А вот Чонгук из-за этого целую тираду развёл, что он, вообще-то, старший следователь! И не подобает ему сидеть за одним столом с другими высокопоставленными людьми как оборванцу.       — Через сколько Ёджу и гости приедут?       Женщина переводит взгляд на часы, кажется, пытаясь вспомнить время, к которому её муж обещал привезти друзей. Чимин смотрит на аппетитно пахнущую индейку и не может дождаться, когда уже утолит голод.       — Через пятнадцать минут должны. Поторопи Чонгука, хорошо? Я пока уберу бутылку шампанского в холодильник.       Юми снова уходит на кухню, оставляя парня стоять возле стола. Почему-то внутри предчувствие ревности нехорошее; встречаться со старыми друзьями родителей не хочется, а вдвойне не хочется видеть их сына. Чимин дышит глубоко и медленно, стараясь прогнать это дурацкое наваждение чего-то нехорошего. Возможно, что он просто сильно волнуется.       Аловолосый преодолевает расстояние до их комнаты, открывает деревянную дверь и заходит внутрь. Чонгук, как и ожидалось, стоит возле зеркала, пытаясь правильно просунуть язычок галстука, чтобы завязать его на шее.       — Тебе будет душно, – мягко произносит младший, быстро подходя к стоящему напротив мужчине.       — Я забочусь о своём внешнем виде. Хотя смотрю, твой тебя не волнует.       Чимин поджимает губы, стараясь не придавать этим словам грубую окраску. Он просто заботится о своём состоянии в такую погоду, пока Чон заботится о своём имидже.       — Давай я помогу тебе. Гости скоро приедут.       Брюнет нервно распутывает узел галстука, поворачиваясь к младшему. Он кладёт свои руки тому на плечи, но не для того, чтобы обнять, а затем, чтобы поправить чёртовы запонки. Чимин внешне реагирует на это спокойно, когда внутри всё сгорает адским пламенем .       — Ты какой-то нервный сегодня, – замечает аловолосый, затягивая галстук на шее.       — Переживаю, наверное, – Чонгук, наконец-то, переводит взгляд на стеклянные глаза младшего, понимая, что, скорее всего, обидел его своими резкими словами. – Прости, любимый.       Старший обнимает парня за плечи, двигая ближе к себе, пока тот не утыкается носом в чужую шею. От Чонгука пахнет мятным кремом после бритья и недавно выпитым кофе. Чимин вдыхает такой родной запах всеми лёгкими, словно старается насытиться долгожданной дозой.       — Там, кажется, гости уже приехали.       Чонгук целует парня в макушку, отстраняя от себя. Заметно, что тот вообще выходить туда не хочет, а отпускать Чона – тем более. Громкое приветствие и знакомый смех удивляют брюнета, пугают и будоражат старые воспоминания, которые вихрем смерча вырываются из давно закопанной на дно сознания шкатулки. Они слышат крик Юми, чтобы парни поторапливались и выходили за стол. Чимин уже повернулся в сторону двери, сделал несколько шагов, но Гук внезапно его останавливает, разворачивая обратно к себе лицом.       — Малыш, – начинает он, – я люблю тебя, ты же знаешь?       Чимин улыбается, коротко кивая, и отцепляет чужие пальцы от своей руки, потому что хватка настолько сильная, что больно становится. Голос у Чонгука какой-то нервный, словно тот что-то скрывает от младшего. Внутреннее напряжение возрастает в разы.       Отчего-то Пак уверен, что этот вечер не принесёт ничего хорошего.       Оба мужчины выходит из комнаты, заходя в зал вместе. Пять пар глаз сначала смотрят удивлённо, а затем как-то расслаблено. Мистер Чан Рейн и его супруга Сомин – друзья Чонов старших – встают со своих мест, намереваясь поздороваться с повзрослевшим и возмужавшим Чонгуком. На Чимина старшие совершенно не обращают внимания, словно его и не существует совсем. Он топчется на месте, пока не замечает Юми, которая показывает ему на место рядом с собой. Аловолосый садится на стул рядом с родителями, двигая свободный стул ближе к себе. Поднимая голову, он встречается с глазами темнее ночи и острее лезвия бритвы.       — Чонгук-а! Садись рядом с Юнги-ши. Вы же помните друг друга, верно? – Сомин громко смеётся, забирая стоящий рядом с Паком стул и ставит его рядом со своим сыном. – Ох, а это что за юноша? – она и её муж смотрят на смутившегося парня.       — Пак Чимин, – аловолосый резко поднимается со стула, кланяясь старшим семьи Чан.       — Вы работаете вместе с Чонгуком?       — М-       — Да, он мой помощник.       Младший удивлённо смотрят на брюнета, когда тот только садится рядом с Юнги, сыном Рейна и Сомин. Чимин поджимает губы, но тут же чувствует поддерживающие поглаживания по спине от Юми. Он следит за вежливым и всё время улыбающимся Чоном, только в мыслях так и хочется стереть эту улыбку. Пак не понимает прилив злости, ведь старший всего лишь показывает свою вежливую сторону.       — Значит, работа в полиции? Юнги-я тоже хочет перейти на государственную службу. Кажется, у вас ещё открыта вакансия на должность специалиста?       — Да! Конечно, приходи. Я проведу тебе экскурсию как старший следователь.       Юнги смущённо улыбается, кивая парню. Только Чимин видит в этой улыбке лукавство. Юми предлагает всем попробовать её фирменный салат с овощами, зеленью и сверху украшенный оливками. Сомин хвалит и просит поделиться секретным рецептом, мама Чона что-то шутит, но аловолосый уже не вникает в суть их разговора.       Брюнет о чём-то разговаривает с Юнги, активно жестикулируя руками. Сомин и Юми делятся друг с другом рецептами салатов, а самые старшие мужчины за столом обсуждают различные ситуации, произошедшие с ними, пока они не виделись.       Чимин уткнулся в тарелку, играясь вилкой с кусочками овощей. В горло ничего не лезет; тошнит от этого противного смеха Юнги, слишком сладкого запаха духов Сомин смешавшегося с запахом индейки, громкого смеха Рейна и Ёджу. Он замечает, что на него никто не обращает внимания; поэтому, забрав свою тарелку, парень вышел из зала и прошёл на кухню. Оставив посуду в мойке, Пак быстро скрылся в их с Чоном спальне.       Здесь тише. Но изредка громкий смех всё равно пугает его. Он снимает с себя рубашку, вешая её на плечики в шкаф, туда же убирает джинсы, складывая их на полочку. Отсутствие внимания расстраивает Чимина. Хоть и присутствие понимания того, что далёкие друзья встретились первый раз за столько лет у него есть. Но только одиночество, которое преследовало его всё детство и юность в детском доме после смерти матери – возвращается.       На него накатывают и неприятные воспоминания, от которых хочется спрятаться в родные и такие нужные сейчас объятия. Не переодеваясь в домашнюю одежду, Чимин заходит в ванную. На нём только нижнее бельё. Из-за холодной плитки по телу бегут мурашки. Аловолосый смотрит на них, как они появляются сначала на щиколотках, а затем ползут выше к бёдрам. Почему-то смотреть на это кажется увлекательным. Пак усмехается, включая кран с водой и регулируя прохладную температуру. Он затыкает слив.       Сначала перекидывает левую ногу через бортик ванны, а затем правую. Прохладная вода будто отрезвляет его. Только обратного пути сейчас нет. Он дышать начинает глубже, когда жидкость наполняет ванну до половины. Чимин трястись начинает от холода, а в голове всё чаще мелькают воспоминания десятилетней давности. Отец, который играет с ним в его, Чимина, любимый «самолётик»; как они строили высокие башни из конструктора; а после, поиграв с ним в машинки, он читал засыпавшему сыну свой любимый сборник Ким Соволя¹ и один стих – Азалия² – аловолосый запомнил на всю жизнь.       — Когда ты, устав от меня, уйдёшь, молча тебя отпущу, – тихий шёпот парня заглушает громкое бульканье воды.       Он вспоминает счастливых родителей, которые безумно радовались их долгожданному ребёнку. Мама часто рассказывала пятилетнему сыну, как его отец долго плакал в закрытой комнате от счастья. Но от счастья ли на самом деле? Боялся, что женщина сможет увидеть его слёзы. Каждую ночь они оба просыпались от детского плача. Мужчина часто ругался, просил свою супругу, чтобы та уже успокоила ребёнка. А мама утешала себя, покачивая сына на груди, что её муж просто устал с работы. Он ушёл спустя несколько лет. Женщина простила, рассказывала своему сыну об отце, как о чём-то самом лучше. Любила? Возможно.       — В горах Яксан, что в уезде Ёнбён, охапку азалий нарву – разбросаю на твоём пути.       Мама не плакала. Только смотрела на фотографию с их свадьбы, где в руках она держала тот самый букет розовых азалий. Скучает? Несомненно. И когда сын её делает первые шаги, она смотрит на напечатанное лицо своего мужа и шепчет, рассказывает всё.       — Устилающие путь цветы слегка, уходя, притопчешь.       Чимин рос, взрослел. Через год сказал своё первое слово. Мать улыбнулась, но к фотографии (как это уже привык видеть ребёнок) не обратилась. Все чувства начали увядать, как и цветы азалии, после того, как по ним прошлись. Тогда же, Чимин в первый раз увидел Смерть.       — Когда ты, устав от меня, уйдешь, как бы ни было больно, не расплачусь вослед.       В пять лет он увидел, как над бледной и холодной матерью заколачивают крышку гроба. Мальчик вёл себя спокойно, не вырывался, не плакал. Только сжимал сильно пальчики в кулаки, обещая себе, что будет сильным и смелым ради матери.       Он всё ещё не знает где его отец. И Чимин не винит мужчину за то, что тот так легко отказался от сына. У судьбы на всё свои планы.       Вода больше не кажется такой холодной. Крики и смех больше не раздражают.

В мёртвом мире не слышно живых.

      Чтобы умереть – необязательно себя убивать. Для кого-то это будет странно, ведь для того, чтобы уйти из одного мира в другой, нужно причинить себе боль. Но не для Чимина. Ему хватает лишь подумать о ней. И сейчас, прикрыв глаза и опустившись в воду до самого подбородка, он чувствует её присутствие.       Дышать становится тяжело, в воздухе повисает затхлый запах. Холодно безумно; вода в ванной не шевелится, поэтому сверху она покрылась тончайшей корочкой льда. Чимин открывает глаза, натыкаясь на пустые глазницы Смерти. Брови нахмурены, а потрескавшиеся губы сильно сжаты. На обнаженное тело накинуто шёлковое платье темно-бордового цвета, ноги босые, замаранные в загробной земле по самые щиколотки. На шее на тонкой цепочке висит кулон в форме ликориса вылитый из чистого серебра загробного мира. Руки по локти в свежей крови, которая редкими каплями падает на белоснежную кафельную плитку пола. Недавно умер человек.       Быть Смертью – это наказание. Чимин понял это, когда увидел первый раз в жизни. Тогда она забирала его маму. На глазах маленького сына. Наказание, с которым даже самой Смерти не справиться. Видеть перекошенные лица родных, когда врачи им сообщают (или они видят это своими глазами), что их близкий и родной человек мёртв. Они винят Смерть и молятся Богу. Справедливо? Нисколько. Даже в загробной жизни есть чувства.       — Сейчас не твоё время, Пак Чимин.       Мелодичный голос успокаивает. Смерть лишь проводник в загробную жизнь. Она помогает преодолеть путь от физической смерти и провожает к концу туннеля заблудившиеся души в тёмных коридорах загробного колодца. Смерть не убивает.       — М-мне нуж-ж-ж-но увидет-ть и-их, – от холода зубы стучат, а язык словно онемел.       — Будут последствия! – она не кричит, но её голос громкой волной эха расползается по ванной комнате.       — К-как-кие?       Смерть хмурится сильнее, сжимая окровавленные руки в кулаки. Чимин чувствует расползающуюся от неё злость, которая липкими ладонями обхватывает его шею, сжимая так сильно, что дышать становится невозможно. Он задыхается. Телом пошевелить не может, каждая мышца словно атрофировалась. Лёд на поверхности воды увеличивается в толщине; Смерть подходит ближе к юноше. Она садится на корточки, опираясь грязными руками о белую ванну. Следов крови на ней не остаётся. Чимин улыбается, когда Смерть, скрещивая на левой руке указательный и средний пальцы, подносит их ко лбу парня. Шепчет тихо:       — Post a dum redire ad mundum viventium³.       Последнее, что видит Пак – качающийся кулон ликориса.       — Эй, – он чувствует слабые удары по щекам, словно кто-то пытался привести его в создание, – проснитесь, эй.       Чимин чувствует запах ладана и приятную прохладу. Глаза открывать не хочется совсем... стоп! Он не может их открыть! Внутри начинается паника. Проносятся мысли, что теперь у него такие же пустые глазницы как у Смерти. Парень резко дёргает руками, а те подлетают в воздух так легко, словно сейчас он состоит из мягкой ваты.       — Чимин! Успокойтесь! – резко замерев, он прислушивается к чьему-то голосу. – Всё хорошо.       — Что с моими глазами?       — Живые не могут видеть мир мёртвых, Чимин. С твоими глазами всё хорошо, просто... это одно из правил.       Аловолосый слушает спокойный голос и успокаивается. Интересно, в загробном мире у всех такие голоса?       — А...?       — Я Ким Ирэн. Богиня Дзигокудаю сказала мне, что ты хотел поговорить со мной. Я знаю, о чём ты хочешь спросить. Чимин, не нужно было делать таких жертв ради обычной школьницы.       Пак сжимает и разжимает пальцы на руках, а после опирается ими о что-то мокрое и рассыпчатое. Трогает, перебирает, пока не понимает, что под ладонями находится самая обычная земля.       — Ты знаешь кто тебя убил? Знаешь... его имя?       Молодая девушка опустилась на корточки рядом с Чимином, перехватывая тёплые ладони своими и помогая встать на ноги. Она наблюдает за тем, как тот часто и сильно сжимает глаза, словно пытается избавиться от чёрной плёнки. Ирэн отпускает его руки.       — Конечно, я знаю.       — Как его звали?       В ответ – тишина. И это пугает. Остаться одному в загробном мире, где нет ограниченного пространства – страшно. Чимин словно слепой котёнок медленно шагает вперёд, размахивая перед собой руками, пытается прикоснуться хоть к чему-то.       — Эй, – тихо шепчет он, и голос его слабым эхом разносится, – Ирэн?       — Здесь не звучат имена убийц.       — Что...?       — Тебе нужно уходить. Живым не место в мире мёртвых.       Девушка отходит ещё дальше от Пака, смотря словно сквозь него. Она переводит взгляд вверх; туда, где ночное небо начинает светиться яркими звёздами, а тонкий месяц луны переливается серебристным светом. Чимин не видит ничего, но слышит буквально каждый шорох; даже то, кпк босыми ногами умершая шагает вглубь сущей темноты.       — Стой!       Ирэн смотрит на него грустными глазами, на дне которых зародилось жалостливое чувство.       — Если хочешь найти убийцу, то присмотрись к своему окружению. Близкие люди имеют свойство предавать.       Чимин резко открывает глаза, тут же зажмуриваясь от яркого света белой лампы. Он поворачивает голову в разные стороны, осознавая, что всё ещё лежит в ванной; вода стала ледяной, но из-за долгого нахождения в ней это не слишком ощутимо. Юноша с трудом вылезает из ванны, снимает мокрое белье и кидает его в стиральную машинку. Конечности ужасно затекли, под кожей словно миллиарды иголок впиваются в нервы.       Аловолосый вынимает затычку со дна ванны, спуская воду в канализацию с громким бурлением. Чимин надевает сухое и чистое белье, выходя из душевой. На постели он замечает Чонгука, сидящего к нему спиной и откинув голову вверх. Младший тихими шагами доходит до кровати, коленями опираясь о деревянную боковину.       — Вы уже закончили?       Брюнет поворачивает в его сторону голову, затуманенным от алкоголя взглядом огибая каждый обнажённый сантиметр тела своего парня.       — Тебя долго не было. Я думал, что ты отошёл в туалет. Юнги уехал домой, но родители ещё сидят в зале. Я стучал в дверь, почему ты не открывал?       Чимин обходит кровать, становясь напротив старшего. Он берет его руки в свои, прикладывая левую ладонь к щеке. Вздыхает тяжело, прикрывая глаза. Чон гладит нежную кожу на чужом виске, чувствуя где-то глубоко ядро назревающего прыщика.       — Я... – аловолосый шепчет практически не слышно, не знаю, нужно ли говорить об этом парню, – лежал в наушниках.       — В тех, которые всё это время лежали у тебя в сумке? – взгляд Чонгука прожигает насквозь, брови нахмурены. – Почему ты врёшь мне?       — Потому что я не знаю, как ты отреагируешь.       — Ты...?       Пак улыбается, отрицательно качая головой. Он смотрит на лицо брюнета, замечая в уголках глаз маленькие морщинки. Любимые карие глаза, нос с небольшой горбинкой и маленькой родинкой сбоку; тонкие, но слегка пухлые губы, на которых уже давно прижились тонкие раны от частых покусываний.       — Я был в загробном мире.       Чонгук усмехается, отрицательно качая головой. Он освобождает свои руки, вставая с кровати, и отходит на несколько шагов в сторону. Смотрит на Пака сверху вниз, а у того от такого взгляда внутри всё переворачивается, страх появляется хуже, чем в мире у самой Смерти.       — А если бы с тобой что-то случилось? – брюнет ударяет кулаком в стену, тихо шипя от боли.       — Чонгук!       Аловолосый подрывается к отвернувшемуся парню, обнимая того со спины. Он даже не замечает, как по щеке катится слеза. Сердце заходится в таком быстром ритме, что появляется ощущение, будто совсем скоро оно остановится от перегрузки.       — Зачем ты вообще туда пошёл?! – шёпотом кричит Чон, не забывая, что в соседней комнате всё ещё продолжается застолье. – Здесь жить надоело?!       — Гук-а...       — Я не могу так больше. Сколько ещё я должен бояться за тебя и твоё здоровье? Почему ты никогда... никогда! Ты никогда не думаешь обо мне.       — Что ты говоришь?       Старший скидывает с себя такие любимые объятия, и, не поворачиваясь к Чимину, выходит из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Конец? Или начало конца? Стало ли это действие фатальной ошибкой? Кажется, пора просыпаться.