Только не рыжая

      Бессильное ледяное отчаяние, навеянное ночным кошмаром, сменилось глухой болью в каждой клеточке тела. Люциус не спешил открывать глаза. Мысли текли подобно патоке, медленно и вязко, будто нехотя замечая, что уснул он за столом, что уже, должно быть, полдень, а бестолковый эльф Бадди забыл его разбудить.       Из открытого окна доносились чьи-то неразборчивые выкрики и смех. Слышались голоса и взрослых, и детей, но слов разобрать он не мог. Мокрая рубашка прилипла к спине, навевая картины из сна — серые стены Азкабана, крохотное окно, из которого нескончаемо лил дождь, и он, мокрый и испуганный, жался к единственному сухому углу в ожидании того самого холода.       «Должно быть, простыл. Нужно отправить Бадди к Малпепперу». Люциус заставил себя подняться.       И замер, ибо комната ни капли не походила на его любимый светлый кабинет.       Вместо французских окон — небольшое недоразумение со старой деревянной рамой, высокий сундук, заменяющий стол, да маленькая кровать. На стенах висели полки с книгами и игрушками: высокой нежной куклой и многочисленными фигурками игроков в квиддич.       Было в несуразной комнатке и зеркало.       Люциус Малфой смотрел и не мог принять увиденное: яркие светло-карие глаза, рыжие непослушные лохмы, маленькое худенькое тело в мокрой розовой сорочке до пят. Лицо, веснушчатое, острое, исказилось от ужаса.       — Джинни, милая, что случилось?       Люциус дернулся. Должно быть, ему не удалось сдержать собственный визгливый вскрик; в дверях стояла Молли Уизли в кухонном фартуке поверх цветастого аляповатого платья, она взволнованно смотрела на Люциуса.       Первые несколько секунд он не шевелился.       «Я попал в Ад?» Люциус никогда не был верующим человеком, но последнее воспоминание — камера Азкабана и ворчание старика Нотта, которого уводили все дальше, странная сонливость и отчаяние, — более никак не объяснялось.       «Очевидно, я умер».       — Ну же, милая, я знаю, когда что-то не так, — ласково ворковала женщина, заключая Люциуса в объятия. Тот старался не отстраняться, но получалось плохо. — Расскажи мне. Почему ты вся мокрая?       — Я…       Всё казалось бесполезным. Весь мир, Нарцисса, Драко, всё осталось в реальной жизни, а он, Люциус, как и предсказывала та маггла Эванс, попал в Преисподнюю.       — Милая, тебе нездоровится? Что-то болит? Тебе приснился кошмар? — перебирала варианты Молли, заглядывая в глаза, а её ладонь тут же опустилась на лоб Люциуса.       — Да, — коротко выдохнул Люциус.       Должен быть выход. Люциус Малфой привык сначала анализировать случившуюся катастрофу, а потом уже ухудшать ситуацию своим вмешательством.       Молли мягким голосом успокаивала дочь, в то время как маг снова посмотрел в зеркало — самое обычное, не магическое, без рамы.       Люциус Малфой был девятилетней рыжей девчонкой.       Он задержал дыхание, чтобы хоть как-то привести себя в порядок, но судорожный выдох ничего не изменил.       — Ну же, Джинни, милая, — продолжала Молли, когда Люциус, не выдержав, отстранился от её рук. — Сходи умойся, переоденься и спускайся завтракать, хорошо? Это всего лишь дурной сон. Я тебе дам Бодроперцовое, чтобы ты не разболелась.       — Дурной сон, — эхом повторил Люциус.       Проблем с передвижением не должно было возникнуть у седьмой-по-счету-Уизли, но Люциус Малфой не бывал в доме своего недруга (о чём раньше и не жалел), а потому зашёл в чью-то маленькую, — ещё меньше той, где жила девчонка, — комнатушку. Увешанная семейными и дружескими фотографиями, зарисовками волшебных тварей и их ингредиентов, она со всех сторон напирала на Люциуса, не давая простора, воздуха. Её владелец полуголым отжимался, с недоумением смотря на мага.       — Думала разбудить, — быстро сориентировался Люциус. Этого сынка огромного семейства он смутно помнил и, наверное, никогда бы не смог угадать имени. Эрни? Барни? Карл? Может, в честь покойного братца Артура — Билиус? — Завтрак.       Рыжий улыбнулся. Лицо его тоже было «рыжим», всё в веснушчатых пятнах, и даже карие глаза будто поржавели. Но тело у него было хорошее, сильное, самое то для бойца или квиддичиста. Покойный Билиус был таким же: коренастый, мощный, сильный телом и духом, ловкий волшебник, но с головой у него были явные проблемы.       — Спасибо, Джин. Разбудишь Рона?       «Рон — это младший», — с трудом вспомнил наполненные обидой письма сына Люциус, пробуя открыть соседнюю дверь, но та не поддавалась. У Люциуса вдруг появилось знание того, что комната пустовала давно. Решив подумать над этим позже, он поднялся на этаж выше. Снизу доносились запахи яиц и бекона.       За следующей дверью жили двое. Близнецы. Как же Малфой завидовал идиоту Артуру, получившему такое богатство, но и как же радовался тому, что сам имеет лишь одного ребенка. Комната напоминала свалку учебников, пергаментов, книг, пряжи, прутьев и прочего барахла. Даже на самих близнецах что-то лежало — уснули, изнурившись от каких-то своих дел. Оба чуть похрапывали, и Люциус решил, что стоит так всё и оставить (особенно, когда заметил под кроватью одного из них котёл, в котором что-то тушилось всю ночь, распространяя болотистый запах).       Следующая комната — совершенно маленькая, несколько безликая — пустовала. Но Люциус заметил, что на ящике стола, — это был единственный стол в комнатах, — висели чары от проникновения. Взрослому они были нипочем, но вот от малышей защитили бы.       Люц перевел дыхание. Высокие деревянные ступеньки всё шли и шли вверх, и он просто не представлял, как здание выглядит снаружи. Под самой крышей, возле люка, была ещё одна дверь.       Люциус очутился в небольшой комнате с низким, покатым потолком, который почти касался его макушки (а ведь он был очень невысокой девочкой!). Люциус на миг зажмурился, пытаясь защитить глаза — ему показалось, что он вступил в огненную печь. Все в комнате пылало оттенками ярко-оранжевого: покрывало, стены, даже потолок.       — Пушки Педдл, — одними губами произнес Люциус и скривился. — Что ещё ожидать от тебя, Артур?       Среди этого безумия спал рыжий мальчишка в теплой оранжевой пижаме.       «Интересно, я могу выйти из этого дома? А что, если моё наказание — прожить один и тот же день?»       — Эй, — Люциус понятия не имел, какие отношения были у брата и сестры, и какими они бывали, а потому решил, что будет правильнее пнуть ножку кровати.        Та, к его ужасу, сломалась. Мальчишка заметался, путаясь в одеяле, послышались шаги Молли на лестнице.       — Драккл! — ругнулся Люциус.       Не так бы сильно его это волновало, если бы он не был в этом теле и в этом доме. Наказаниями для Драко занималась Нарцисса, настоящая Блэк, и Люциус даже предположить не мог, что делают Уизли, чтобы держать в узде не одного разбалованного мальчишку, а семерых детей. Если это те Уизли, которых он помнил.       Молли ворвалась в комнату разъяренной фурией: одним взмахом она подняла в воздух ничего не понимающего мальчишку, замысловатым узором починила кровать, — это точно было не Репаро, подобных чар Малфой не знал, — и повернулась к вжавшему голову в плечи Люциусу.       — Я велела тебе спуститься на кухню, Джиневра Молли Уизли, а не портить мебель!       Люциус не знал даже, что и сказать; взгляд его метался по огненной комнате в поисках ответа.       — Мам, это я попросил Рона разбудить, — заглянул в комнату сынок Артура. На нём уже была хлопковая рубашка.       Молли тут же сменила гнев на милость.       «День не начался заново. Ошибаться я могу, но с последствиями».       Таких кухонь, которая была у Уизли, Люциус никогда не видел: маленькая, такая, что там с трудом помещались многочисленные шкафы, плита, утварь, добротный деревянный стол и восемь мощных стульев, что совсем не походило на просторные залы его особняка, где трудились домовики. Здесь же были маленькие детские картины, более профессиональные, явно принадлежавшие самой Молли, вышивка, цветы, трепетавшие безо всякого ветра, и часы, на которые Люциус смотрел особенно внимательно.       «Какой же ты идиот, Артур. Но, быть может, это лишь моё собственное воображение?»       Артефакт, напоминающий о домашних делах, которые необходимо сделать: «покормить кур», «пойти на работу», «время чая», «ГНОМЫ» и множество других надписей. На подобной можно было озолотиться, но… это же Артур. Люциус лишь печально прикрыл глаза.       На завтрак были яичница с беконом, тосты с маслом и джемом, редис и огурцы и домашнее молоко. Взглянув на скворчащую сковороду, Люциус вспомнил собственные завтраки: всегда легкие, низкокалорийные, их особенно любили Нарцисса и отец. Сам же он предпочитал только крепкий чай или кофе без молока.       Кофе Уизли не держали, чай же заваривался позже, к шоколадным лягушкам и лакричным волшебным палочкам.       Близнецов Молли будила не меньше пятнадцати минут, и Люциус готов был поклясться, что первые три минуты в их комнатушке играл настоящий оркестр («Что, дракклы меня дери, это за чары?»). Умывшийся Рон, переодевшийся в голубую рубашку и белые хлопковые штаны, нетерпеливо ерзал, не желая есть в одиночестве. Старший сынок Артура, — Барнаби? Нет, это молодняк из сопротивления Ордена. Арчибальд? — читал учебник по зоологии.       — Отец, — вдруг поднял голову старший, улыбаясь.       Люциус дернулся, скривившись. К явлению блаженного Артура он был не готов. Мерлин, он был не готов ко всему кошмару, который творится явно у него в голове!       Через долю секунды заревел камин, буквально выплевывая в гостиную объятого зеленым пламенем человека. Артур. Моложе, чем Люциус помнил, с немного усталой, но искренней идиотской улыбкой. В руках у него был известный всему Министерству синий чемоданчик со всякой дрянью и небольшая стеклянная бутылка, в которой помещался баррель молока. Люциус такие не видел с полузабытого детства.       — Доброе утро, дорогая, — Артур клюнул спустившуюся вниз Молли в порозовевшую щеку, передал ей молоко и взъерошил и без того лохматые головы сонных близнецов. — Хорошая выдалась ночка, верно? Тепло, тихо.       — Верно, пап, — вдруг встрепенулись близнецы, обмениваясь хитрыми взглядами. — Так хорошо, что Джинни…       — …полночи летала на метле Чарли…       — До самой грозы!       — Джинни? — сдерживая смешок, воскликнул старшенький.       Люциус медленно выдохнул, мысленно проклиная девчонку. Что это за блажь, летать без страховки и базовых знаний? Его Драко сначала занимался с тренером, но и после никогда не оставался один.       — Они врут, — поджав губы, буркнул Люциус. — Лучше посмотрите, что за котел у них под кроватью.       — Джинни! — воскликнули уже близнецы. — Мам, это не так, честно! Мы же обещали ничего не готовить.       Варево было уничтожено, и весь завтрак понурые близнецы бросали непонимающие взгляды в сторону Люциуса. «Сестренка покрывала двоих идиотов», — маг как никогда жалел о том, что не может банально вести дневник — вдруг в его больном воображении Уизли забеспокоятся и будут следить за каждым шагом Люциуса? Но запомнить сходу все тонкости общения семейства было крайне сложно.       Они здоровались друг с другом и желали доброго утра. Перед завтраком, — удивительно, они ели вместе! — обычно занимались своими делами, а потом образовывали очередь в ванную. Они жить не могли без касаний: объятия, добродушные слабые тычки, постоянная потребность касаться волос собеседника или наклоняться так близко, что Люциус чувствовал их дыхание.       Для него это было чуждо.       Его отец всегда ел отдельно, и Люциус, будучи ребенком, мог не видеть его неделями. Никто, впрочем, по этому поводу не переживал — Малфой-старший был невыносим, пока не выпьет лишнего. Люциус любил уходить к себе в кабинет. Нарцисса привыкла к абсолютному молчанию за столом и последующей светской беседой, а Драко сбегал в библиотеку и на задворки французского парка, где реконструировал сражения с домовиками, павлинами и гувернёром.       Люциус, помогая убрать со стола, — как же не хватало домовиков! даже идиот Бадди был бы великим счастьем! Да и от палочки Люциус бы не отказался, — поглядывал на Молли. Почему-то собрать посуду магией она не желала, но задорную жёлтую губку зачаровывала. И про зелье не забыла — Люциус с минуту пытался унять густой дым из ушей.       Порядок в комнате каждый поддерживал самостоятельно; домашние дела были простыми и не отнимали много времени, однако заставляли его, Люциуса Малфоя, лорда древнего рода, скрежетать зубами: девчонка должна была помогать с мытьем посуды, готовкой и уходом за курами, в то время как братья обязаны были прогнать садовых гномов, прополоть от сорняков небольшой огород, заняться яблонями и овощами.       — Ты чего сегодня с утра сама не своя? — притащив Люциуса к засохшему возле цветущего пруда дереву, спросил Рон. На ветви они не садились — те были даже на вид хрупкими да и мокрыми с ночи, как и высокая трава. Он до блеска натирал румяные бока сорванного в саду яблока о голубую рубашку. — Приснилось что?       Люциус поджал губы, но кивнул мальчишке. Приснилось. Что он умер и попал в Чистилище, что вынужден жить в теле маленькой девочки, дочери человека, глубоко ему неприятного. И как же он надеялся, что это лишь дурной сон в камере, который сейчас прогонят прибывшие на его эмоции дементоры.       — Мне тоже, — Рон сильно зажмурился, будто прогоняя яркие образы. — Пауки, дядя Билиус… Если бы Упырь не выл, было бы полегче, но ему, наверное, тоже снится всякое.       Рука инстинктивно дернулась то к зажатой трости, то к сокрытой во внутреннем кармане первой палочке. «Упырь?!» Люциус едва сдержал вопль. Маленькая девочка Джинни обязана была знать о Твари, живущей в доме Уизли. Он же, Люциус, даже не представлял, где подобное можно укрыть. Подвал? Этот странный покосившийся сарайчик, стоящий неподалеку от курятника?       — Но ничего, — ухмыльнулся Рон, передавая Люциусу начищенное яблоко и вытаскивая из кармана ещё одно, поменьше, — главное, что мы сегодня сможем полетать.       — Сегодня? — эхом повторил Люциус, смотря на яблоко в своих маленьких ладонях.       Ну что за гриффиндорец — взять и отдать хорошее большое яблоко, даже пахнущее сладостью, а самому взять маленькое недоразумение с темными пятнами.       — Мама же сегодня с Чарли и близнецами пойдет на Косую Аллею, — чуть нахмурился Рон, вглядываясь в пруд, — ну да, сегодня. Папа в гараже запрется, Перси уже с мамой вернётся, а мы с тобой — в облака!       Рон, предвкушая, рассмеялся, и Люциус вынужденно поддержал его, скривив губы в подобие улыбки, внутри же обмирая. Он очень давно не летал.       Возвращаясь в дом маг сдерживал себя от усталых многозначительных вздохов. Похоже, изначально это был небольшой кирпичный свинарник, но потом к нему время от времени пристраивали и сверху, и с боков все новые комнаты — дом подрос на несколько этажей, но выглядел так неустойчиво, будто держался единственно силой волшебства. На красной черепичной крыше торчали вразнобой пять каминных труб. У входа на шесте, слегка скособочившись, висела надпись: «Нора». Сбоку крыльца рядом с огромной заржавленной кастрюлей красовалась груда резиновых сапог разных цветов и размеров. По двору ходили упитанные пеструшки и что-то клевали.       Внутри Люциус застал суетливые сборы: Молли собиралась брать штурмом Министерство, не меньше. Рон успел попросить сладости и какие-то специальные перья, а Люциус только глазами хлопал, увидев, сколько летучего пороха было припасено в глиняном пузатом горшке.       «Всего два сикля за горсть, Артур! Уж такая мелочь не должна быть обременительной!»       Молли и старшие ушли камином, оставив младших на попечение отца. Артур казался усталым. Он явно вернулся с ночного дежурства и нуждался хотя бы в двадцати минутах сна. «Стоит ли позорить имя волшебника, если за это толком не платят, Уизли?»       — Мне надо на работу к одиннадцати, — неловко улыбнувшись, Артур потрепал головы Люца и Рона. — Не против, если я оставлю вас сейчас одних?       — Всё отлично, пап, — широко улыбнулся Рон. — Сто раз так делали!       Артур хмыкнул и направился не в спальню на первом этаже, а в свой гараж, дверь которого закрылась прямо перед носом решившего подглядеть Люциуса. Что там можно хранить? Упыря? Артур проводит над ним опыты? Это не Упырь, а маггл, которого жестоко пытают?       — И это меня называли ублюдком, — прошипел Люц себе под нос. — Как же люди недальновидны!       — Ты что-то сказала, Джинн? — спросил вернувшийся с двумя облезлыми метлами Рон.       — Ничего, — только и смог выдавить Люц, взяв в руки этот ужас.       Ему казалось, что от легкого прикосновения древко уже затрещало, моля о пощаде. «Младшая Уизли не умерла этой ночью, и ты… — подбодрял себя Люциус, пока не замер. — А она и умерла. И я умер. Хоть какое-то сходство есть между нами — мы оба не можем нормально жить».       Люциусу вдруг представилось, как его лишенное души тело замертво падает на ледяной каменный пол, а после пробуждается с сознанием девятилетней, и он захохотал.       Рон тоже ухмыльнулся, явно по-своему растолковав веселье сестры, и в один миг оказался в воздухе.       Только охватившее его веселье заставило Люциуса забыть о страхе и последовать за мальчишкой.