Цветы

В комнате Седьмого, совсем недавно прибранной главной хозяйкой дома, он часто запирается, замыкается на единственный засов, подпирает стулом изогнутую золотую ручку, только зная, что сегодня Хокаге снова задержится на работе, падает на колени и обхватывает руками собственное горло, сдерживает рвущийся наружу кашель и борется с удушающей жарой внутри, борется до последнего, но каждый раз безнадёжно проигрывает, и мелкие лепестки вырываются из рта вместе с кровью, рассыпаются по деревянному полу, и мелькает в голове мысль о том, что придётся всё это снова убирать ему. За окном не разглядеть ничего, кроме небольшого островка света единственного уличного фонаря, где валяется пара пустых коробок, за дверью не услышишь звонких голосов семейства Узумаки, и в этой убивающей ночной пустоте звук распускающихся на сердце бутонов бьёт по ушам слишком громко, а плохо различимые во тьме контуры лепестков ослепляют метающийся затравленный взгляд паренька. Ему вновь кажется, что тело сейчас сгорит изнутри, и первым исчезнет прогнившее сердце. А если ничего не исчезнет, если тело продолжит бесконечно изнывать от жгучей боли, гонимой током заражённой крови, если бутоны расцветут, а их крепкие лианы вцепятся в лёгкие, если всё останется так, как есть, тогда Каваки просто-напросто сойдёт с ума, разрежет вены и будет нескончаемо водить лезвием по коже до тех пор, пока все цветы, все успевшие появиться лепестки, их лианы и зародившиеся семена не вытекут из него полностью, пока не останется внутри него ни капли крови, пока боль не превратится в страшное воспоминание, пока душа не покинет уставшего тела. Стоит сорвавшемуся приступу немного успокоиться, как юноша видит, словно наяву, гуляющую в поле золотых подсолнухов солнечную девочку с венком на тёмной макушке, с приподнятыми в милой улыбке уголками детских губ, с голубыми глазами цвета ясного неба над её головой, глазами, полными наивной доброты, безосновной радости, чистыми, искренними, но смотрящими не на него, куда-то вдаль, вперёд, в светлое будущее, которое ждёт её там, за горизонтом, куда вскоре сядет единое для всех солнце. Только Каваки временами кажется, что это солнце из злости за неизвестные грехи его самого, — а может, не его вовсе, — не светит ему никогда: ни ясным днём, ни полярной ночью. Стоит увидеть её образ вновь, рука рефлекторно тянется к этой маленькой девочке в попытке ухватить, коснуться всего лишь раз, как очередная порция лепестков вырывается вместе с хриплым кашлем изодранной глотки. Так происходит всегда, без исключений, когда дочь Седьмого Хокаге мелькает в поле зрения, когда улыбается ему, рассказывает абсолютно безразличные парню истории просто для того, чтобы сгладить некомфортное молчание, когда она зовёт их с Боруто кушать, когда прикрывает все косяки Каваки, берёт вину на себя, лжёт ради него, очерняя свой солнечный образ. Он ненавидит себя за то, что позволяет ей это делать, что никогда не останавливает, не пытается опередить, — фактически, пользуется чужой добротой, — но в такие моменты бутоны на его сердце беспощадно ноют, но не так, как обычно, а разливаются сладостно-тягучим чувством в груди. В такие моменты ему и хорошо, и плохо, и тепло, и холодно, и приятно, и больно, и хочется кричать о том, как всё достало, и молчать, в страхе навсегда потерять всё то, что приобретено не так давно, и плакать хочется от накативших эмоций, — то ли от презрения и раздражения к самому себе, то ли от уютной и тёплой семейной идиллии, от осознания того, что он принят в семью, к коей отношения никакого не имеет. Каваки берёт себя в руки, достаёт веник, савок, убирает лепестки и оттирает остатки испарившейся заражённой крови, выбрасывает улики в ведро и падает на кровать без сил и желания вставать и топать в ванную. Он прикрывает тяжёлые веки, погружается в мысли, занятые одной единственной девочкой, и понимает, что до его глупой болезни всё было слишком хорошо. Жаль, что Карма не способна поглотить абсолютно всё. Она не способна спасти его от ненавистно-притягательных цветов, которые таким темпом беспощадно распустятся внутри, поразят и сердце, и лёгкие, и он умрёт, — неважно, будет причиной тому остановка сердцебиения или удушье. Хотя нет, не так. Причина, по которой он умрёт — безответная любовь к Химавари Узумаки, к этой маленькой дочери солнца, пробившейся в его непроглядную тьму и пустившей в его кровь первые семена. Хима — его первая и самая большая ошибка в жизни, которая и не ошибка вовсе, а просто беспощадно-жестокая шутка судьбы, её несправедливость во всей своей красе. Химавари — истинное зло на стороне добра, белый цветок, заботливо оберегаемый Богом, сорвать который достоин лишь один, и этот «один» — точно не Каваки, оттого и грустно, и больно, и тоскливо, и даже одиноко. И беречь её он не имеет права. Эта светлая девочка — его единственный путь к спасению, лекарство от неизлечимой болезни, его глоток кислорода в полном вакууме, но если Каваки решится воспользоваться, если признается ей в том, что происходит с ним, с его телом, то Божий цветок увянет, утратит свой яркий блеск, и девственно-чистые лепестки испортятся его порочной грязью. Химавари не должна жертвовать ради него тем будущим, в которое с такой надеждой смотрит, гуляя по полю подсолнухов, не должна страдать, печалиться о нём, из-за него, из-за той ненавистной любви, возникшей в сердце Каваки так неожиданно-внезапно. Она не должна узнать о том, что он чувствует каждый раз, когда просто видит её, когда запирается, скрывая от всех испытываемую боль. Солнечная девочка должна оставаться солнечной, даже если от её лучей повянет миллион распустившихся в чужих сердцах цветов. В том числе цветок, который вот-вот распустится внутри Каваки.