Alpha Canis Majoris

— Ну что ж ты так, ты же можешь гораздо лучше! — крикнул он, и эхо разлетелось во все стороны. «Лучше, лучше, лучше!..» Его смех раскатился между каменных стен, заметался под потолком, пойманный как птица. А потом целый сноп алого пламени ударил его прямо в грудь. Тень смеха еще трепетала на его лице, когда он понял, что произошло. Его глаза удивленно округлились, и вдруг выражение блаженства расцвело на его лице. И, прежде чем она сообразила, что надо бежать на помощь, все его тело медленно — как в маггловской замедленной съемке — изогнулось изящной дугой, как будто он собрался сделать сальто. Ветхая, потрепанная ткань сама потянулась к нему, обняла за плечи, подхватила и расступилась. Он как будто погружался в воду, и последним с поверхности исчезало лицо, на котором все еще сияло это выражение глубочайшего блаженства. Беги к нему, ну же, скорее, пока эта чертова тряпка не утащила его за собой за ту арку… Беги же! Его еще можно спасти! Но ноги намертво приросли к полу. Холодный пот струился по спине и вискам. И волшебная палочка выскальзывала из ладони, как будто к ней вдруг привязали тяжелый свинцовый брус. Кто-то кричит. Все кричат. И она кричит громче всех, потому что ей больше никогда не услышать этого короткого, отрывистого смеха. Никогда больше не залиться пламенной, жаркой краской волнения и сладкого страха, встретившись с ним глазами. И никогда больше не мечтать о нем, лежа в темной спальне его мрачного, роскошного дома, где темная магия проросла сквозь стены как плесень. Это она должна была однажды подарить ему блаженство. Покой, от которого он так долго бежал и которого так желал. Любовь, которой ему так недоставало с самого детства. Она должна была набраться смелости и однажды прокрасться в его спальню, забраться под его одеяло и потихоньку прижаться лицом, грудью, животом к его обнаженной спине, вдыхать аромат ветра от его прекрасных волнистых волос, и, пока он будет вспоминать, как дышать, шептать ему на ухо, как давно она ждала этого мгновения. Ну почему, почему она не догадалась повесить омелу где-нибудь у двери его комнаты? Почему не набралась смелости и не призналась ему, когда потихоньку кралась в кухню за водой, а он сидел перед камином, забыв о стакане с огневиски? Беги же, да что же ты стоишь?! Это она должна была склоняться над ним, обнимая дрожащими ладошками его лицо, целуя его губы, наслаждаясь лихорадочным блеском его глаз и тем, как страстно откликнется на ее близость его тело, неподвластное никаким голосам разума. Это она должна была медленно, едва касаясь, целовать загадочные знаки на его груди и шее, разгадывать — знак за знаком — цепочку древних рун, спускающуюся вниз, прямо туда, где начиналась дорожка темных волос. Это она должна была — после стольких одиноких, несчастных лет — подарить ему долгожданное наслаждение, окутать его собой, прижать к груди и заставить забыть обо всем мире. О подвигах. О добре и зле. О боли и ужасе. О мраке одиночества. О мести и возмездии. Она должна была стать самым лучшим его приключением. И она должна была быть рядом — всегда рядом — и беречь его жизнь. Он бы не оттолкнул ее — она прекрасно помнила, как его лихорадочно-горячие пальцы сжали ее ладошки, когда грозово-серые крылья гиппогрифа трепетали, готовые унести его к свободе. Она закрыла глаза и в последний раз позволила мыслям устремиться по давно накатанному пути. Вот она проскальзывает по темному коридору, вот останавливается у нужной двери, и сердце колотится как сумасшедшее. Может быть, он даже слышит. Может быть, чуткие уши собаки остаются с ним и в человеческом облике. Но она собирается с духом и осторожно нажимает на ручку двери. Та бесшумно подается, приоткрывая темную, холодную комнату. Но в постели лежит он — полный неукротимой силы, смелый, бесшабашный, — и от этого похожая на пещеру комната становится стократ милее. А потом она таки проскальзывает под его одеяло, оставив халат на полу, и обвивается вокруг его пылающего жаром тела, словно змея, зарывается лицом в его волосы, млея от осознания того, что наконец все совершилось. — Сириус… — беззвучно произносят ее губы. Его рука находит ее приподнятое колено, скользит выше, по бедру, а потом он оборачивается, и его губы находят ее приоткрытый рот, и его усы и бородка смешно колят ее нежную кожу. А потом… потом… — Гермиона… — Ее имя сливается со стоном на его губах. Сириус, моя ярчайшая звезда… И вдруг весь мир исчез для нее. Ничто больше не имело значения, ни встревоженные лица друзей, ни перекошенные физиономии врагов. Ноги снова научились ходить. Кто-то попытался ее остановить, но рука снова ощутила силу зажатой в ней палочки, и потому помеха отлетела в сторону. — Остановите ее, — крикнул кто-то. — Гермиона!.. Остановить? Её? Да они смеются. — Сириус! — крикнула она, как будто еще надеялась, что он вот-вот выглянет из-за ветхой, колеблющейся ткани. — Сириус!.. Голоса слились в нестройный гул, и ее рука сама потянулась к занавеси, которая колыхалась так, будто дышала. — Гермиона! — крикнул кто-то сзади, но она уже бросилась на тонкое черное полотнище, как если бы с разбегу прыгала в воду. Какая-то тонкая, совсем тонкая, но упругая преграда встала на ее пути, но только на миг, а потом вокруг стало очень светло, и, ничего не видя, ослепленная, растерянная, она пробежала еще несколько шагов, а потом ее поймали крепкие, удивительно теплые руки, и кто-то засмеялся — коротко, отрывисто. — Ты самая умная и самая глупая ведьма, какую я только знал. Но ей было все равно. Слезы текли сами собой прямо по его бархатному сюртуку.