Жёлтый, красный, чёрный

64 день вегры, 928 год от Восхождения Ниерина

      Изабелла везла своего хозяина от Дитэне уже одиннадцать дней. Он вёл её кривым путём, избегая солнца и стараясь держаться ближе к деревьям и ледяной речной воде Гарталита. Прятал в прохладных тенях голубоглазую красавицу и делал всё, чтобы она не почувствовала вдруг себя худо. Вечерами он подолгу расчёсывал её белоснежную гриву, днём поглаживал шею цвета топлёного молока, а утром всегда давал яблоко и говорил тёплым, глубоким голосом, как она красива. И Изабелла на это отвечала благодарностью: шаги её были осторожными, она отзывалась на малейшее движение наездника, шла гордо, так что проезжавшие мимо люди оборачивались, чтобы поглядеть на её дивную фигуру, очаровательную морду и высокий рост. Кларенсу очень нравилось, когда другие оборачивались, и на его губах всегда проскакивала бледная улыбка.       Поздним утром в отдалении, из-за холма показались снежные вершины Ид-але-Вартура и Эрзель-Вокура, а через некоторое время стали видны и их зелёные склоны, и оранжевые черепицы лившихся с них единым морем маленьких домов. Постепенно, крыша за крышей появлялся Долоревент, мостовые огибали его серым змеем и вели прямиком к трём примечательным зданиям на разных концах города: на запад, на склон Эрзель-Вокура, к поместью герцога де Вальена, на восток, к подножию Ид-але-Вартура, к поместью Дон-фолла и на вершину холма посреди Долоревента, к Церкви Трёх Богов.       Изабелла задержалась под тенью оливы, бледно-жёлтые цветы источали еле различимый сладковатый запах.       — Давай, — шепнул Кларенс и погладил кобылу по гриве. — Мы должны успеть до обеда, пока солнце не в зените.       Вскоре они въехали в город. Шумные, полные людей улицы встречали Кларенса с радостью, как старого друга, но он едва ли чувствовал то же самое. Долоревент был мерзкой каменной ямой: вычурно яркие разноцветные дома, ядрёно-рыжая черепица, которая от солнца становилась во сто крат ядрёней, и вечная стройка. Де Вальен, как только получил титул герцога, тут же принялся чинить и перекраивать весь город, за два года появилось десять новых зданий и две шахты, возводились статуи, строились мосты и все песчаные дороги в городе были заменены на мостовые. Кларенс не хотел даже думать о том, сколько денег Ален потратил на свои амбиции.       Копыта звонко цокали по камню, украшенная серебряными бегониями уздечка сверкала на полуденном солнце, горожане и патрульные гвардейцы со злой завистью смотрели на прекрасную Изабеллу. Кларенс на это только улыбался.       По главной дороге, широкой и нестерпимо длинной, ехало несколько доверху набитых телег, Изабелла неспешно перебирала ногами следом за ними, то и дело поглядывая на прилавки с фруктами и городские клумбы с нарциссами. Лишь на Нижней площади, у подножия Церковного холма, лошадь смогла отвлечься и, скучающе фыркнув, повернула к поместью Кларенса.       Первое, что вырвалось из общего однотипного городского шума, — громкое, свинское пыхтение, едва ли не переходившее в хрюканье. Женщины взвизгивали, мужчины обругивали последними словами, дети восторженно кричали что-то несвязное и поднимали такой топот, что ушам становилось больно. За спиной нарастал гул, а в голове зрела догадка: «Они что, опять вспомнили?» Остановил Изабеллу и собирался было обернуться, но резкий рыбный запах ударил в ноздри и сбоку вылетел гнедой конь. Он остановился в двадцати шагах от Кларенса, так что наезднику пришлось разворачиваться. Безвкусный чёрный мундир был великоват для такого худого гвардейца, а его парадные золотые эполеты с кривыми тычинками лилий самого дурного образца слегка нервировали.       — Милорд, — отчеканил он и протянул письмо.       Руки смуглые, ногти стрижены так коротко, что кое-где виднелись маленькие ранки. То, что выходило из его ладоней, Кларенс с трудом мог назвать пальцами, это были скорее древние ветви карликового бука. Вздохнул, поднял взгляд и удивился: лицо у мальчишки было неплохим за исключением двух монолитов чёрных бровей. «Должно быть, велиец, — думал Кларенс. — Откуда-нибудь из… Тааль-Мерде? Потому и рыбой от него так несёт, да. От них всех несёт рыбой и специями».       — Милорд? — протянул гвардеец и легонько потряс письмом.       Кларенс забрал послание и тут же заметил на нём бордовую печать де Вальена. Изабелла беспокойно переминалась и мешала открывать письмо.       — Не читали?       — Нет, милорд.       — Жаль, — разочарованно выдохнул Кларенс, — могли бы сэкономить мне время.       Буквы расплывались. Тому способствовали нервные движения Изабеллы, скачущий почерк Алена, собственная усталость от дороги, но Кларенсу больше нравилась мысль, что читать письмо ему и вовсе не хотелось.       — Как зовут? — как бы невзначай спросил он.       — Вал Маар-Хаге, — сказал гвардеец и коротко кивнул, пытаясь этим грубым жестом заменить полноценный поклон.       «Велиец, как и думал», — ликовал внутренне Кларенс, пока сжимал губы посильнее, лишь бы сдержать улыбку.       — Что ж, более задерживать не стану.       Гвардеец снова кивнул и пришпорил коня. Кларенс знал город не так хорошо, как любой другой его житель, но каждый живой закуток, каждую аллею и парк, каждую клумбу он создавал лично. Изабелла остановилась недалеко от Нижней площади, под прохладной тенью земляничного дерева у фонтана, и, дождавшись, когда хозяин слезет, принялась пить. Кларенс сел рядом и уже спокойно начал читать письмо.       Друг мой.       Безмерно рад твоему возвращению и надеюсь, что поездка за границу развеселила заскучавшее сердце. За время твоего отсутствия в Долоревенте накопилось бессчётное множество дел, требующих в том числе и твоего внимания. Ты знаешь, имей я возможность, не стал бы беспокоить понапрасну.       Ко всему прочему, ты уже полгода не заезжал в гости. Потому жду тебя в своём поместье ровно в тот же час, как получишь это письмо. В тот же час, Кларенс, а не под вечер и не на следующий день.       А. д. В.       Рука смяла бумагу и швырнула за плечо. Ален не написал, о каких именно делах речь, но Кларенс уже готов был поспорить на все свои шахты и предприятия, что вопрос касался денег.       Это обращение, это потерявшее смысл «друг мой» уже два года не вызывало в Кларенсе нужных чувств. Никакой особенной связи, никакого родства душ или, того хуже, братства или единства. Ничем, кроме смеха, ответить он не мог. И всё же продолжал общение в надежде, что однажды Ален искренне раскается.       С нежной любовью погладил шею Изабеллы, она на это отозвалась тихим, благодарным фырканьем.       — Прости, сегодня задержимся, — шепнул Кларенс и хотел было залезть на неё, но замер.       Скомканное письмо лежало недалеко от воды, оно лишь немного перелетело мраморную границу фонтана. В тени земляничного дерева, среди густых молодых трав, вдали от городской суматохи и лишних глаз. Одно маленькое послание от друга другу. Кларенс поджал губы, опустил задумчивый взгляд и решил забрать письмо с собой.       Тёмно-зелёные склоны Эрзель-Вокура служили ему ориентиром. Город петлял, кривые из-за неровного ландшафта улицы уводили Кларенса вглубь малознакомых мест. Когда он уже отчаялся и подумал, что заплутал, нос его уловил знакомые запахи. Кроваво-красные гибискусы воронкой тянули к себе взгляд, и Кларенс припустил Изабеллу рысью, уже предвкушая скорое прибытие.       К окрашенному в светло-розовые, голубые и зелёные цвета поместью де Вальена вела небольшая, длиной в двадцать деревьев, оливковая аллея. Ветви сплетались меж собой, и кроны, как единое полотно, покрывали редкой узорчатой тенью каменную тропу. Вновь вынырнул из-за бледно-зелёных листьев дом Алена, в его нестройном виде Кларенс даже находил некоторую красоту, а симметрия будто и вовсе была чужда этому месту. Полукруглая лестница кривой волной вела ко главному входу, вдоль неё раскинулись крупным букетом длиннолистные лилейники, которые ещё нескоро покажут свои цветы мерзкого рыжего оттенка, так похожего на долоревентскую черепицу.       Как только Кларенс доехал до конца аллеи, его тут же приметили местные слуги и засуетились. Один, на вид самый расторопный, тут же побежал внутрь. Две молоденькие девушки в белых фартучках смущённо зашептались, но старый седой дворецкий одним раздражённым движением заставил их вернуться к работе. Его лицо было вытянутым и сморщенным, похожим на изюм, а залысины чем-то напоминали бычьи рога. Дворецкий спустился по мраморной лестнице и низко поклонился, шедший за ним мужчина с огромным уродливым носом заметно менее уверенно повторил.       — Милорд, герцог де Вальен ожидает Вас в обеденном зале. Прошу за мной.       Кларенс слез с лошади, передал поводья слуге и направился вслед за дворецким в поместье.       Красные ковры вели к узкой, поворачивавшей исключительно прямыми углами лестнице и под мраморную арку, вглубь первого этажа, к обеденному залу, гостиной, приёмной и портретной, которую Ален доверху завалил чертежами и прочим хламом. Кларенс предпочёл бы всё это сжечь, лишь бы не занимало драгоценное место. Со второго этажа противным скрипом доносилась едва узнаваемая мелодия простенькой детской песенки.       Каждый дюйм интерьера служил не чувству прекрасного, но грубой функции, лепнина, узорчатая резьба, картины, украшения были так редки, что нехотя привлекали к себе внимание, пускай и в большинстве своём не представляли эстетической ценности. Остановился. У окна, на маленьком круглом столе с витыми ножками стояла хрустальная ваза, а в ней букет свежих роз дивного жёлтого оттенка. Цветки крупные, открытые, а лепестки с волнистыми краями были похожи на ракушки. Особенный сорт, существовавший лишь в одном месте во всём Мире. Кларенс не мог сдержать улыбки.       В обеденном зале тускло горели редкие свечи. В темноте полумрака за длинным сосновым столом, выписывая с непростительной скоростью кривые буквы, сидел Ален де Вальен. Изящные руки его то и дело поправляли вьющиеся пряди тёмных волос и всё время съезжавшие маленькие очки, которые держались на Алене лишь за счёт крупного кончика носа. Тут что-то будто дёрнуло его, он поднял голову и широко, во все зубы улыбнулся.       — Кларенс, — сказал де Вальен и встал, снимая очки.       — Ален, — кивнул ему Кларенс.       Пары мгновений хватило, чтобы де Вальен оказался практически вплотную к Кларенсу и похлопал его по плечу, хотя тело его странно качнулось, будто для объятий.       — Я тебе рад, друг мой.       — Не вижу Бланш, — выдохнул Кларенс, пытаясь скрыть раздражение, и отвернулся. — Уже время обеда, а у тебя ничего не готово и жена с сыном не здесь.       — Патрис музицирует. А Бланш… Бланш не придёт.       — Что с ней?       — Приболела, — улыбнулся Ален.       — Давай тогда обсудим твоё дело.       — Конечно, пойдём. Бавер, — обратился он к дворецкому, — принесите ко мне в кабинет чаю. Что-нибудь хочешь ещё, друг мой?       — Хочу, — бросил Кларенс, едва скрывая злую улыбку. — Домой вернуться. Скажи, что у тебя за дело, и я поеду.       — Здесь? Как-то нехорошо обсуждать такие вещи…       — Говори или я ухожу.       Де Вальен сжал губы, дважды перекатились желваки, и на лице его появилась натянутая улыбка. Ален вернулся к своему месту, по-хозяйски сел, приглашая Кларенса присоединиться, и после скрепил руки в замок. Пальцы его были короткими и всё же не лишёнными изящества и красоты: он умел ими двигать так, что Кларенс с трудом отрывал взгляд.       — Что ж, как ты знаешь, я уже давно занимаюсь строительством и…       — Ближе к делу.       — Мне нужны деньги, — тут же сказал Ален.       — Сколько? — устало выдохнул Кларенс.       — Две тысячи золотом.       Глаза непроизвольно расширились.       — Сколько?       — Две тысячи. У меня есть три, мне не хватает всего двух, и я смогу спокойно отправить экспедицию в горы, — затараторил Ален, милая и виноватая улыбка его подрагивала. — Городу нужны новые месторождения, нужны шахты. Кларенс, ясное дело, что это не за простую благодарность.       — Ты просишь у меня о такой сумме, хотя прекрасно знаешь, как я живу!       Взгляд Алена ожесточился, прищур серых глаз заставил Кларенса замолчать.       — Не прибедняйся. Я прекрасно знаю о твоих доходах. Не держи меня за очередную наивную дурочку, которую ты решил охомутать, — он улыбнулся, возвращая мягкость выражению лица. — Итак, ты даёшь мне две тысячи золотых. Я не смогу отдать тебе через время всю сумму, поскольку лишних денег не имею. Но гарантирую половину от этой суммы через год и ещё процент от прибыли каждой построенной в результате экспедиции шахты. Тридцать пять процентов. Что скажешь?       Некоторое время в обеденном зале стояла полная тишина. Из-за неплотно задёрнутых штор едва-едва сочился яркий солнечный свет, ровной длинной полоской пробирался по комнате в самую её глубь и делил пополам. Чирикали в саду птицы, слуги гремели посудой на кухне, наверху скрипела и дрожала музыка неумелой руки.       — Договорились, — задумчиво проговорил Кларенс. — Завтра деньги будут у тебя.       Ален широко улыбнулся и сказал:       — Я знал, что могу рассчитывать на тебя, друг мой.       — Прощай, — Кларенс встал из-за стола и неглубоко поклонился, пальцы нервно постукивали по груди.       — До завтра.       Просьба оказалась неожиданно выгодной. Кларенсу оставалось только надеяться на расположение Судьбы: хорошо, если бы геологи нашли месторождения золота или серебра, железа или чего-нибудь ранее невиданного, за что многие отдали бы всё нажитое непосильным трудом. Это предприятие даже при худшем раскладе сулило Кларенсу огромные деньги и могло обеспечить его на годы вперёд. Придётся использовать для этого припасённые на особый случай сбережения, но это того стоило. Каждая отданная монета стоила бы того, чтобы…       Слуги открыли двери в обеденный зал, и Кларенс увидел перед собой чёрный длинный подол и выглядывавшие из-под него остроносые туфли. Из-за приталенной, узкой юбки вынырнул мальчик и скрылся позади Кларенса, в полутёмной комнате. Поднял голову, встречая дерзновенный взгляд и чёрные пересохшие колодцы глаз. Красные губы изогнулись в вызывающей улыбке.       — Бланш, — протянул Кларенс, слыша, как смакуют его язык и губы каждую букву её имени.       — Кларенс, — ответила она ему той же интимной интонацией, усмехнулась и направилась к столу, оставляя за собой ароматный шлейф. — Уже уходишь?       Сандал и гвоздичный перец. Так похоже на неё.       — Уже уходит, — улыбнулся Ален и указал слугам на свечи.       — Жаль. Не очень это гостеприимно — оставлять друга без обеда. Тем более он только-только вернулся из поездки. Разве не так?       Слуги зажигали оставшиеся свечи, наполняя зал светом, но никто даже не подходил к зашторенным окнам. Бланш села по правую руку от Алена, и всё же их отделял друг от друга пятилетний сын.       — Что ж, ты права. Отобедай с нами, Кларенс. Я пойму, если ты захочешь уйти, ведь дома…       — Я согласен, — перебил Кларенс, в голосе появились колючие шипы насмешки.       Алену едва ли удалось скрыть недовольство. Глаза внимательно следили за Кларенсом, пока тот садился напротив Бланш. Слуги приносили блюда, наливали в бокалы вино, и всё было погружено в клейкую тишину.       Лишь когда света в зале было достаточно, Кларенс вновь увидел особенную бледность Бланш. Она использовала специфическую пудру и считала, что почти трупный оттенок придавал ей неповторимой аристократической красоты. Тёмные волосы были коротко, по-мужски стрижены и прилизаны не то водой, не то одним из бессчётных средств её туалета. Белая блуза напоминала облака и делала Бланш ещё бледнее. Высокий воротник почти полностью прятал длинную шею.       — Ты говорил, что она приболела, — напомнил Кларенс.       Бланш облизнула губы, скрыв улыбку, и искоса посмотрела на Алена, затем взгляд её вновь вернулся к Кларенсу.       — Полегчало, видимо, — тихо ответил Ален и сделал большой глоток вина.       Молчаливая трапеза продолжалась. Кларенс не ел ничего, только пил, смотря украдкой из-за границ бокала на Бланш, и изредка ловил её неосторожные взгляды. Ален тоже не притронулся к еде.       — Как твои экспедиции? Вы договорились? — нарушила тишину Бланш.       — Да. Кларенс получит тридцать пять процентов от прибыли.       — Славно. Сколько получим мы?       — Пять.       Бланш шумно вдохнула носом побольше воздуха, вилка с ножом звякнули о фарфоровую тарелку.       — А остальное ты собираешься потратить на… На что?       — На свою мечту сделать Долоревент жемчужиной Мира! — усмехнулся Ален и поднял бокал, будто произнеся тост, но Кларенс заметил, как дрогнула горькая улыбка.       — Конечно, иначе и быть не могло.       — Нам хватает сейчас, будет хватать и потом.       — Конечно, — скользкое согласие заставило Кларенса улыбнуться.       Тишина вернулась неожиданно тягучим туманом, заполонившим весь зал. Ален часто просил слуг наполнить его бокал, взгляд бродил от Бланш до Патриса и обратно, и к Кларенсу больше не возвращался. Мальчик сидел тихо, уткнувшись носом в тарелку и стараясь не подавать вида, будто надеялся, что его не заметят. Грыз ногти, но Бланш силой опускала его руку, стоило ей только заметить, как пальцы приближались ко рту. Его тарелка была пуста лишь на четверть. Кудри рыжих волос прятали за собой глаза Патриса и делали его похожим на зверёнка.       — Время позднее, — сказал Ален расстроенным, тихим голосом, больше не поднимая ни на кого взгляда.       — В самом деле, мне пора. До завтра. Заеду утром, как только…       — Не утруждай себя, Кларенс, я сам приеду.       — Что ж, договорились.       Встал из-за стола, кивнул на прощание Бланш, она ответила ему тем же, и покинул поместье де Вальена.       После полудня в Долоревенте становилось особенно шумно: из трактиров выползали проспавшиеся пьянчуги, у каждого рабочего вдруг появлялась уйма дел вне стен мастерских, мамаши в жирных, заляпанных передниках тащили неугомонных деток на рынок под визги и плач. И каждая площадь полнилась воплями строителей, спешивших за красками, плитками и прочим хламом, нужным лишь герцогу де Вальену. Кларенс не сразу заметил, как задёргалось веко.       Изабелла, будто чувствуя хозяина, ускоряла шаг, а иногда и вовсе скакала рысью. Вычурные городские пейзажи незаметно сменяли друг друга. Лишь за пределами города, на извилистой мостовой, ведшей на пригорок, Кларенс наконец оставил назойливые мысли. Вдоль дороги стояли редкие стройные кипарисы, всюду пахло смолой. Поместье было практически не видно за деревцами инжира и граната, ползучими стеблями девичьего винограда и разносортными кустами сирени. Из-за зелёной молодой листвы кое-где проглядывались чёрные пятна, оставшиеся после пожара.       Во внутреннем дворе его уже ждали слуги. Старая экономка, Седония, сделала до противного неуклюжий реверанс. За столько лет работы в поместье Кларенса она так и не научилась делать его и всё же продолжала радовать хозяина этим глупым жестом. Люра взяли дворецким незадолго до смерти старика Дон-фолла. Он знал своё дело, хорошо управлял другими слугами и был очень дотошным в хозяйстве, однако Кларенсу не давал покоя его дикий, бегающий взгляд. Остальных имён знать не хотелось.       Как только Кларенс слез с лошади и снял с неё дорожную сумку, поводья тут же подхватил конюх и повёл Изабеллу в стойло. Люр поклонился и сказал:       — С возвращением, милорд.       — Как Вивиенна?       — Ей хуже.       — Лекарей не звали?       — Нет, милорд.       — Хорошо, — кивнул Кларенс, с облегчением выдохнув.       Люр отворил двери, те без всякого скрипа и протеста пустили хозяина домой. Каждый дюйм внутреннего убранства дышал старостью герцога Уильяма Дон-фолла, от которого Кларенс несколько лет назад получил титул. Изящная резьба украшала деревянные своды, колонны и мебель, на потолке — массивные балки. В фарфоровых вазах, привезённых из Реста, стояли живые миниатюрные деревца лимона. На стенах красовались живописные панно с чудесными женщинами. Среди них любимой у Кларенса оставалась рыжеволосая красавица Философия, укутанная в золотистые шелка.       — Что с новым садовником? — задумчиво спросил он, не отрывая глаз от панно. — Нашли кого-нибудь?       — Нет, милорд, — захрипела Седония. — Но нашёлся человек на другую должность.       — Зовите. Я буду у себя в кабинете.       Свечи горели повсюду, в каждой комнате, но дом никак не мог насытиться их светом: мрак съедал его, таился в углах и каждой тени. Чистые ступени не скрипнули, но Кларенс не сразу поверил. Он вновь прошёлся по ним, надавливая на некоторые посильнее, но так и не услышал противного звука. Улыбнулся и прошёл в кабинет.       В комнату пробирались яркие солнечные лучи, путь им не преграждали ни шторы, ни кроны деревьев во дворе, ни расползшийся по стенам поместья виноград. Вдоль стен высились полные рассады стеллажи, под ними наставленные друг на друга пустые горшки. По обе стороны от окна стояли книжные застеклённые шкафы, а перед ним — стол. Бумаги аккуратными стопками лежали по его краям, каждый предмет на своём месте.       Кларенс положил дорожную сумку с семенами на полку стеллажа и прошёл по мягкому эйедонийскому ковру к столу. В обитом кожей кресле он наконец смог расслабиться и приступить к чтению отчёта, составленного Люром за время отсутствия хозяина.       Дверь открылась и тут же захлопнулась. Очередной престарелый слуга, очередной неумелый мальчишка, очередная некомпетентность, которую придётся всему учить, как малое дитя. Кларенс устало выдохнул и поднял глаза.       Женские белые худые руки встретили его, без морщин, без противных пигментных пятен, разве что искусанные до крови заусенцы портили всю картину. Вошедшая не двигалась и молчала, будто от этого её появление никто бы не заметил.       — Имя? — спросил Кларенс небрежно, возвращаясь к отчёту.       — Изольда… — ответил ему тонкий, дрожащий голос. — Весперс.       Выпрямился, поднимая голову и откладывая отчёт на край стола. Чёрные-чёрные волны волос, собранные в столь незатейливую причёску, что их можно было бы с лёгкостью принять за распущенные. Плечи подняты, спина сутулая, взгляд нервно бегал по полу, но сливовое платье, хоть и простое по фасону, было излишне дорогим для бедной. Кларенс жестом подозвал Изольду, и она медленно приблизилась.       — Сколько Вам лет?       — Семнадцать, милорд.       — Вы отсюда, из Долоревента?       — Нет, милорд.       Кларенс удивлённо хмыкнул и качнул головой.       — Почему же тогда не в родном городе работу ищете? Там же у Вас, наверное, родственники остались, семья и всё остальное.       — Я… — голосок надломился. — Меня в том городе больше не держит ничего. А здесь меня тётушка двоюродная приютить хотела.       Совсем одна, милая маленькая пташечка. Эта мысль навязчиво скреблась о стенки черепа, заставляла пересохнуть горло, и Кларенс сглотнул, желая избавиться от противного ощущения.       — И никого больше нет? — осторожно спросил он.       — Никого, милорд.       — Печально.       Интонация получилась более чёрствой, чем задумывалось.       — Как Вы могли заметить, я располагаю оранжереей, садом, внутренним двором и интерьерными растениями. В них огромное множество редчайших, а порой и единственных в своём роде, экземпляров. Потому вот Вам мой вопрос: умеете ухаживать хотя бы за… за гортензией, например? Уезжая из Долоревента, могу ли я оставить Вашим заботливым рукам мою оранжерею и быть при этом уверенным, что сисцильская бархатная орхидея не превратиться в труху?       Изольда замерла, испуганные глаза спрятались за чёрной чёлкой.       — Я не умею, милорд. Тётушка говорила, что порекомендует меня как…       — Как кого? — засмеялся он.       Ножки кресла заскрипели о пол, и Кларенс приблизился к ней и наклонился, заглядывая под плотную ширму чёлки. Вдох застрял в горле, и Изольда, испуганно моргая тёмными, фиолетовыми глазами, на несколько секунд перестала дышать. Россыпь веснушек на носу очень шла её нежному лицу.       — Неужели Вы и впрямь хотите, чтобы я определил Вас на кухню или, того хуже, сметать пыль и начищать полы? — Кларенс поднёс её пальцы поближе, их простая красота напомнила ему белые солнышки маргариток. — Разве можно эти руки так ненавидеть?       — Я почти ничего не знаю о цветах, милорд. Боюсь стать для Вас ненужными хлопотами.       — Почти? — улыбнулся Кларенс. — С этим уже можно работать. Я Вас научу, всё покажу, и Вы станете лучшей в Мире садовницей. Что-то придётся изучить самостоятельно, конечно, но в Вашем распоряжении будет основная библиотека и библиотека моего кабинета. Вы же умеете читать?       — Нет.       — Это поправимо. В таком случае я распоряжусь, чтобы Вам выделили гостевую комнату. Не будете же Вы учиться среди остальной прислуги? Они будут Вам мешать, а нам с Вами это не нужно.       — Спасибо, но это для меня слишком, милорд, — задребезжал её голос.       — Что Вы, леди Весперс, пустяк.       — Простите, милорд, но у меня нет титула, я не леди.       Сдержать стремительно расплывшуюся улыбку не получилось. Кларенс знал, что каждой женщине приятно, когда её называют леди, когда делают её музой, когда превозносят её красоту и божественный образ, но сильнейшими чарами всегда оставались их собственные имена.       — Разве может такая красота принадлежать не леди? Если уж Вас это так смущает, в таком случае я буду обращаться к Вам просто… — его рука проскользила по спине от одного её плеча к другому, губы прошептали над самым ухом: — Изольда.       Застывшая фарфоровая фигурка ничего не ответила.       — Идите, Изольда, Вы свободны. Завтра приступим к занятиям.       — Спасибо, милорд, — промямлила она и выскочила из кабинета.       Всё, что осталось после неё, — еле слышный лавандовый аромат и образ, столь мимолётный, что Кларенс не смог бы его ухватить и через много лет вспомнить, кто же просил не называть себя леди. Он мог бы легко спутать её с Нери́н или Шарли, Элизабет или Розалиндой, но никогда не спутал бы их с Изольдой.       Спустя некоторое время, когда отчёт был дочитан, а Люр получил следующие указания для слуг, Кларенс взял из верхнего ящика стола маленький флакон. Наконец он мог провести вечер так, как изначально хотел провести день, если бы никто не помешал. Догорела свои последние минуты тусклая свеча, и дверь захлопнулась, оставляя кабинет пустовать.       Длинный коридор и синий ковёр с вышитыми на нём белыми лилиями вели к одинокой комнате. На стене при входе по обе стороны висели две картины с пёстрыми синсилийскими птицами, разноцветные хвосты их были столь длинны, что уходили за пределы полотна. Кларенс коснулся ручки двери и замер, нерешительно поглаживая холодный металл. Выдохнул и вошёл.       Огромное окно показало дивный вид на сад и зелёный склон Ид-але-Вартура. Мягкий свет разливался по полу жёлто-оранжевым морем, но Кларенс всё равно кожей ощущал густоту темноты. Стояла такая тишина, что поглощала звуки с улицы. От сквозняка поднялся белый тюль.       На кровать свет не попадал совсем. Там, во мгле, среди жутких теней лежало тело его четырнадцатилетней сестры. Карие глаза не блестели, рыжие волосы не горели огнём, кожа имела бледный, зеленовато-фиолетовый оттенок. Вся она выглядела болезненно и слабо и уже дошла до той стадии, при которой не могла двигаться. Кларенс едва ли мог разглядеть эти черты во тьме, но память искусно вырисовывала их. Вивиенна была такой и в прошлый раз, забыть такое ему было не под силу.       Под весом Кларенса мягкая перина прогнулась. Он сел на край кровати спиной к изголовью, стянул кожаные сапоги. Вытянул ноги, устраиваясь поудобнее, и придвинул тело Вивиенны к себе, крепкие объятия воспаляли старые воспоминания, заставляли испытывать страх, бросали в дрожь. У сестры уже начался сильнейший жар, и к утру природа забрала бы её себе.       Кларенс перекатывал подушечками пальцев флакон, обнимал Вивиенну, гладил её длинные, некогда огненно-рыжие волосы, ожидая прихода смерти и того волнующего мгновения, когда он имел бы власть противостоять Судьбе.