Жёлтый, красный, чёрный

11 день морвиана, 929 год от Восхождения Ниерина

      Вечер был тих. Не встречал привычными яркими, агрессивными закатами, когда солнце заливало кровью небо и всю вранскую землю. Не слышались злобные гавканья собак и ругань людей. Солнце стыдливо пряталось в тумане, окрашивая его в бледно-фиолетовый цвет, в воздухе чувствовался мягкий приятный морозец. В лёгкой дымке и блаженной тишине Архелл впервые за много лет почувствовал себя по-настоящему спокойно. Знал, что усталый разум с вожделением рисовал во сне мир безупречно умиротворённый, какого в реальности никогда бы не увидел. Знал, что проснётся, возвращаясь в бесконечную тревогу и переживания, от которых начинало болеть сердце. Знал и с упоением впитывал мгновения.       Гладь воды приветствовала Архелла, как старого друга. Пускай река близ Враны давно иссохла, он всё ещё помнил её живой — когда утром в ней плескалась рыба, днём она становилась золотой от солнца, а вечером тихой и ласковой, как материнский поцелуй. И всё было, как в детстве, — безмятежно и покойно. На берегу стояла одинокая ива, пышная крона её шептала реке на ушко серенады, а капли, слезами стекавшие по ветвям, падали в воду и оставляли после себя еле слышный звук. Среди густой зелени виднелся женский силуэт. Она прислонялась к стволу так, будто устала от долгой дороги. Архелл нерешительно приоткрыл ветвистую завесу и прошёл вглубь.       — Это ты, — прозвучал высокий голос, милый и родной. — Я боялась, что ты не вернёшься. Но ты вернулся.       Анна медленно повернула голову, наблюдая за ним через плечо, и улыбнулась. Нежно и кротко, как умела только она.       Сделал шаг, воздух пропитался страхом и виной. Понимал, что она знала о его преступлении. Знала и всё равно улыбалась, потому что была рада видеть его. Архелл потянул к ней руки и затараторил:       — Прости меня! Я просто… просто хотел, чтобы ты меня любила, чтобы эти деньги достались тебе. Я ничего себе не возьму, я откажусь от каждой монеты в твою пользу! Просто хотел, чтобы ты любила меня за…       — А с чего ты взял, — взгляд её стал острым и злым, — что тебя есть за что любить?       Опешил. Смысл слов терялся по пути, так и не доходя до головы.       — Что, прости?       — Тебя не за что любить, Архелл, — улыбка добродушно растеклась по её лицу. — Я тебя любила из жалости, разве нет? Потому что если не я, то никто тебя больше любить не будет. Ты никому не нужен, кроме меня. Разве не так я говорю во время наших тайных встреч?       Всё внутри забурлило от обиды. Унизительно, но он знал, что она права. Его и вправду не за что любить.       — Так.       — Теперь я наигралась. Мне с тобой скучно. Да и разве может быть интересно с человеком, который ничего из себя не представляет? У меня вот есть интересы. А у тебя есть? — она выждала немного и, не получив ответа, продолжила: — Чужие жизни отнимать тебя интересует, я думаю. Нравится смотреть, как они испуганно ждут своей участи и подчиняются твоей силе?       — Нет.       — Правда? — засмеялась она. — А я вот думаю, что всё-таки нравится. Не потому ли ты порубил на рагу четверть Дрогстадта, м? Кстати об этом, — Анна повернулась, протягивая полную миску отрубленных конечностей, голов и вырванных органов. — Кушать будешь?       Закружилась голова, захотелось вырвать из горла рвотный позыв, снова металлический привкус захватил его в плен. Отвернулся, закрывая рот руками. Другое место. Не было больше спокойной глади воды, не было ивы. И Анны тоже не было. Пыльные коробки и старые вещи. Маленькое окошко, через которое в обычный день с трудом просачивался солнечный свет. Но Архелл помнил — тогда был не обычный день. Чёрное от туч небо не позволяло солнцу коснуться Враны, жуткий ливень шёл без остановки ещё с предыдущего дня, и только редкая молния на мгновение освещала мрак на чердаке — единственном месте в доме, где Археллу приходилось пригибаться. Он хорошо запомнил тот день и был уверен, что помнил его лучше, чем кто-либо другой.       Посмотрел вниз, уже зная, что увидит там. На старых вещах, кое-как собранных в самодельную постель, среди пыли и темноты, грязная и исхудавшая лежала Эльдмера. Она была необычайно красива при жизни и столь же безобразна на смертном одре. Опустил стыдливый взгляд: смотреть на неё не хотелось, тем более что в памяти сохранилось всё, что с ней сделали.       — Сядь рядом со мной, Архелл.       Сон. В реальности она не могла внятно говорить из-за выбитых зубов. В реальности она несколько дней лежала в горячечном бреду прежде, чем умерла. В реальности она не звала на прощание даже своих детей, настолько измождено было её осквернённое и изуродованное тело.       — Присядь, я тебе рада, — сказала она.       Архелл сел, стараясь не смотреть в её сторону. В неловком молчании они пробыли очень долго.       — Почему ты меня не любила? — тихо спросил он, высматривая в изгибах ладоней застывшие кровавые пятна.       — Я? Почему ты так думаешь?       — Потому что я это знаю. Ты любила их, они твои дети. А мы... так, лишние рты.       — Ты заблуждаешься, Архелл.       — Меня любить не за что, — проговорил он, но слова будто эхом отскочили от стен, теряясь среди всеми забытого хлама.       — А зачем любить тебя за что-то? Любить нужно просто так. Просто потому, что хочешь этого, — она замолчала на мгновение. — Я хотела любить тебя и любила. Просто так, лишь потому, что ты есть на этом свете. Не ждала, что ты полюбишь меня в ответ, а просто… заботилась о тебе, как о своём собственном ребёнке.       Особенно ярко в голове отпечатался короткий миг, когда отец пришёл к Эльдмере и молча плакал. Архелл никогда в жизни не видел его таким раздавленным. Помнил, как она извинялась. Пыталась извиняться. На это она тратила те немногие силы, что оставили ей боги — на то, чтобы извиниться, хотя её вины в произошедшем не было. Она хрипела до тех пор, пока отец не ушёл. Ушёл и больше на чердак никогда не возвращался.       — Я много чего натворил, — наконец сказал Архелл, голос его был тихим и усталым.       — Да, Архелл, я знаю.       — Думаешь, я чудовище?       — Не хочу кормить тебя виной, которую ты так жаждешь. Я не буду тебя судить.       — Ты всегда была такой, — фыркнул он.       — Какой?       — Такой невыносимо идеальной.       Слышал, как она усмехнулась без какого-либо злого умысла. По-доброму, как она всегда делала.       — Я далеко не идеальна.       — Всегда была, — огрызнулся он и поник. — Я очень скучаю.       — И я.       — Неправда. Ты меня ненавидела.       — Думаешь? Наверное, именно поэтому я ничего не рассказала Танду — потому что ненавидела тебя.       — Будешь винить меня? — голос его от злости стал громче.       — Нет. Я сумела найти тебе оправдание. А ты смог?       — Тебе? Нет, не нашёл.       — Нет, глупышка, — мило засмеялась она. — Себе. Особенно теперь, после смерти Артура. Со мной всё было… как будто бы легче: я виновна в том, что ты чувствовал себя брошенным и нелюбимым. В чём провинился Артур?       Архелл поднёс кулак к губам и прикусил палец. Зажмурился, надеясь не встретить брата лицом к лицу. Но он появился. Архелл вздрогнул и тут же открыл глаза.       — Он не сделал ничего плохого, а теперь… его нигде нет.       Слова трещали в голове, как готовый вот-вот рухнуть дом. От грохота гудел разум.       — Его нигде нет, — эхом звучали слова.       Жуткая тряска, от которой весь сон посыпался.       — Архелл, — голос Эльдмеры, и всё же совершенно другой. — Его нигде нет.       С трудом разомкнул веки, но те непослушно слипались вновь. Сквозь узкую щель виднелись очертания Эльдмеры. «Да не хочу я на тебя смотреть», — подумал Архелл, укутываясь в одеяло.       — Архелл! — жалобно заскулила Шорин.       — Чего тебе? — промычал он.       — Артура нигде нет. Я не могу его найти.       Голос дрожал и обрывался. Она была так напугана, что, казалось, вот-вот заплакала бы. Архелл сонно потёр глаза и приподнялся на локтях.       — И что ты от меня хочешь?       Знал, что она никогда бы не попросила его о помощи открыто. Из гордости ли или из ненависти — ему было плевать. Шорин опешила, помолчала пару секунд и надрывным голосом сказала:       — Помоги.       От удивления разум быстрее проснулся.       — Сейчас оденусь и пойдём. Поищи пока в его комнате. Ты там смотрела? — Шорин быстро-быстро закивала. — Ещё раз посмотри, значит. Виан и отец знают? — она несколько раз мотнула. — Хорошо. Не говори пока. Загляни к ним, может, он там сегодня спит. Только тихо, не разбуди никого.       Шорин кивнула, её руки быстро и нервно вытерли со щёк слёзы, а сама она поспешила на поиски. Шаги были больше похожи на прыжки. Совсем не изящные. Совсем не красивые. Совсем как у Эльдмеры. Архелл медленно выдохнул, наслаждаясь тишиной. Скользил глазами по потолку, по пустым полкам шкафов, зная, что и внутри, за дверцами эти шкафы не полнятся от одежды. Там гвардейская форма, парочка повседневных одежд и две пары обуви. И ничего больше. «Тут так пусто. Она была права, я и впрямь ничего из себя не представляю».       Хотел было встать, но голова закружилась, и вся комната смазалась, как свежая краска. Мутило, в горле застрял рвотный позыв, а нос улавливал в спёртом воздухе только запах крови. Прикушенный не так давно язык горел огнём. Архелл с трудом встал с кровати, не помня, как оказался у себя. «Неужели Виан донесла? Сама? Вряд ли. Дополз, наверное, как-нибудь». Открыл шкаф, рука потянулась к вещам. К тем самым, в которых он… Зажмурился, схватил с другой полки одежду и захлопнул дверцу, будто это спасло бы его. Наскоро оделся, повесил на пояс меч в ножнах и вышел.       Шорин ждала его внизу. Кусала губы, дёргала ногой, мысок стучал о пол, не в силах остановиться. В волосах — застывшая кровь. Одежда выглядела не лучше. Архелл сглотнул, пытаясь заставить себя не думать о Дрогстадте.       — Он должен был ждать меня, — тихо, будто оправдываясь, задрожал её голосок.       — Не ной, — он хлопнул Шорин по плечу и открыл дверь, — мы найдём его.       — А если не найдём?       — Значит, будем искать лучше. Что-то же должно было остаться от него? След какой-нибудь. Хоть что-то.       «Может, я и вправду его не трогал? Может, это всё мне приснилось. Придумал себе такое. Придурок, совсем с ума сошёл». На улице стоял такой мороз, что казалось, будто степь вот-вот принесёт буран. Архелл поднял голову, выискивая в небе снежинки.       — Учителя расспрашивала?       — Нет, я… не подумала…       — Ничего, сейчас спросим, — он мягко коснулся её спины, подталкивая вперёд. — Идём.       Густой туман заполонил улицы, он был таким плотным, что становилось трудно дышать. «Точно всё приснилось. Никакого тумана не было. Было ясно и намного теплее». Выдохнул, почувствовав, как с души упал камень. «Я его не трогал. Всё приснилось. Это из-за Дрогстадта я совсем с ума сошёл. Точно из-за этого». Иногда вдалеке мелькали огни фонарей, слышались знакомые голоса гвардейцев. «Не могло же так всё совпасть, что даже ни одного патруля не видел. А вот они, ходят. Охраняют наш спокойный сон. Точно всё приснилось, теперь точно».       Не заметил, как быстро они пришли к дому учителя. В туманной мгле всё было незнакомым. Ступени ровные, новенькие, никакой тёмной лужи при входе. Архелл поднялся и постучал. Несколько минут никто не открывал. «Он там, они занимаются. Поздновато, но так даже лучше». Шорин подлетела и со всей силы забарабанила кулаками в дверь. Та не сразу скрипнула, и на пороге, вытирая заспанные глаза, показался низкий сухой мужчина.       — Леди Мор? — он тут же оживился при виде Шорин. — Что-то случилось?       Открыла рот, но ни звука не покинуло его. Она попыталась заговорить снова, но в тишине слышались лишь всхлипы. Архелл положил руку ей на плечо и сказал:       — Артур не у Вас?       — Нет. Я думал, его забрала миледи.       Шорин замотала головой, с трудом сдерживая слёзы.       — Нет, не забирала, — Архелл взял её холодную руку и легонько сжал. — Дома его нет. Мы надеялись, что он с Вами.       — Его нигде нет… — послышался позади голос Эльдмеры, так что по спине Архелла пробежали мурашки, но он сдержался и не взглянул на неё, надеясь, что это были слова сестры.       Учитель вздохнул, покачал головой и виновато поджал губы.       — Он не со мной. Признаться честно, я предполагал, что его забрали.       Сердце пропустило удар, память судорожно перебирала варианты, где Архелл мог просчитаться. Сознание упорно твердило, что всё совершённое — реальность, но он убеждал себя в обратном.       — С чего бы Вам так думать?       — Он долго ждал и предупредил, что его заберут поздно. Несколько раз выходил на улицу посмотреть, не идёт ли леди Мор, но всегда возвращался обратно. В последний раз он не вернулся.       — Он не заходил сказать, что его забирают?       — Нет. Это на него не похоже, но я просто счёл, что мальчик устал. Время и правда было позднее.       Архелл напрягся.       — Тогда я и подумал, что его забрали, ведь всё было тихо. Если бы к нему подошёл кто-то незнакомый, он бы вернулся, или закричал, или… — учитель коснулся лба и нервно выдохнул. — Быть может, он прибежал домой?       — Нет, дома его нет.       — Я оденусь и помогу с поисками.       Дверь хлопнула, оставляя брата и сестру наедине. Шорин села на ступени, схватилась за голову, с трудом сдерживая слёзы. Но они полились.       — Мы найдём его, — сказал Архелл, хоть сам был убеждён в обратном.       Ничего не ответила, только сильнее прижала к груди колени. Поднял глаза к небу, надеясь сквозь плотный туман увидеть яркую звезду. Хоть одну, которая бы успокоила его. Но ничего видно не было.       Напрягал память, но та упорно подсовывала обыденную картину: пришёл домой после тяжёлого дня, хотел поесть, но так устал, что свалился прямо на кухне, а когда пришёл в себя — сам дошёл до кровати и лёг спать. И никакого убийства никогда не было. Никаких каналов, цветов церсиса и никакого мерзкого рагу. Руки задрожали, сжал их в кулаки так сильно, что ногти впились в кожу. Совсем не больно.       — Следы, — Шорин вскочила, в голосе её не осталось даже намёка на былые слёзы.       — Следы? Тут полно разных следов. Вряд ли они тебе что-то дадут. Тут часто кто-то ходит.       — Я попробую.       — Ну, давай посмотрим…       Архелл спустился со ступенек и замер. Звук. Противный плеск. Чувствовал, как вода забиралась внутрь обуви, отчего становилось холоднее. Медленно опустил голову. Тёмная лужа дружелюбно напоминала обо всём, что случилось. «Её здесь не было. Не было. Не мог же я в упор её не видеть. Не было её». Глаза судорожно цеплялись за еле видневшиеся в тумане следы. Маленькие, которые так пристально рассматривала Шорин. И большие. Его собственные. Зажмурился, дыхание стало таким быстрым, что голова закружилась. Успокоиться не получалось.       — Это, наверное, следы Артура. Идём! Мы найдём его, Архелл! — звонкий голос отскочил от каменных стен точно так же, как отскакивал его голос.       Голова закружилась, но Архелл быстро пришёл в себя. Разум до ужаса ясный, мысли не путались, а спокойно просчитывали вероятное будущее. Мельком глянул на свои следы, поднял взгляд на Шорин. Её радостная улыбка не откликалась в сердце.       — Веди. Я за тобой.       По безлюдным улицам Враны шли двое. Шорин не замечала ничего вокруг, кроме следов потерянного мальчика, с надеждой шла вдоль домов, почти подпрыгивая на каждом шагу. Архелл молча следовал по её пятам, взгляд раздирал спину, по закоулкам сознания нервным шагом прогуливалась мысль о единственном возможном выходе.       Только вонь каналов заставила отвлечься и занервничать сильнее. В густом тумане еле виднелся свет бледной луны — лишь на мгновение показывалась она, чтобы затем вновь спрятаться среди облаков и мглы. В крохотном закоулке всё было так, как он помнил. Та же тишина и блажь, пустые дома дарили крупицы спокойствия, а бутоны церсиса напоминали отрубленные пальцы. Отрубленные пальцы, которые так хороши и вкусны были бы в мясном рагу Виан. Такие похожие на перерезанные глотки. Так много, что перед глазами невольно вырисовывались каменные стены дрогстадтских домов, бесконечно росшие в небо и сводившиеся под единый купол. Замуровывали его заживо, заставляли вариться в том же котле, что и сотни отрубленных конечностей.       Вздрогнул. Голова закружилась сильнее прежнего, дыхание стало настолько частым, что вся глотка пересохла. И вдруг рот наполнился слюной. Сладковатой, с привкусом горечи, так что Архелл точно знал, что за этим последует.       — Твою мать…       — Ты чего? — посмотрела на него Шорин через плечо.       Закрыл рот рукой и поспешил к каналам. Упал на колени у самого обрыва, свесился, думая только об одном — как хорошо было бы свалиться туда вниз головой, чтобы всё это поскорее закончилось. Почти сразу его вырвало. Зажмурился, лишь бы лежавшее внизу тело не поднимало в нём новой волны болезни.       — Зачем он вообще сюда пошёл?.. — раздался среди тумана голос Шорин.       — Не знаю, — с трудом пытаясь отдышаться, ответил он. — Красиво тут, наверное. Полюбоваться хотел.       — Да как-то всё… не сходится.       Лихорадило, от жара выступил пот, но пальцы коченели от внутреннего холода. И даже эта лихорадка не мешала внезапно проступившей ясности разума. Она могла догадаться. Могла наконец увидеть чужие следы. Могла даже заподозрить Архелла в чём-то. Встал медленно, не отрывая взгляда от смутно видневшихся очертаний тела Шорин. Согнувшаяся. Повёрнутая к нему спиной. Большая ошибка.       Коснулся рукояти меча. Одно неверное движение — и он перережет ей глотку или свернёт шею. Закопает в степи и скажет, что она похитила Артура и уехала. Даже пискнуть ей не позволит.       Затаил дыхание, ожидая, когда же она заметит его следы, когда же хоть самое маленькое подозрение появится в её голове. Она обязательно заметит и обязательно не упустит шанса обвинить его в этом преступлении.       — Она не будет делать вид, что не заметила, — спокойный и звонкий голос Артура заставил Архелла задрожать всем телом. — А ты будешь?       Убрал руку с меча, закрыл глаза, не желая видеть грядущего приговора. Голова перебирала варианты спасения. Нужно было отвлечь Шорин, пока она не убила их обоих. Быстро подошёл к каналам, внизу виднелось маленькое тело. Чудовище вряд ли успело бы обглодать до неузнаваемости труп, но шанс, что тварь вылезет аккурат к приходу Шорин был. Утащит к себе в логово и сожрёт оба тела. В лучшем из возможных вариантов.       — Шорин! — крикнул Архелл, и сестра тут же повернулась на звук. — Он там.       Бросила всё и ринулась к каналам, вихрем пробежала мимо Архелла. Успел заметить на её лице неясную эмоцию: в уродливом родстве ютились вместе страх и облегчение. Больше ни о чём думать не сможет, горе отвлечёт её. А к тому времени, как она оставит свою скорбь, любые следы затеряются среди тысяч таких же следов. Похожих, как две капли воды. Чтобы никто и никогда больше не усомнился в Архелле.       Прыгнула прямо в каналы, потянулся было к ней, чтобы не позволить упасть, но быстро взял под контроль свой порыв. Она приподняла Артура, его милые черты лишь слегка проглядывались в тумане. Обняла, зашептала что-то над самым его ухом. Глаза Архелла округлились, когда её дрожащая рука зачерпнула сточных вод.       — Как думаешь, правда всё хорошо будет?       Покосился в сторону голоса. Там, на краю, сидел Артур, беззаботно болтая ножками. А внизу его мёртвое тело поила сточными водами Шорин. Обнимала, и шептала, и снова поила. Всё по кругу, как в бредовом сне. Обманчивое наваждение захихикало:       — Ну вот и всё. Родители будут хоронить своих детей, — Артур милее прежнего улыбнулся и посмотрел на Архелла, встречаясь с ним взглядами. — Спасибо тебе, наверное.       Зажмурился так сильно, что заболели глаза. Судорожно замотал головой, лишь бы избавиться от назойливого братца. И отвернулся, уже представляя, какой жуткий вой поднимет Виан.

13 день морвиана, 929 год от Восхождения Ниерина

      На окраине города старый и тёмный дом семьи Мор приветствовал на своём кладбище новый гроб. Этот был меньше остальных, его провожали тихо, без слёз, криков и ругани. Молча. На узких тропках между могил ютилось несколько человек, Архелл в тот день никому не смотрел в глаза. Его взгляд не отрывался от вырытой ямы. Глубокой. Бездонной. Невольно ловил себя на мысли, что хочется туда упасть.       Лоцен ушёл первым. Он был непривычно задумчив и тих, неловко приобнимал себя, а на лице его не проскочила даже тень грусти, ни о какой скорби речи быть и не могло. Посмел не дождаться, когда гроб опустят в могилу. Хотелось ударить его за эту скупость, за эту отрешённость, и Археллу было глубоко плевать, куда на этот раз пошёл непутёвый брат.       Анна снова обкусывала с тонких изящных пальчиков сухую кожу. Археллу никогда не нравилась эта привычка, но избавится от неё всё никак не получалось. Удивительно красивая шея пряталась за длинным воротником, юбка платья коротеньким шлейфом стелилась по земле, весь её силуэт мог бы стать идолом, которому Архелл без колебаний стал бы поклоняться. Воспоминания нахлынули быстро, и он тут же отвёл взгляд, стыдливо пряча его в могиле.       Отец будто проживал свой обычный день. Он единственный, кто решился взять из дома стул с подлокотниками и, подложив под щёку кулак, неподвижно наблюдал за процессом похорон. Даже когда Танд узнал о смерти младшего сына, лицо его никак не поменялось. Как было ничего, так и осталось.       Сидя на поджатых под себя ногах, положив ладонь на крышку гроба, Виан тихо прощалась с сыном. В этот день она не рыдала, не кричала, а даже иногда улыбалась, хотя Архелл прекрасно помнил тот самый проклятый час, когда он вместе с Шорин приволок тело Артура. Виан вопила так громко, что в жилах стыла кровь и казалось, будто вот-вот лопнут барабанные перепонки.       К удивлению Архелла, его просьба была выполнена: четверо гвардейцев решили потратить свой выходной на помощь с похоронами. Отец хотел самостоятельно отправить Артура в последний путь, но Архелл решил настоять. Не видеть эмоций на лице старика Мора было настоящим подарком. Всё лучше, чем в очередной раз становиться разочарованием.       Затрещала верёвка. Гвардейцы переглянулись и поспешили опустить гроб в могилу. Треск. Грохот. Всё семейство склонилось над ямой. Внизу из-под открывшейся крышки приветливо выглядывала маленькая мертвенно-бледная ручка. «Не умер? Быть не может». Архелл не мог оторвать взгляда, смотрел пристально, будто одержимый, готовый вот-вот прыгнуть в могилу и задушить брата, если тот посмеет пошевелиться. Вот он, его конец. Не добил. Мысли разгоняли навязчивую идею — если брат и правда был всё ещё жив, то его нужно было вернуть к мёртвым любой ценой. Архелл замер в ожидании — вот-вот пошевелятся тонкие пальцы. Сердце колотилось — не был уверен, что на второй раз ему хватит смелости.       Медленно поднял взгляд, встречаясь глазами с одним из гвардейцев и мельком замечая в его руках оборванную верёвку. Голова гудела. Не мог свыкнуться с тем, что выражало его лицо, — не растерянность, не стыд, а… злая усмешка. Архелл проморгался. Обман. Разум продолжал издеваться, в могиле этому разуму было лучше всего.       Что-то зашуршало, так что Архелл вздрогнул. Пальцы мёртвого мальчика оставались недвижимы. Вновь шорох, на этот раз отчётливо уловил откуда он доносился, — из кустов, оттуда, где кончалась территория кладбища. Повернул голову в пол-оборота, надеясь не встречаться с Шорин глазами. Знал, что она пряталась за живой изгородью, наблюдала из-за густой растительности, боясь приблизиться к семье. Перестала появляться дома, слонялась не пойми где. И выглядела хуже некуда. Ночевала наверняка у своего бестолкового брата, в пропахшей вином, пыльной и грязной комнате в трактире. Больше ей идти было некуда.       Некоторое время спустя крышку гроба закрыли, до конца церемонии оставалось всего два шага. В могилу упал льняной венок с ярко-синими вкраплениями горечавки. «Спи спокойно, Артур, — подумал Архелл. — Ещё встретимся». Краем глаза увидел, как Анна прикрыла ладонью глаза, губы её сжались в полоску. Сгорбилась и, до побеления сжимая руками рот, быстрыми неровными шагами покинула кладбище. Архелл тут же последовал за ней, надеясь, что во время закапывания ничего не произойдёт.       Раньше он и подумать не мог, что способен на такое: его сопровождала не тяжёлая поступь каменного гиганта, но беззвучные шажочки мышонка. Даже старые половицы благоволили ему на пути за Анной — ни одна не посмела заскрипеть. И всё же Архелл старался держаться на расстоянии, чтобы не спугнуть сестру своим появлением.       Анна вытерла слёзы и вошла к себе в комнату уже совершенно спокойная. Рылась в шкафах, залезала в тайники и шкатулки, иногда окидывала комнату раздражённым взглядом, будто от этого нужная вещь нашлась бы быстрее. Наконец отодвинула шкаф, Архелл в удивлении слегка поднял брови: в задней стенке был небольшой отсек.       Дверь тихо открылась и, стоило Археллу протиснуться, тут же закрылась. Без лишнего шума.       — Анна, — послышался его растерянный голос.       Руки дёрнулись, и десятки писем тут же разлетелись в стороны, подобно ощутившим свободу бабочкам. Анна схватилась за сердце и выдохнула.       — Что ты тут забыл?       — Поговорить хотел.       — Говори, — пожала плечами она и принялась собирать письма.       Присел рядом с ней, начал помогать. Иногда руки их соприкасались, Архелл замирал, с благоговением снова и снова переживая эти моменты, но Анна, казалось, не замечала ничего. Холодная и отстранённая, такая непохожая на прошлую себя. Совсем не безликий образ. Всё ещё хотел видеть её рядом с собой.       — Извини, что напугал, — пробормотал он.       — Ничего.       Встала, наскоро отряхнула подол и собиралась было уйти, но Архелл преградил ей путь. Глаза его нервно бегали, ища по углам комнаты ответы.       — Слушай, я… — сжал челюсть, слова вертелись на языке, но всё тело сводило от одной мысли, что он произнесёт их, — перегнул. В прошлый раз.       — Перегнул? — засмеялась она. — Интересное ты слово подобрал. Чуть не убить человека — это перегнуть, правильно?       Каждый вопрос был похож на схватку. Каждое слово — укол и упрёк. Но в битве с ней хотелось сдаться, чтобы простила, чтобы поняла, чтобы самому не чувствовать себя загнанной в угол добычей. Выдохнул, готовя нужные слова. Правильные, такие, какие бы Анне точно понравились, чтобы она убедилась, что всё сделанное им всегда было для неё.       — Я был неправ, — с трудом выдавил он.       Память смеялась громко. Каждый удар, каждая рана желтоглазого ублюдка — всё было сделано правильно, но даже эта маленькая ложь — ради Анны.       — Знаешь, я тебе совершенно не верю, — покачала она головой.       Мечты и надежды разрушились в ту же секунду. Архелл никак не мог поверить своим ушам.       — Чего?..       — Я говорю, что не верю тебе. Ты мне врёшь. Прямо сейчас, глядя в глаза. У тебя хватает на это совести после того, что ты натворил?       Растоптала так легко, без всякого сожаления с трудом доставшиеся ему слова. Не пожалела, не простила, даже не подумала его прощать. От обиды парализовало тело, чувствовал, как по сердцу поползла длинная и глубокая трещина.       — Я же… я же для тебя всё это… — задыхался от пробравшейся под кожу безысходности, но в памяти отчётливо всплыл злополучный вечер и придал невиданных прежде сил. — Ты была с этим уродом! Ты с ним улыбалась, чуть ли не обжималась! Я что, слепой? Ты считаешь, я слепой?!       Анна опешила, однако лицо её быстро приобрело оскорблённую до глубины души гримасу.       — Архелл, ты совсем ума лишился? — зло процедила она. — Как ты смеешь говорить обо мне такое? Я тебе не позволю больше унижать меня!       — Я разве когда-нибудь унижал тебя? — его голос сочился удивлением.       — Каждый раз, когда возвращался домой!       — Знаешь что?! — крикнул Архелл, но голос его рвался на лоскуты и становился совсем тихим, похожим на рычание забитой хозяевами собаки или шипение уличного кота. — В твоей истории я всегда плохой, я всегда что-то делаю не так, всегда какой-то недостаточно идеальный! А ты зато — сама невинность, чистая душенька! — плюнул прямо ей под ноги, так что Анна брезгливо отскочила. — А то, что ты меня до безумия довела, никому не расскажешь, правда?       — Я тебя довела?! Ты сам до этого…       — Сам, значит? Сам?! То есть ты хочешь сказать, что не ты пыталась заставить меня ревновать к каждому встречному мужику, м?       — Я такого никогда не делала, — Анна гордо подняла голову, её спокойный тон заставил Архелла на мгновение усомниться в собственной памяти.       — Ещё как делала! Если бы не ты, мне бы даже в голову не пришло ревновать тебя… вообще к кому угодно!       — А ты посмел поднять на меня руку! — топнула она ногой.       — А ты говорила, что я никому, кроме тебя, не нужен!       — Так это же правда, — фыркнула Анна, скрещивая на груди руки. — Кому ты такой нужен? Я одна тебя полюбить смогла. А вот у тебя сердца нет совсем — ты меня не любил никогда!       — Чего? Это я не любил? Да я из-за любви к тебе… — опомнился и быстро сомкнул губы, не позволив вырваться признанию.       — Что из-за любви ко мне? Ничего не сделал? Каков герой! — засмеялась она. — Ты мне на письмо хоть раз ответил? Я шеей своей ради тебя рисковала, чтобы что? Чтобы ты унижал меня? Чтобы ты посмел поднять на меня руку?! Я тебя терпеть больше не могу и, поверь мне, никто не сможет!       — Думаешь, меня не любит никто?!       — Уверена!       Со всей силы ударил в стену рядом с Анной, она взвизгнула и зажмурилась, закрывая голову руками. Всё внутри разрывалось от жгучей несправедливости.       — Артур меня любил! И знаешь что? Он любил даже после того, как понял, что я убью его!       Тут же закрыл ладонью рот, хлопок был такой сильный, что в голове зазвонили колокола. Лицо Анны вмиг изменилось, вытянулось, будто превратившись в расплавленный воск, а глаза округлились. Густая тишина обрушилась на тело, так что плечи поднялись сами собой, пытаясь спрятать хозяина.       — Что ты сказал?.. — тихо спросила Анна, голос её обрывался.       — Ничего, — судорожно выдохнул Архелл.       — Повтори чётко и внятно, что ты только что сказал. Сейчас же.       — Ты не хочешь этого знать.       — Я сама решу, хочу я это знать или нет. Будь мужчиной и скажи! — замахнулась для пощёчины, но Архелл перехватил её руку и потянул в сторону, встречаясь с Анной глазами.       — А что, у меня хер отвалится, если не скажу?       — Скажи мне.       — Нет.       Разжал ладонь, так что Анна тут же вырвалась и отошла от Архелла настолько далеко, насколько позволяла её небольшая комнатка. Остановилась у окна, положила стопку писем на подоконнике, за призрачной дымкой тюля. Обхватила себя за плечи, как в самый суровый мороз.       — Мне послышалось, мне просто послышалось, — доносились еле различимые слова.       Хотел подойти, обнять её, утешить, но то ли от обиды, то ли от стыда не мог пошевелить даже пальцем, не то что ходить. Слова застревали в горле, Архелл выдохнул и сказал:       — Я это ради тебя сделал. Чтобы наследство тебе досталось.       — Врёшь, — удивительно спокойно сказала она.       Помолчал, собираясь с мыслями.       — Вру. Я подумал, что с деньгами ты будешь любить меня больше.       Некоторое время Анна не двигалась, и Архелл уже было подумал, что она снова не расслышала. Но вдруг она согнулась и заскулила, крепко сжимая руками рот. Крик получалось сдерживать с трудом: он вырывался сквозь щели между пальцев, как будто голодные мыши рвались в полный зерна амбар.       — Боги! — только и смогла произнести Анна.       — Я просто…       Скрип. Протяжный, долгий, так глухо и тихо скрипели только половицы у комнаты Анны. Архелл обернулся, уже представляя, как в коридоре стоит Виан. Она всё слышала. Она всё знает: о связи с Анной, об убийстве, о наследстве. Всё, чего не должна знать. Она бежит к себе, Архелл бросается в погоню, пытается уговорить не сдавать его, но разве можно уговорить убитую горем мать? Она влетает в комнату и запирается, удивительно быстро для своего пышного тела. «Виан! Открывай! Я ничего тебе не сделаю, я просто… поговорить хочу!» Она не открывает. «Открой! Открой, я сказал!» Дёргает за ручку, но та предательски не поддаётся. «Я снесу эту сраную дверь, если ты не откроешь! Открывай!» Пытается вышибить, тараня плечом, но всё без толку. Старая, а так хорошо держится в петлях. Спускается на первый этаж в поисках топора. Заветное оружие лежит на кухне, там, где его редко можно встретить. Возвращается к двери и спустя несколько ударов проламывает проход. Бедная мачеха от страха забаррикадировалась внутри. Архелл перелезает через тумбочки, стулья и придвинутую ко входу кровать, подбегает к открытому окну. Сбежала. Но скрипит дверца шкафа, оттуда выпадает крупная рука. Отравилась, лишь бы не быть убитой. Ещё одна жизнь на его душе.       Дыхание остановилось. За дверью не оказалось никого. «Ветер гуляет, — успокоил себя Архелл. — Всего лишь ветер. Никаких лишних глаз».       — Я ухожу, — Анна взяла письма, Архелл никогда прежде не видел её такой решительной, — и тебе советую. Я… я всё расскажу отцу и гвардейцам. Все будут знать, что ты сделал, Архелл. Хочешь жить — уходи и не возвращайся никогда.       Сам не заметил, как подскочил к двери и захлопнул её прямо перед носом Анны.       — Нет.       Несколько секунд она не шевелилась и, казалось, даже не дышала. Затем медленно подняла голову, злые глаза были как никогда похожи на отцовские.       — Или что? Ты убьёшь и меня?       Рука дрогнула. Опустил взгляд, пытаясь спрятать стыд и сомнения. Здесь всё закончится. Так бесславно, так глупо — быть сданным собственной любовью. «Не будет всё так просто», — загорелась мысль.       — Или я скажу, что ты всё спланировала. Я был лишь исполнителем, а идея — твоя. Ведь деньги тебе должны были достаться. Я собирался отказаться, Анна. Это всё было ради тебя. Не оценила? Очень жаль, но уверен, что переживу это как-нибудь, — Архелл наклонился, практически коснулся её лица своим, прищурился и зашептал: — А вот пытаться меня сдать… большая ошибка, Анна.       — Тебе никто не поверит, — нервно заулыбалась она.       — Думаешь? А ты рискни. Рискни и, клянусь, я утащу тебя вслед за собой.       Открыл для неё дверь. Скрип непривычно долгий, протяжный, больше похожий на плач или визг.       Обошёл Анну сзади и нежно приобнял за плечи. От злости хватка становилась всё сильнее, и от былой нежности не осталось больше ничего.       — А ведь этого могло бы не случиться. Я был на краю и желал твоей помощи. А ты меня отвергла. Оставила наедине с моей проблемой.       Замолчал. В тишине время растягивалось, а иногда казалось, что оно вовсе останавливалось. Руки ослабли, и Архелл положил голову на её плечо, жадно впитывая крупицы спокойствия.       — Скажи, зачем ты была со мной?       Не отвечала так долго, что сердце останавливалось каждый раз, когда её грудь вздымалась с очередным вдохом. Каждый раз обманывался, надеясь, что хоть в этот раз с губ её сорвутся заветные слова. Но их всё не было и не было.       — А ты так и не понял?       Не те слова, которые он с трепетом ждал, а злые, сказанные от обиды или из мести. Они не имели значения. Они были бессмысленными и совершенно не нужными. Архелл легонько стукнулся о неё головой, как изголодавшийся по ласке котёнок.       — Останься со мной, — прозвучала его тихая мольба.       — После того, как ты угрожал мне? За кого ты меня держишь, Архелл? — зашипела Анна, освобождаясь от столь желанных для него объятий. — Я готова была играть свою роль раньше, когда ты относился ко мне хоть немного по-человечески. Я готова была строить из себя застенчивую и милую, терпеливую и бесконечно верную. Я готова была даже растоптать свою гордость просто потому, что видела, как тебе плохо без любви. Я ведь прекрасно всё понимала, понимала всю твою боль, я тоже в тот день потеряла маму, Архелл! Тоже чувствовала себя одинокой, когда появился Лоцен, и тоже ненавидела Эльдмеру за то, что она бросила нас. Не ты один проживал это! — голос задрожал, в уголках её удивительно красивых глаз появились крупные, с трудом сдерживаемые слёзы; Архелл прежде никогда не замечал этой божественной красоты. — Я ведь хотела, чтобы ты хоть немного восполнил эту… пустоту. Потому что сама её чувствовала! И ты умудрился всё испортить! Ты умудряешься убивать всё, чего коснётся твоя ядовитая рука!       Отвернулась, закрывая ладонью лицо. Такие изящные руки, такая стройная фигура, такие светлые, шёлковые волосы. Плач был тихим. Коснись её слеза водной глади, прозвучал бы еле слышный звон. Хотелось её обнять, утешить, подарить столь желанное им обоим спокойствие.       — Анна… — прошептал Архелл, дотрагиваясь до её плеча.       — Не тронь меня!       Яркой кометой пронеслось убеждение — ещё мгновение, и она уйдёт навсегда. Не будет никаких секретов, никакой общей запретной тайны, никакой любви. Холодное одиночество ждало Архелла в его грязной и тёмной комнате. Только сейчас он понял, что Анна не играла с ним. Она в самом деле вот-вот готова была уйти.       — Прошу, — глаза жгло огнём, от страха бешено колотилось сердце, а голос застревал в горле, — умоляю, Анна, я просто запутался. Я всё исправлю, я всё сделаю! Что мне сделать, чтобы ты осталась? Я на всё готов, только умоляю… умоляю тебя.       — Моё решение не изменится.       — Почему ты вообще решаешь за нас? А я? Почему ты ничего не спросила у меня? — опомнился, упал к её ногам, обхватил их, так что Анна чуть не упала. — Прости, прости меня, я не хочу без тебя, я без тебя не могу!       — Пусти!       — Я не смогу без тебя жить, я без тебя умру! — обнимал её ноги, оставлял на подоле следы собственных слёз, которым, казалось, никогда не будет конца. — Не переживу, если ты меня оставишь одного! Умоляю, останься хоть ещё на один день! Обещаю, что всё изменится. Я изменюсь. Я всё из себя вырву, всё, что тебе не нравится. Просто дай мне немного времени, и, клянусь…       — Достаточно уже наслушалась! — Анна вырвалась и отошла как можно дальше. — Ты только и делаешь, что врёшь и угрожаешь. Всё время твои бесконечные обещания, пустые, глупые, так бесит! — взвизгнула она, а Архелл подполз к ней на коленях, до последнего надеясь, что она простит его. — Ничего не меняется, столько лет прошло. Я же знаю, почему ты такой. Может быть, я тоже такая, просто обманываю себя и других. И я правда думала, что если тебе станет легче, то ты изменишься. Так обидно ошибаться. С каждым годом только хуже становится, — Анна больно вцепилась ему в подбородок и подняла, по щекам скатилось несколько кристальных слезинок. — Посмотри, до чего ты довёл себя. Ты весь в крови. Ты не просто убийца, Архелл, ты убил нашего брата. Нашего младшего, ни в чём неповинного брата! Что он сделал, Архелл? Чем он заслужил такую смерть? В каналах, как Эльдмера! Так позорно, так глупо, так… бессмысленно.       Шёпот срывался на крик, но вновь возвращалась заветная тишина, созданная лишь для того, чтобы множить их секреты. Археллу не могло не нравиться, что Анна даже в такой момент старалась держать себя в руках, чтобы никто и никогда не узнал правды. Надеялся, что делает она это только потому, что он всё ещё дорог ей и что всё ещё есть шанс быть вместе.       — Я всё исправлю.       — Так устала от твоих обещаний, — еле слышно произнесла она. — Отпусти меня, ну прошу тебя! Я никому ничего не расскажу, просто дай мне уйти и жить спокойно.       — Не могу я без тебя жить, как ты не поймёшь?!       Анна присела на колени и коснулась его щеки. Так нежно, что душа успокаивалась, окутанная мягким облаком. Хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно. Ещё одна маленькая вечность, ещё чуть-чуть.       — Я понимаю. Просто если останусь, то ты себя погубишь. И меня утянешь за собой в эту могилу. И я… я выбираю себя, Архелл, не нас, не тебя.       — Я изменюсь…       — Не изменишься. Ты даже сегодня умудрился наврать мне, глядя в глаза. Ты умудрился угрожать мне, а потом умолял остаться.       — Не врал я.       — Ты путался в показаниях и сдал себя. Сначала говорил, что это ради меня. Потом — что с деньгами я тебя любить стану больше. И потом снова — это ради меня. Но, знаешь, я почему-то уверена, что всё это ложь. Что правда неприятная настолько, что ты выдумал себе фальшивые причины и сам в них поверил. Только вот не определился, какая из них заменит правду. Хотя бы сейчас скажи мне — зачем ты убил его?       — Потому что… потому что хотел, чтобы ты убедилась в моих чувствах. Увидела, что я ради тебя…       — Достаточно, — перебила она, выпрямляясь во весь рост. — Хватит с меня. Прощай, Архелл.       Хотела уйти. Уйти и никогда больше не вернуться. Архелл вцепился мёртвой хваткой в её ногу. Готов был умереть, но отпустить — никогда.       — Ну пожалуйста! Умоляю! Не оставляй меня!       — Пусти, — простонала она, пытаясь вырваться.       — Да я сдохну без тебя, как же ты всё не поймёшь этого?!       — Пусти! — крикнула Анна и освободилась, готовая бежать прочь.       Архелл успел ухватиться за подол её длинного церковного платья, она пошатнулась, но сумела устоять на ногах.       — Если ты уйдёшь, я сам себя убью.       Отчаянная попытка, его последняя надежда. Анна замерла, испуганно глядя на него. Задумалась. Одумалась. Готов был обнять её, расцеловать, простить все обидные слова, когда она останется с ним. Перестал дышать в ожидании её ответа. Так волнительно было от одной только мысли, что она вот-вот кинется ему в объятия, осыпая извинениями, и никогда больше не…       — Прости меня!       Схватилась за подол и резко потянула его на себя. Треск. От неожиданности упал, больно ударившись носом об пол. Дверь хлопнула. Архелл приподнялся, плохо понимая, что произошло. Сжимал в руке светло-кофейный лоскуток. То, что осталось от неё.       Сердце пронзила игла, теперь ему стало по-настоящему страшно. До этого всё было баловством, игрой, затеянной лишь для того, чтобы Анна осталась. Но она ушла, делая все его попытки бессмысленными.       Архелл поднялся, мир перед глазами поплыл не то от головокружения, не то от слёз, которые всё никак не прекращались. Был уверен, что теперь они никогда не прекратятся. Ушла так просто. Бросила его здесь одного после того, как он признался ей во всех грехах. После того, как он унижался перед ней и на коленях умолял остаться.       С трудом вышел в коридор. Тот, и без того длинный и кривой, превратился в спиральный лабиринт, из которого не было выхода. Как унизительно было получить отказ. Как обидно и болезненно прозвучали её лживые извинения. Но всё его тело ломалось, и он готов был простить ей самый страшный грех и принять её, чтобы снова любить друг друга тайком, прячась от всех в тихой, заливаемой лунным светом комнате. Готов был простить ей то, что она посмела бросить его, если бы в ту же секунду или даже через много лет, она вернулась. Принял бы её без всяких оправданий и извинений, ластился бы у ног её и в самом деле, как обещал, вырвал бы из себя всё, что ей так не нравилось.       Хотел побежать за Анной следом, но кружившаяся голова вновь дала о себе знать. Архелл чуть не упал, вовремя опершись о стену. Только теперь заметил, что кровь лилась из носа ручьём. Так много крови, что начали трястись руки и вся дрогстадтская площадь, весь Мир вот-вот утонули бы в ней. Зажмурился и не глядя завалился в одну из комнат. Зажимал пальцами ноздри, но чувствовал, как сочился по ладоням его вечный, несмываемый грех.       Заскулил. Как крохотный щенок, до смешного противно и пискляво. Ничего не хотелось больше покоя. Нащупал за голенищем сапога нож. Всего одно точное движение и наконец он по-настоящему будет спокоен. Лезвие поцеловало шею, а так хотелось, чтобы на его месте была Анна.       — Архелл, — голос спокойный, ласковый, бесконечно тёплый послышался позади. — Что это ты делаешь?       Медленно открыл глаза. Шаги почти незаметные, словно кошачьи. Только половицы выдавали их.       — Дай-ка посмотрю, — Виан осторожно коснулась его руки, и Архелл сам не заметил, как разжал ладонь, отдавая нож. — Очень красивая работа, я пока полюбуюсь немножко, ты не против? Боги, да у тебя кровь! Чувствуешь себя нехорошо? Может, приляжешь?       — Ну зачем, — сквозь зубы проговорил он, а слёзы потекли сильнее прежнего, — зачем ты пришла, а? Кто тебя просил лезть не в свои дела?       Виан ничего не ответила, только слабо улыбнулась, поджимая неловко губы. Приобняла его и повела за собой к кровати. Под ногами — мягкий старый ковёр, заметил зелёные занавески у окна. Только этого не хватало. Только не эта комната. Лучше бы это была любая другая комната, хоть бы и подвал или чердак. Красная зала, его собственная пыльная и пустая каморка или даже могила на кладбище. Только не сюда.       Лёг на кровать, не в силах сопротивляться чарующему спокойствию мачехи. Думал, что, может, это и не в ней совсем дело было. Быть может, это у него не осталось никаких сил и теперь он был в её руках безвольной куклой. Повернулся лицом к стене, лишь бы не видеть лица Виан, и улыбки, и крохотных глаз-бусинок.       — Ты хотя бы подожди, пока кровь идти не перестанет.       Никак не отреагировал — ни движением, ни звуком.       — Ладно, — выдохнула она, — как тебе удобней.       Мягко поглаживала его спину и плечо. Иногда — даже волосы, но этих мгновений было так мало, что Архелл начинал тосковать по ним. Никогда раньше он не ощущал в полной мере, насколько жадным и голодным было его сердце. Даже в такой момент казалось, что ему не хватает той ласки, которую он уже получает. И во сколько бы крат не увеличилась доза, ему всегда будет недостаточно.       От тихого скрипа Архелл очнулся. Успел задремать, а Виан всё так же сидела рядом и гладила его, позволяя хоть ненадолго побыть в спокойствии. Ноги шаркали по ковру, остановились у окна. Больше не было слышно ни одного звука.       — Тоже хочешь с ним попрощаться? — раздался хриплый голос Виан.       Ответа не последовало.       — Мне тоже его очень не хватает, — она замолчала на несколько секунд, а затем продолжила: — Ты прости меня.       — За что это? — холодно спросил отец.       — За то, что наговорила тогда. Я была неправа: когда-то ты и впрямь любил меня. Говорил, что я красивая. Что я добра, а добрых людей должно быть много. Что моя… пышность придаёт мне живости, — замолчала, будто собиралась с силами, готовая вот-вот заплакать. — В какой момент ты перестал меня любить?       — Почему ты улыбаешься?       — Что?       — Почему ты улыбаешься сейчас, Виан? Не только сейчас, ты уже два дня такая. Наш сын умер. Твой сын умер. Тебе не кажется, что ты не имеешь никакого права улыбаться?       — Пожалуйста, не шуми, Архелл только уснул, — жалобно попросила Виан. — А кто будет, кроме меня? Нам всем сейчас плохо. Быть может, если вы увидите, что даже я улыбаюсь, нам всем будет не так больно?       — Сдалась тебе наша боль, — усмехнулся отец, голос его стал значительно тише. — Моя, их — зачем она тебе?       — Вы моя семья. Ты и твои дети. Хочу, чтобы моей семье хоть иногда было лучше. И если я могу сделать что-то хорошее для вас, то сделаю.       Архелл зажмурился, сдерживая накатившие эмоции. Теперь он точно никогда не подойдёт к ней — не заслужил её любви и ласки. После того, как относился к ней. Как пытался её игнорировать. После того, как убил её сына.       — Ты спрашивала, в какой момент я перестал любить тебя. В тот самый, когда увидел, как ты строишь из себя любящую мать чужого выводка.       — Ты хотел, чтобы я их гнобила?       Ответа не было так долго, что дыхание Архелла на миг остановилось.       — Нет, не хотел. Тогда что, Танд? Что тебе не понравилось?       — Терпеть не могу, что ты ведёшь себя, как она, — голос тихий, дрожащий, отчаянно пронизанный злобой.       — А как я должна была себя вести? Не замечать их? Они так жаждали любви и им её не давали — посмотри, что с ними стало. Цепляются за крохи внимания, рычат и убегают, если внимания слишком много, потому что боятся привыкнуть и снова лишиться всего. Я хотела им дать хоть немного, всё, что они позволят им дать. Шорин была больше остальных расположена ко мне. И даже она — вдумайся! — считает, что чего-то мне должна за любовь. Должна, Танд!       — Знаешь, я уже давно думал предложить тебе уехать. Чтобы мы друг друга не мучили.       — Я замучила тебя? — голосок её дрогнул, и Археллу показалось, будто Виан готова была расплакаться или сорваться на крик.       — Нет, совсем нет… — шёпот еле слышный, щедро напитанный искренним сожалением. Такого тона от отца никому и никогда прежде слышать не доводилось.       — Тогда что? Ты меня не мучаешь.       — Врёшь, — спокойно сказал он.       В тишине слышалось, как с улицы доносились оживлённые звуки города. От отдалённого гула только больше хотелось спать.       — Скажи мне, Танд, ты так сильно её ненавидел или так сильно любил, что не можешь простить мне её черт?       — Ненавидел.       Услышал, как Виан тихонько усмехнулась.       — Теперь ты врёшь. Все ответы не подходят, так ведь? Столько лет прошло, неужели тебя всё ещё мучает вина? Неужели за все прожитые вместе годы ни я, ни наш Артур не смогли помочь тебе излечиться? Хотя бы немного?..       — Уезжай, — строго сказал отец. — Тебя здесь больше ничего не держит.       — И вправду, — её рука чуть сильнее сжала плечо Архелла. — Ничего не держит.       — Прошу тебя, Виан, не задерживайся здесь.       — Я не задержусь, Танд. Не беспокойся.       Дверь захлопнулась, так что Архелл почувствовал, как всё тело мачехи вздрогнуло. Она шмыгнула носом, и тихий плач заполонил тесную маленькую комнатку. Не решался утешить её. Виан склонилась над ним и обняла так крепко, будто пыталась восполнить дерущую изнутри пустоту, так отчаянно, словно знала, что никогда Архелл не обнимет её в ответ. Так тепло могла обнимать только мать, но он зажмурился посильнее и остался лежать недвижимо, потому что никогда он не будет достоин хоть капли её любви.

14 день морвиана, 929 год от Восхождения Ниерина

      Эрдис больше всего на свете любила смотреться в зеркало. При одном только взгляде на собственные черты, в голове тут же возникали ослеплённые её красотой воздыхатели. Ей нравилась сама мысль о том, что кто-то считает её красивой, и она была полностью согласна с каждым, кто так думал.       Руки бережно ласкали локоны, пропитывая их маслом, чтобы кончики секлись меньше обычного. На краю туалетного столика стыла наваристая похлёбка, а рядом красовался свежий крупный цветок белой розы. Каждый день Грейз приносил ей цветы не то в попытке в очередной раз показать своё неравнодушие, не то из глубокого чувства стыда. Совсем не из-за того, что случилось в Долоревенте, не из-за бесконечного преследования, а из-за того, что он не стал её искать давным-давно. Из-за того, что думал, будто она затерялась в пустыне и погибла. Эрдис была практически уверена в этом.       Каждая минута, проведённая в снятой Грейзом комнате, заставляла слух быть на пределе: под окном шныряли гвардейцы, от любого их шороха и стука сапог сердце в страхе болезненно сжималось. Казалось, пошевелись Эрдис в такие моменты, они все тут же окажутся за её спиной и без колебаний перережут глотку. Знала, что и особое подразделение было где-то неподалёку: в гвардейских казармах, на улицах, в переулках. Повсюду. Стерегли её покой и вселяли в неё саму беспокойство. Бежать смысла не было — Эрдис ни на миг не сомневалась, что Ищейка выполнит свою часть договора и даст ей убежать, когда придёт срок.       Время близилось к ночи. Из казарм лениво выползали немногочисленные патрули с фонарями. Их свет бил в окно чересчур ярко, проникая в закоулки комнатки и не давая шанса спрятаться. Бледные лунные дорожки затерялись среди них, и Эрдис невольно поймала себя на мысли, что ночь она любит намного больше дня. Было в ночи что-то глубоко интимное, таинственное и волшебное. Шумный и ослепительно яркий день не мог сравниться с ней.       Еле слышный скрип двери выдал появление Грейза.       — Думала, ты объявишься утром, — она повернулась и выжидающе сощурилась, наконец видя его усталое лицо. — Объявишься, чтобы наконец дать мне уйти. Зачем ты пришёл?       — Не кусай руку, которая тебя кормит, — нараспев ответил он, пальцы постукивали по навершию меча. — У меня есть несколько вопросов.       Эрдис закатила глаза, с трудом сдерживая подступивший ядовитый комментарий. Отмахнувшись, ответила только:       — Ах, не сейчас. Я ещё не ужинала. Просто умираю с голоду!       — Спокойнее, не надо умирать, — засмеялся Грейз, по-хозяйски широко вышагивая по комнате. — Как я потом людям буду доказывать, что всегда выполняю договорённости?       Ведьма подвинула похлёбку к себе.       — Ха, хотела бы я увидеть их лица! «Вы знаете, я, капитан особого подразделения, договорился с ведьмой её не убивать», — нарочито напыщенным голосом пародировала она Грейза.       — «К сожалению, бедняжка скончалась от голода. Я тут ни при чём!» Ешь уже.       После первой же ложки Эрдис расстроенно пробормотала:       — Она остыла.       — Так, и… чего ты ждёшь от меня? Подогрей. У тебя руки огненные, не у меня.       — Вот так всегда с тобой, вечно всё веселье портишь!       Заключив между ладоней миску, Эрдис приступила к делу. Она старалась не выпускать пламя, чтобы оно ненароком не обратило это место в пепелище. Слабое голубое свечение исходило от её рук.       — А чего ты ждала?       — Что ты как-то… пошевелишься, что ли, чтобы мне угодить!       Грейз тут же молниеносно подскочил к ней, встал на одно колено и, встретившись взглядами, потянулся к миске.       — Давай я возьму эту миску, милая, — явно переигрывая сказал томно он. — Подожди лишь мгновение, мне нужно сыскать для тебя самую лучшую печь Враны, а самые лучшие доррисэльские повара будут ставить эту похлёбку разогреваться. Потерпи минутку, моя милая, милая…       — Невыносимый человек, ты просто разбиваешь мне сердце!       Прикосновение стало для неё неожиданностью. Грейз мягко дотронулся одними лишь пальцами до её щеки и развернул голову к себе. Быстро, напористо. Глаза встретились, и Эрдис удивилась, как красиво бившие с улицы гвардейские фонари и редкий лунный свет подсветили лучшие черты Грейза и скрыли те, что нравились ей меньше всего.       — Кто кому ещё разбивает сердце? — прошептал он.       Краем глаза заметила, как вторая его рука странно закопошилась на туалетном столике. Мгновение спустя ложка, полная вкуснейшей, уже горячей похлёбки, залетела Грейзу в рот. Он довольно улыбнулся и отстранился. Вся интимность момента испарилась, будто её никогда и не было.       — Эй! Так нечестно! Ты вор!       — Зато как же вкусно было этому вору!       Эрдис хмыкнула и отняла ложку, с игривым вызовом рассматривая покривившиеся усы Ищейки. «Всё же у него красивая улыбка, — подумала она. — Но иногда уж слишком жуткая». Всё оставшееся на ужин время они провели в умиротворении и тишине.       Опустела тарелка, свет гвардейских фонарей стал тусклее, а луна забрала в свою власть полутьму комнаты, окрашивая её в бледно-голубой цвет. Из окна виднелись каменные, покрытые мхом стены казарм. При одном только взгляде на них всплывал мучивший Эрдис вопрос, но тело не позволяло задать его. Вины за произошедшее ведьма не чувствовала: не она наложила на герцога Драгбиста проклятие, так что теперь каждый его ребёнок рождался чудовищем. Не было её вины в том, что уродливые твари лезли из девушек, которым не посчастливилось стать его жёнами. Эрдис вздрогнула от того, как живо воображение нарисовало ей очередную мерзкую картину. Сжала подол. Свет фонарей вновь забродил по стенам комнаты, взгляд следовал за ним, пока голубая краска луны не исчезла совсем.       — Как они? — спросила Эрдис, голос от поразившей её неловкости стал уж слишком тихим, пальцы неустанно теребили ткань платья.       — Лучше, чем было. Мы их отмыли, накормили, одели… Девочка улыбаться стала хотя бы, а брат её пока что не намерен: за сестру переживает, — Грейз усмехнулся, его улыбка была тёплой и грустной. — Им лучше, но прошло не так много времени.       — Когда вы вернёте их домой?       Грейз молчал. Думал долго, поджимал губы, трогал худые пальцы.       — А ты думаешь, они нужны кому-то дома? — наконец сказал он, от его тона кожа покрылась мурашками.       Ужаснее всего для Эрдис было осознавать, как быстро она согласилась с ним. Тайна их рождения стала для неё неожиданным откровением, и всё же чувствовалось в этих словах что-то неправильное. Надеялась, что везде и всегда детей ждут дома. Сталкиваться с обратным было тяжело.       — Я знаю, кто они такие, — тихо начала Эрдис. — Ты ведь об этом спросить хотел? Об их рождении.       Грейз кивнул и стал молча ждать, когда Эрдис закончит, хотя уже наверняка знал ответ. И она ценила это молчание.       — Это… от Лио, — слова застряли в горле, страх парализовал язык.       — Да.       — Ты знал?       — Нет. Предположил, когда ты их расколдовала. Говорить не умеют, ведут себя, как дети. Значит, заколдованы были в детстве или с рождения. Меньше двадцати лет, — он едко усмехнулся, качая головой. — Девятнадцать, если точнее.       — Меньше.       — Точно. Они не от первой его жены, не от второй, и даже не от третьей. Их детей я сам видел, — он задумался.       — Около шестнадцати, значит, — заключила Эрдис.       — Так много времени прошло… Девятнадцать лет. Боги, как же мы с тобой…       — Не говори, — раздражённо перебила она. — Только не про возраст.       Тишина любезно приглашала непрошенных гостей — старые воспоминания, о которых Эрдис предпочла бы забыть. Её взгляд скользнул по рукам Грейза, а затем остановился на его лице: он неловко сжимал губы, слегка хмурился и прятал глаза. Прошлое тоже было для него нежеланным.       — Они на него похожи, — наконец сказал Грейз. — Особенно глазами.       — У мальчишки его россыпь родинок на груди. Точь-в-точь.       — Ты всё ещё помнишь?       — Единственное, что я помню.       Закрыла лицо руками. Так устала, так замучилась бегать от собственной памяти. Каждое воспоминание — жестокая издёвка над всем, что когда-либо было дорого Эрдис. Всё могло бы быть иначе, если бы она не ушла.       — Мне жаль, что им пришлось это пережить. Я понимаю, почему ты так на нас взъелся. И на меня.       — Я на тебя не взъелся.       — Зачем преследуешь тогда? Зачем пытаешься меня убить?       — Я не пытаюсь. Хотел бы — давно бы убил.       — Зачем тогда я тебе?       Грейз улыбнулся. Всё же его память обращалась со своим хозяином не так жестоко, как память Эрдис, у него были хорошие воспоминания. Столь много, что щемило сердце от зависти.       — Таинственная герцогиня Драгбист. Призрачная дева. Звезда Пустынь.       — Что?       — Не помнишь? Мы тебя так звали. Весь Лелиэт тебя так звал, и никто не знал твоего имени. Только эти прозвища, — мечтательный взгляд его был в далёком прошлом. — В белых одеждах, будто призрак, с дивной улыбкой и мягкими чертами лица, приходившая в час нужды и бед и избавлявшая нас от них… Такой непривычно бледной для Лелиэта кожей и чёрными, по-настоящему чёрными волосами. Будто единственная звезда в самую тёмную и злую ночь. Настолько яркая, что разгоняла любую тьму.       — Не знала, что вы дали мне кличку, — усмехнулась Эрдис, всё пытаясь отогнать воспоминания.       — Не кличка, а имя. Символ того, кем ты была для города, — задумался, сжал крепко кулаки.       — Не желаю быть ничьим символом. И не хочу, чтобы на меня смотрели с открытыми ртами и выключенными мозгами. Я приходила в час нужды, как ты выразился, потому что так надо было. Потому что у меня не было выбора. Я думала о городе и о том, что с ним станет после меня. А не потому что мне сдался ваш символизм и ваши дифирамбы.       — Именно поэтому весь Лелиэт восхищался тобой, — засмеялся тихо Грейз.       — Перестань. Меня раздражает твоя лесть.       — Правда? А я не льщу. Я же не сказал, что тоже восхищался тобой. И вообще ты меня тоже раздражаешь.       — Я не сказала, что ты меня раздражаешь!       — Но ты так думаешь.       — Вот теперь ты меня действительно раздражаешь. Нет, даже не так, ты меня бесишь! Причём до глубины души!       — О, не переживай, ты меня тоже до глубины души бесишь, Эрдис.       — Пф! — она вскинула руки, почти сразу скрестив их на груди, и отвернулась. — И вообще, ты говоришь с герцогиней Лелиэта, будь повежливее и оставь фамильярность где-нибудь в казармах. Хам!       — О Ваше Вашество, прошу меня простить, Ваш смиренный слуга молит о пощаде.       — Вот, так-то лучше, — на мгновение появилась улыбка, но Эрдис, только заметив её, тут же сделала серьёзное лицо.       — Сказал бы я, если бы мне было не глубоко плевать на твой титул. Тем более потерянный.       — Теперь я понимаю Кларенса. Его тоже бесила твоя вот эта… — она помахала рукой, пытаясь изобразить слово. — Вот это вот всё в тебе! Ты хоть с кем-нибудь бываешь не фамильярным, хоть к кому-нибудь проявляешь уважение?       — Конечно, — хитро улыбнулся он. — Угадаешь человека?       — Её Величество?       — М-м, пожалуй, но нет. Девочка, которую ты обрекла…       — Хватит мне это припоминать, — перебила Эрдис. — Как же ты меня бесишь!       — Что именно тебя бесит? Что я говорю правду?       — Нет, что ты припоминаешь эту девчонку каждый раз, при каждом удобном и неудобном случае! Будто я ничего и никогда другого не делала!       — Я буду это припоминать до тех пор, пока ты не освободишь её.       — Это вообще не твоё дело! — Эрдис вскочила, рукава платья яростно колыхнулись, как морские волны во время шторма. — Как ты можешь судить об этом, если никогда не терял близких? Разве тебе понять эту неуёмную боль, это дерущее всё тело изнутри чувство? Эту несносную пустоту?       Схватилась за сердце, оно ныло и разрывалось от воспоминаний, но злость держала нахлынувшие слёзы на цепи. Никогда она не покажет ему этой унизительной слабости.       Грейз несколько секунд сидел молча, не поднимая глаз. Хотелось ударить его за то, что он ничего не понимает и смеет судить. Его голова медленно поднялась, прозвучал тихий голос:       — А почему ты думаешь, что я никого никогда не терял?       — Потому что это так.       — Да? — заулыбался Грейз. — Хорошо, пусть так. Значит ли это, — он подошёл так близко и тихо, что Эрдис не успела ничего понять, — что я никогда не любил тебя и никогда не думал, что ты затерялась в пустыне и умерла? Я смог бы завести семью и жить спокойно, если бы никогда никого не терял, как ты сказала. Может быть, у крошки Фластер был бы шанс стать моей женой, если бы я и правда никого не терял. Я бы даже, наверное, остался в Лелиэте, у меня не было бы конфликта с лордом Драгбистом, жизнь вообще была бы совершенно другой. Как приятно каждый день убеждаться в том, что никакая собака никогда не испытывала столько же боли, сколько ты сам. Никто и никогда не поймёт эту израненную несчастную душу, которая застряла в своих бедах и своём прошлом. Как же приятно изо дня в день жалеть себя, правда?       От обиды бешено заколотилось сердце.       — Ты точно такой же, — зарычала она.       — Я этого не отрицаю, — тёплая улыбка показалась на его губах, но Эрдис, раскалённая добела злостью, хотелось лишь высказать Ищейке в лицо всё, что было на уме, значение его слов были совершенно стёрты.       — Ты смеешь говорить мне такое, а сам всё никак не можешь забыть Лелиэт! Но ведь так нравится жаловаться на свою Судьбу, это же так приятно! Как же так? Как можно?! Ведь если бы я, умнейший из живущих, забыл жену лелиэтского лендлорда, то у крошки Фластер был бы шанс выйти за меня замуж, а я этого никогда не хотел! Она же была всего лишь для…       — Нет, не смей, — строгий голос отрезвил заполненный яростью разум. — Я твои нападки переживу, не в первый раз. Её оскорблять не позволю.       Замолчала. Наговорила лишнего, а теперь стыд сжимал грудь, запирая сердце в болезненную клетку. Подошла к кровати, бросила туфли рядом и села у изголовья, вытягивая уставшие ноги.       — Я и не думала её оскорблять, — тихо сказала она, молчание нервировало, накаляло атмосферу, и вдруг Эрдис спросила: — Какой она была?       Грейз задумчиво мял пальцы, всматривался в изгибы ладоней, но взгляд его был в далёком прошлом.       — Умной, хитрой, артистичной… Смущалась, краснела, стоило мне только посмотреть на неё. И не глаза у неё были, а как бы две тоски, и обе искрились при виде меня. Она была хорошей, — грустно улыбнулся он. — Хотела как бы утопить себя во мне и… Так странно это осознавать: я был для неё создан, а она для меня — нет. У неё никогда не было шанса. Как-то это неправильно. А по-другому и не могло быть.       Эрдис никак не отреагировала на сказанное, хотя в голове роились мысли, похожие друг на друга, как две капли воды. Она сдерживала их, сажала на цепь и старалась не подпускать близко. Но игнорировать не могла.       — У нас с тобой тоже так, — засмеялся Грейз, озвучивая всё то, что должно было остаться непроизнесённым. — Ты для меня всё. Вся жизнь — в тебе, в преследовании, в каком-то… не знаю, в каком-то унизительном служении. Ты для меня создана. А я для тебя — нет.       Глубокий выдох, после которого Ищейка раздражённо, даже обречённо цыкнул и сказал:       — Поганое чувство. Жаль, что ей пришлось испытать подобное, но я рад, что ушёл не слишком поздно. Может быть, и сейчас бы ушёл, — его глаза прищурились, не то бросая вызов, не то вглядываясь в самые незначительные черты лица ведьмы. — Я ведь знаю, как ты ко мне относишься. Да только обстоятельства не позволяют уйти самому: опять что-нибудь выкинешь, какую-нибудь очередную причуду, очередной оживший труп.       Злился. Сжимал кулаки так сильно, что они белели. Стискивал челюсть. Но Эрдис было совсем не страшно находиться рядом с ним, ей было жаль его. Ничего больше она не чувствовала.       — Никто не сможет тебя поймать, кроме меня, — продолжал он. — А смысл от этого? Я тебя ловлю и отпускаю, ловлю и снова отпускаю. Как в кошмаре. Отпустить не могу и рядом находиться — пытка.       Эрдис старалась не поднимать глаз. Не чувствовала вины в том, что он решил её любить, несмотря на то что она его любить не будет. В том, что он всё никак не мог оставить её в покое, всё никак не унимался, не отставал. В том, что он решил стать ей тенью. Эта невозможность повлиять на ситуацию злила: всё зависело от него, а Эрдис была словно в плену. Поганое чувство для обоих, не только для него. Из этой тюрьмы она видела всего два выхода: ждать решения Грейза или возглавить созданный им невольничий рынок. Быть не запертым в клетку товаром, а хозяйкой положения. Больше всего на свете хотелось не попадать вовсе в такую ситуацию.       Скрестила руки на груди, пряча волнение от принятого решения. Раздражённый голос Эрдис нарушил тишину:       — Ты просто вошь, вот и всё тут.       Брови его слегка приподнялись в удивлении, глаза заискрились интересом и возмущением. Подсел ближе, кровать заскрипела.       — Это ещё почему?       — Потому что прицепился ко мне, как паразит, и не отстанешь, пока не высосешь все соки.       — Ха, пускай так. Ты тогда… — увидела, как какое-то гадкое слово поселилось у него на языке, но злость сменилась многолетней тоской. — Ты безумно привлекательная женщина.       — Что? Я думала, ты хотел меня оскорбить.       — Тебе показалось.       — Значит, считаешь меня красивой? — улыбнулась Эрдис.       — Я сказал, что ты привлекательная, то есть не только красивая.       — Что ты такого привлекательного нашёл, м? Стервозность?       — В том числе. Ещё я не раз нахваливал твой ум, твою… изворотливость. Ты очаровательна, — тихий голос ласкал слух, Грейз был так близко, что самой хотелось подаваться ему навстречу.       — Думаешь, это правильно — так открыто признавать достоинства ведьмы и восхищаться ими?       Загудела голова, разум окутало взявшееся из ниоткуда спокойствие. Ей нравилось его внимание, нравилось, как голос его иногда становился таким ласковым, что сердце, подобно освободившимся птицам, начинало щебетать. Нравилось, что он проявлял симпатию к ней. И оттого так неприятно было наблюдать за тем, как он мучился. Взгляд Грейза зачарованно блуждал по её губам. Она знала, что он смотрел на них. Сглотнул, прикрывая глаза. Не хотела терять его взгляд, хотела, чтобы он продолжал наслаждаться ею. Ничего не нравилось сильнее, чем убеждаться в собственной красоте.       — Знаешь, когда Зелин давал мне должность, он сказал, что я всё сделаю правильно. Но пока… — усмехнулся горько Грейз. — Пока я, кажется, абсолютно всё делаю неправильно. Ненавижу тебя за это чувство. И себя — тоже.       Провела пальцем по его подбородку, приподняла, встречаясь с ним взглядами. Губы, не подчиняясь хозяйке, расплылись в самодовольной улыбке.       — За какое же? — с придыханием произнесла она, так что Грейз даже на короткий миг замер.       — Мне правда нужно повторять дважды? — сдержал он смех, и Эрдис заметила, как появились его заискивающая ухмылка и хитрый взгляд; теперь она попалась в ловушку.       Приблизился и провёл пальцем по её щеке так нежно, что мурашки побежали по телу. Смотрел исподлобья, приглашая в свою игру. Но это была не его игра, не он её затеял. Совсем не желала отдавать ему главенство. Легонько оттолкнула его, Грейз был так удивлён, что даже позволил ей усесться на себя. Заключила его лицо между ладоней и почти соприкоснулась с ним губами. Так близко, что он сам невольно тянулся к ней, и тем не менее Эрдис не позволяла им встретиться.       — А то ты не знаешь, что для хороших отношений нужно говорить такие простые вещи. У тебя язык отсохнет, скажи-ка?       Не успела и глазом моргнуть, как он освободился из хватки и уже держал саму Эрдис в тисках: одной рукой притягивал её шею ближе к себе, а второй крепко обхватывал талию. Нос его исследовал шею от ключиц вверх, к мочке уха, чувствовала каждое, даже самое незаметное, изменение его дыхания. Приоткрыл губы, выпуская жаркий порыв, и вновь, с невиданной до этого страстью, прошёлся по её шее. Слышала каждое слово, но они плохо укладывались в голове:       — А мы с тобой в отношениях исключительно деловых.       От надвигающегося проигрыша сводило мышцы. Даже помыслить было страшно, что она осталась бы не у дел в собственной игре. Решительно и нежно отстранилась, победоносно улыбнулась и впилась в его губы. Он всё сильнее прижимал её к себе, но Эрдис всем телом ощущала, как в этой игре победителем Грейз быть отказался добровольно. Его движения стали не такими напористыми и всё же в них ощущалась та же страсть, что и до этого. Но главенство надо закреплять. Прервала поцелуй, отдалилась и увидела, как Грейз продолжил тянуться к ней.       — Так что за чувство, м?       — Люблю тебя.       Улыбнулась и наконец позволила себя поймать. Он осторожно, боясь прекращения поцелуя, уложил её на спину. Вдруг Эрдис положила пальцы ему на губы и сказала:       — Лишь на одну ночь.       Брови его в удивлении поднялись. Кожей почувствовала, как он улыбнулся — наверняка хитро, будто знал всё наперёд, как он всегда улыбался. Убрал пальцы с губ и прошептал:       — Я запомню.       Сжимал ладонь так сильно, что хотелось, чтобы он также вёл себя со всем остальным её телом, и разжимал, даря нежеланную свободу. В этом контрасте было что-то, что доводило до безумия, дразнило и без того замутнённые мысли. И Эрдис решила отдаться порыву, зная, что Ищейка поступит точно так же.       Ночью Валафару не спалось. Единственный глаз его был закрыт, руки — крепко-накрепко сомкнуты в замок, но молитва всё никак не приходила к нему в столь трудный час. Он открыл веко, от усталого дыхания колыхнулось пламя свечи. На мгновение показалось, что в огне затанцевал образ Элитель, память же охотно подсунула нужное воспоминание.       Вскинул подбородок, сверху вниз глядя на свечу. Не жалкий себялюбец, но достойное самих богов создание отражалось в начищенном серебре. Длань самой Элитель. Валафар нахмурился: не просто её правая рука, но воплощение божественной сути. Ведь за этим она явилась к нему в час смерти и послала спасение, за тем, чтобы он поверил в то, что достоин. Зажал меж пальцев слабый огонёк, тот потух, оставляя после себя длинный и тонкий белёсый след. Жёлтый глаз внимательно следил, как дым поднимается ввысь, исчезая на полпути к куполу. Валафар знал, что был достойнейшим из достойных.       Просьба Элитель была скорее приказом. Её высокомерный тон, её громогласный голос, даже манера речи — всё говорило о безграничной власти. Но Валафар даже перед ликом смерти распознал знакомую эмоцию: страх был присущ и людям, и богам. Она не показывала этого, но сильнее всего боялась грядущего. Боялась, что новое божество столкнёт её, Лилитуль и Гарданбиэля с престола и будет править миром в одиночку. И лишь он, Валафар Рамиэль, был достоин того, чтобы не дать этому случиться.       Улыбка медленно расползлась по его лицу. Даже новый бог — Vard Meré, как Элитель назвала его, — не мог ничего сделать с Судьбой. Валафар встал с колен, свет луны делал его тень чудовищно длинной и кривой. Его тело ещё болело, но он прежде не чувствовал себя таким решительным и полным сил.       Поднялся по идеально чистым, ровным ступеням к постаменту, откуда сёстры Церкви читали свои проповеди. Пальцы исследовали искусную резьбу окрашенной в белый древесины, и всё же внимание привлекали слегка подрагивавшие от ночного ветерка вуали. Сделал несколько шагов вглубь храма, полупрозрачные ткани скользнули по его лицу и плечам и лишь затем явили взору алтарь. Совсем не та апсида, какой он её запомнил, не усыпанная железными остриями грубых разбойничьих топоров, не трещащая от хохота и песнопений, не залитая вином и мёдом. Не развращённая. Тихая, спокойная, благодарная богам — такая, какой её задумывал Вельвет.       Валафар не без ностальгической ухмылки проводил ладонью по каменному алтарю, позади которого раньше стоял длинный дубовый стол. За ним отчётливо видел всех — двенадцать разбойников каждый вечер собирались в этом месте, восхваляя богов и делясь надеждами на будущее. Двенадцать разбойников и Дораг Бастард, всегда сидевший посередине. Улыбка дрогнула, Валафар одёрнул руку. Даже когда Дораг умер, их всё равно по-прежнему было тринадцать: место главаря занял приючённый им мальчишка — принц Рондер Флаэрникс.       Никогда прежде Валафар не понимал этой жажды Вельвета освободить апсиду от вечного празднества, отгородить её от остальной части храма. Сделать её запретной зоной казалось Валафару кощунственным и даже предательским. Лишь сейчас он понял, что Вельвет, возведший этот храм камень за камнем, хотел донести до глупых, несведущих бандитов, из-за вина ослепших до красоты и оглохших до просьб богов. Тишина. Умиротворение. Тайна. Лишь здесь в самом деле можно было прочувствовать божественное присутствие.       О том, что Вельвет сдаст их Легиону принца Толдрифа, Валафар узнал случайно. Он был в ярости, но Кворон убедил его не спешить с выводами: в их власти было сделать всё, чтобы предательства не случилось. Сделать всё, чтобы семье Вельвета никогда не дали нового имени — Мор.       Из окон бил яркий лунный свет, витраж превращал его в разноцветные узоры: папоротники, цветы и серые колонны старых, разрушенных храмов. Улыбнулся. Кворон сказал, что лучшего украшения им не найти, а Вельвет согласился. Теперь и Валафар был согласен с ними в полной мере, особенно после того, как оказался так близко к смерти.       Помнил всё о той ночи: разъярённое и замученное лицо Архелла, визги Анны и полуночную прохладу. Разбитый стеклянный витраж впился в тело, но сильнее всего болел левый глаз, правый же залила кровь. Среди пятнистых яблоневых веток сидели воробьи, наблюдали за происходящим, беззвучно, безучастно. Забор напоминал наскоро сколоченные из трухлявых досок кресты. Сухая трава колола затылок, нос улавливал приятный аромат вперемешку с металлическим запахом собственной крови. Промелькнула мысль: «Оказывается, тут мята растёт». Тогда к нему и пришла Элитель.       Судьба благоволила Валафару, ведь ни к кому и никогда не нисходили боги, моля о помощи. И он хотел помочь. Хотел доказать, чего стоит. Пальцы исследовали искусный узор алтаря, а память заботливо показывала воспоминания. «Мы с тобою изменим этот мир, — говорил Кворон. — Id ale erzel vokur, lin ih zolar. Мы есть явление конца, мой друг. В наших силах спасти Вельвета. Спасти всех нас». Его глаза серебрились при мягком свете луны, взгляд внимательный и осторожный лениво ползал по лицу Валафара. «Мне понадобится твоя помощь, lin ih zolar. Здесь, дома, и там, в других временах».       Валафар мотнул головой. Ненастоящее воспоминание, ложное: когда Кворон предложил изменить Судьбу, его глаза уже не могли видеть. И всё же каждый раз Валафар представлял две серебряных луны, прячущихся под веками и чёрными ресницами.       Здесь, дома.       Еле слышный всхлип сбил его мысли. Начал озираться, ища источник звука. Пара шагов, присел на корточки, держась рукой за резной алтарный камень, и сказал:       — Давно ты здесь?       Анна испуганно подняла взгляд, будто уличённая в преступлении, и помотала головой. Мокрые глаза блестели в лунном свете.       — Я… — послышался его неловкий шёпот, Валафар почесал затылок и сел рядом, упираясь спиной в алтарь. — Я тебе соболезную.       — Не надо, — она быстро вытерла слёзы.       Мяла краешек подола, пальцы скатывали его в свёрток и отпускали. Так повторялось много раз. Прикусывала губу, лишь иногда надавливая сильнее. Оставался белый след.       — Мне жаль, что я редко бывала с ним рядом, — лицо покривилось, и Анна спрятала его между коленей. — Это моя вина.       — Нет. Так бывает, сестра Анна, в этом нет твоей вины.       — Ты ничего не знаешь, — зашипела она, одаривая Валафара гневным взглядом.       Тишина была уместнее слов. Он и правда не знал, каково это — терять родную кровь. Ни братьев, ни сестёр Валафар никогда не имел, родители же были в безопасности на службе у Диавендии. Единственное, что могло бы их убить, — это очередная война. Поджал губы. «Нет, — подумал он, — мы успеем до Золотого Похода. Мы остановим её раньше. Никаких бессмысленных смертей из-за клочка земли, никаких колдунов и ведьм, убивающих друг друга по указке жадных до золота королей, никакой Диавендии больше не будет».       Нужно было лишь вернуться домой.       — Сестра Анна, — начал Валафар, и она тут же откликнулась, поднимая усталый взгляд. — У меня есть просьба.       Молчание затягивалось, и среди ночных звуков отчётливо слышалось прерывистое дыхание двух людей, спрятанных ото всех в апсиде. Там, где находиться им было не положено.       — Приведи Лоцена сюда, — наконец закончил он и постучал по висевшему на поясе кинжалу. — Отдам должок.       Видел, как она напряглась, даже слегка нахмурилась. Взгляд недоверчивый и грозный.       — Я хочу с ним поговорить, но гвардейцы… мешают. Hara lin ih kunatan zulim, сестра Анна. Я ничего и никогда больше не попрошу у тебя.       — Ты его убьёшь, — сказала она без тени сомнения, так быстро, что Валафар и сам поверил её словам.       — Нет. Не трону его, даю слово. Сделай это для меня, и, клянусь, я вернусь в своё время.       Еле слышные слова выскользнули так легко, что ненароком приласкали ухо. От неё пахло землёй, пахло персиками и церковными свечами. Знакомый запах — так пахло от Вельвета.       Коснулся её мягких рук и прижал к груди. Она удивилась, но не отпрянула.       — Позволь мне вернуться домой, прошу тебя, Анна.       Строгие дуги бровей дрогнули. Несколько секунд молчала, всё пытаясь спрятать взгляд. Валафар не хотел торопить Анну, пальцы поглаживали костяшки её рук.       — Хорошо, — наконец дала она ответ. — Схожу сейчас. Не хочу тебя… задерживать.       — Спасибо. Мы поговорим, а потом всё станет на свои места.       — Станет ли? — понуро усмехнулась она. — Я приведу его, но если Лоцен уже спит, будить его не стану.       Валафар тут же заулыбался и поцеловал её руку. Совсем скоро он снова будет дома, исправлять свою собственную жизнь.       — Тебе воздастся, сестра Анна. Боги будут милосердны.       Вырвалась и встала. Валафар удивлённо посмотрел на неё, фигура, высокая и худая, чернела от бившего в спину лунного света, а глаза сверкали неприятным огоньком.       — Богам нет никакого дела до нас. А милосердия в них нет вовсе.       — Ты не права. Они нас ценят и любят, мы — их бесценный…       — Думаешь? — перебила она. — Я тоже так думала, Валафар. Думала так, когда умерла Эльдмера, когда читала про Эпоху Крови. Даже когда умерла моя собственная мать, я всё равно упорно считала, что это… происки Судьбы, что это расплата, урок, повод стать лучше. Что боги правда любят нас и не оставят в трудный час.       Губы её задрожали, Анна отвернулась, сдерживая слёзы, и крепко сжала кулаки.       — Я так больше не могу. Мой брат умер, Валафар. Ему было девять! — щёки стали мокрыми от появившихся длинных ручейков. — Какой грех стоил так дорого? Какой грех стоил жизни ребёнка, Валафар?!       По коже бежали мурашки. Не по себе. Жутко было даже допустить такую мысль, но на задворках сознания, он соглашался с ней.       — Мы все в этом погрязли. Мы их боготворим, а за что? Что они сделали? Люди умирают, грешат и ведут себя, как… как скот! Будто единственная, кто и вправду имеет власть над нами, это Судьба. И у неё очень злые шутки.       — Богам есть до нас дело. Я видел Элитель, — сказал Валафар тихо, будто боясь потревожить покой храма. — Перед смертью она явилась ко мне и сказала, что пошлёт мне спасение. И она сдержала своё слово!       Анна повернула голову. Медленно. С жуткой спокойной улыбкой на лице.       — Зачем, Валафар? — прошептала она, поднятые уголки губ дрожали и то и дело норовили опуститься. — Зачем ей спасать тебя? Чем ты лучше моего брата? Чем ты, убийца и вор, лучше моего девятилетнего брата?! Почему он не заслужил быть спасённым, скажи мне?..       Ответ появился тут же, но так и остался непроизнесённым. Лишь потому, что боги боялись за свою власть, лишь потому что боялись нового божества, они снизошли до Валафара. Явились к нему в час смерти не потому, что он был достоин. Не потому, что был равен им.       Поджал губы. Теперь его в самом деле ничего не держало здесь, и он мог с чистой совестью вернуться домой. И всё же Валафар в последний раз хотел бросить вызов Судьбе.       — Ты права, я ничем не заслужил этого. Я… игрушка и не более. Потому и жив, — ответил он, Анна тут же отвернулась, пряча слёзы за изящными руками. — Ты недолюбленное божье дитя. Забытое, оставленное без внимания. Как и все мы. Вера в богов держит нас в золотой клети, давая призрачную надежду однажды быть полюбленными. А ты, пленённая, пожелала быть свободной, — Валафар горько усмехнулся, горло сжимала зависть. — За это я тебя уважаю.       — Да, — твёрдо сказала Анна. — Боги нас оставили, значит и я оставлю их. Свой путь я выберу сама, и даже Судьба не остановит меня.       — Отважные слова. Желаю удачи.       Анна вытерла глаза и щёки и выпрямилась. Каблуки мерно стучали по массивным храмовым плитам, их эхо призраком растворялось под сводом апсиды. Остановилась у вуали.       — Валафар, — позвала она несколько секунд спустя, уголок губ Валафара чуть поднялся, когда лунный свет вновь явил ему лицо Анны.       — Да?       — Будь осторожен: Вельвет приведёт за собой принца Толдрифа и его Легион. Они никого не пощадят.       — Я знаю, что Судьба уготовила нам смерть. Кворон давно это увидел, и мы сделаем всё, чтобы этого не произошло. Вельвет не станет предателем, даю тебе слово.       Анна подняла взгляд, надежда на лучшее будущее всё ещё теплилась в нём, пускай весь он погряз в сомнениях. Слабая улыбка согрела Валафару сердце.       — Верю.       Слова растворились в воздухе, и Анна исчезла за вуалями. Оставшись наедине, Валафар совсем не чувствовал себя одиноким. Ощущение чужого присутствия не покидало его: Кворон всегда был рядом. Не показывал себя и всё же не отпускал Валафара ни на мгновение после случая с Археллом.       — Отдохни, пока есть время. Ничего не случится, иди.       Густая темнота не пошевелилась. Обернулся, пытаясь в чёрных углах, там, куда не могла дотянуться луна, отыскать знакомые глаза. Дух Кворона искусно прятался, но Валафар всё ещё чувствовал отголоски собственной силы, по доброй воле отданной другому сосуду.       — Иди, друг мой, поспи. Я отдал свою силу не для того, чтобы ты стал мне сиделкой.       Тени неуверенно колыхнулись, собрались в небольшой клубок, а затем ударились об пол, расползаясь чёрным туманом. Чувство вины вряд ли скоро покинет Кворона, но Валафар был рад, что друг мог хотя бы ненадолго забыть о случившемся.       Время тянулось в ожидании, густым мёдом капали секунды, голова то и дело падала на грудь, тяжёлая от сонного дурмана. Валафар ходил по храму от одного молельного стола к другому, змеёй огибал исповедальни, подходил к каждому окну, будто виды отличались. Делал всё, лишь бы не задремать.       Не знал, как давно ушла Анна, но складывалось ощущение, что прошла уже целая вечность. Наконец заскрипели храмовые врата. Сердце больно закололо, когда показалось знакомое лицо. Тёмные волосы и потухший взгляд, рубашка вымазана в старой краске. Следом за ним в Церковь вошла и Анна.       Валафар сглотнул. Грудь сжимали уже привычные чувства: ненависть и стыд. Головой указал в сторону исповедальни и сказал:       — Идём.       Лоцен без всякого страха последовал за ним. Сел напротив, там, где обычно слушали исповедь сёстры Церкви, Валафар же с трудом устроился на неудобном месте грешника.       — Ты хотел меня видеть, — начал Лоцен. — Мы были знакомы?       На губах Валафара невольно расползлась зловещая улыбка. Забавный вопрос после всего, что случилось.       — Меня зовут Валафар. Я твой убийца, Лоцен. Я носил твоё лицо и жил твоей жизнью.       Густые брови его поднялись, но ничего больше не выдало в нём удивления.       — Вот как, — сухо сказал он. — А здесь ты зачем?       — Здесь? Где это — здесь? — засмеялся Валафар. — В Церкви? Потому что попытайся я выйти, меня тут же схватят или убьют гвардейцы. В исповедальне? Потому что всё сказанное в исповедальне в ней же и остаётся.       — Глупое правило. Ничего не мешает мне выйти и доложить всё гвардейцам.       — Верно, — нахмурился Валафар. — Но я понадеюсь на твоё благоразумие.       — Так чего ты хочешь от меня?       Валафар опустил взгляд, руки сами собой, без его ведома, начали мять пальцы. Воспоминания о том, как мёртвый Лоцен живым появился на площади, ещё теплились ярким огнём.       — Почему ты жив? Я добил тебя. Я точно добил тебя.       Лоцен тяжело вздохнул и сказал:       — Должно быть, это была случайность. Шорин упоминала какое-то лекарство, из-за которого я… проснулся.       — Лекарство, — усмехнулся Валафар, откидываясь на жёсткой деревянной лавке, голова с тупым звуком стукнулась о стенку исповедальни. — Можно подумать, от смерти есть какое-то лекарство.       — Есть, как видишь.       — Goit risel.       Стоило прозвучать ругательству, Лоцен сразу нахмурился, будто вспомнив что-то. Валафар наклонился, едва касаясь маской решётчатой перегородки. В полутьме различал на знакомом, почти родном лице смятение.       — Ты так спокоен. Почему не боишься? Должен ведь помнить, как я пришёл к тебе ночью, как я…       — Нет, — тихо проговорил Лоцен, — я не помню. Извини.       Валафар усмехнулся, от абсурдности ситуации просыпалась злость.       — Извини… Он извиняется. Какой благородный. Свинья, даже умереть не мог нормально.       — Я не специально, — сухо ответил он, пожимая плечами. — Почему ты злишься?       — Потому что из-за тебя умрут люди. Много людей, огромное количество. А всё потому, что ты умудрился восстать из мёртвых.       Тишина давила на сердце, и без того уставшее за множество бессонных ночей.       — Боишься ведь… Должен бояться. Каково это — встретиться с собственной смертью, а?       — Я не боюсь.       — Думаешь, у меня духу не хватит снова убить тебя?       — Если и хватит, то не здесь. Не при ней.       Сознание с жестоким наслаждением подсунуло яркую картинку, как Анна вновь оплакивает Лоцена. Как она на коленях хрипит перед его телом, прося очнуться, а голос её застывает в тяжёлом воздухе, так и не долетев до купола.       — Почему именно меня ты убил? — спросил тихо Лоцен.       — Захотел, — зло рассмеялся Валафар, но тут же поник. — У меня не было выбора. Либо ты, либо весь материк сгорит дотла. И я выбрал твою смерть.       — Это я бы их?..       — Нет. Если бы ты приложил к этому руку, твоя смерть доставила бы мне больше удовольствия. А сейчас бы ничего не сдержало меня от того, чтобы убить ещё раз.       — Но ты пытался. Тогда, на площади.       — Да. Тебе повезло, что прибежали гвардейцы.       — Ты с такой готовностью мне всё рассказываешь…       — Хочу облегчить душу перед тем, как вернусь домой. Ничего уже не изменить всё равно.       В памяти всплывала Судьба, показанная Квороном. Зверь рвал людей без разбору, обрушивая ярость на каждого. Человек в звериной шкуре, воплощение смерти, должен был перегрызть глотку Vard Meré. И Лоцен помешал, смягчив жестокое сердце. Валафар нахмурился, обдумывая идею.       — Быть может, мы с тобой ещё можем что-то сделать. Быть может… — надежда ярким огнём загорелась в нём. — Послушай, ты хочешь, чтобы наша с тобой родина, lin id Dorrisel, не была обращена в пепел, чтобы каждый человек смог жить и никогда не столкнуться с Vard Meré?       — С чем?..       Глупый Лоцен не знал ничего. Не знал, как рисовать, как правильно выбирать женщин, как разговаривать на искажённом эльфийском. Валафар скривил губы, закатил глаза и понадеялся, что этого не было видно через ширму.       — С Ужасом Богов, Лоцен. Новое божество явится совсем скоро и сожжёт дотла нашу землю, сожрёт души каждого, кто попадётся ему на пути, снедаемый огромной, таившейся в нём столько лет злобой. Ты не веришь мне, я понимаю. Спроси потом у сестры Анны, она знает почти всё, что надо. А теперь слушай внимательно: когда к тебе придёт человек, зовущий себя Смертью, и захочет забрать по праву чужую жизнь, не вздумай отговаривать его. Пусть он будет зверем, пусть он несёт смерть, пусть забирает всё, до чего дотянутся его руки, чтобы мы не потеряли нашу с тобой родину. Чтобы мы с тобой не потеряли абсолютно всё.       Лоцен кивнул.       — Ты забрал мою жизнь ради этой цели. Раз уж я жив, то сделаю всё, чтобы отплатить этому миру.       Спокойствие Лоцена раздражало, каждое слово он принимал на веру так охотно, что его легко было обмануть. Хотелось подсунуть ему какую-нибудь грязную ложь, чтобы потом посмеяться.       — Могу спросить?       — Спроси.       — Никто не заметил, что со мной что-то случилось, — проговорил Лоцен. — Твоих рук дело?       — Моих. Я же сказал, что носил твоё лицо. Я был тобой те несколько дней, пока… пока Судьба не решила поиздеваться надо мной.       — Вот как. А каким я был?       Валафар таким вопросом был застигнут врасплох. Медленно моргнул.       — Не понял.       — Ну, ты же изображал меня. Вжился в роль так хорошо, что никто не заметил подмены. Вот я и спрашиваю: каким я был? Что любил, какой характер…       — А ты… не помнишь?       — Нет.       — Varlem, — еле слышно произнёс Валафар, а затем уже громче добавил: — Извини.       — Varlem, — эхом отозвался Лоцен. — Такое… знакомое слово.       — Помнишь, значит, — улыбнулся Валафар, чувствуя разлившееся в груди облегчение. — Я не раз извинялся перед тобой: пока следил, пока убивал, пока тащил твоё тело к каналам. И ещё немного — пока жил в твоей шкуре. «Varlem» переводится как «извини».       — Нет, ты не так понял. Я не помню, но часто возникает такое чувство… как будто я что-то уже видел или слышал. И ни одного воспоминания. Странно это.       — Значит, есть шанс, что однажды ты вспомнишь, — Валафар не заметил, как губы расплылись в мягкой улыбке, а сердце наполнилось слабой надеждой. — Пойдём.       Лоцен покинул исповедальню без лишних вопросов. Его доверчивость соблазняла сделать какую-нибудь пакость, сдерживаться становилось всё труднее, но Валафар упорно продолжал сопротивляться. Каждый раз при виде Лоцена, при виде его грязных, пропахших краской и вином одежд, при виде его фигуры и особенно лица в груди трепалось одно и то же чувство — чувство незримого родства.       — Ты… всегда был как бы сам по себе, — начал Валафар, его тихий голос усиливался, теряясь под куполом храма. — Даже сестра не могла скрасить твоего одиночества. Ты не хотел, чтобы она скрашивала его. Потому жил в трактире, а не дома. Везде чужой и… — сглотнул, пытаясь избавиться от застрявшего в горле кома, — потерянный. Лишь среди картин, среди воспоминаний о матери, ты чувствовал себя на своём месте. Varlem, Лоцен, я… не хотел лишить тебя их.       Молчание затягивалось, и Валафару становилось всё больше не по себе с каждой секундой. Наконец Лоцен повернулся и спросил:       — Как сказать на твоём языке «Я прощаю тебя»?       Затаил дыхание, боясь спугнуть момент. То, на что он не смел надеяться, то, что вместе с тем вызывало в нём столько презрения и ненависти, было так близко. Практически у него в руках.       — «Ih varlem zi».       — Тогда ih varlem zi, Валафар. Быть может, правда получится однажды вернуть их.       Слабая улыбка стала безмолвным ответом.       Как только луна скрылась за облаками, в храме стало особенно темно, лишь щель под храмовыми вратами сияла рыжим огнём. Проскочила заманчивая мысль: что если все бы в один миг потеряли память? Никакой вражды, никаких моментов счастья, ничего бы не осталось. Стало бы легче жить, Валафару оставалось лишь гадать.       Достал из ножен на поясе кинжал, жёлтые топазы заблестели во вновь появившемся лунном свете. Противная кошачья морда зашипела бы, умей она издать звук.       — Он твой, — протянул Валафар кинжал рукоятью к Лоцену. — Я у тебя его, кхм, одолжил. И ещё… забыл у тебя в комнате меч, можешь забрать.       — Мой?.. — удивился Лоцен, забирая кинжал.       — Подарок Шорин.       Валафар не мог не заметить, как естественно оружие легло в руку Лоцена. Воспоминания покинули его, но тело помнило всё. Лезвие было продолжением его самого, Лоцен замахнулся, засвистел металл, рассекая воздух и блестя, как яркая комета. Глаза горели от восторга.       — Ты всегда был шустрым, — сказал Валафар, скрещивая руки на груди, — ловким и внимательным в бою. И я надеюсь, что это осталось с тобой.       Лоцен пожал плечами.       — Признаюсь, ты даже мог бы победить меня. И в ту ночь почти смог убежать.       — Почти, — заметил Лоцен. — Ты был быстрее?       — Нет, — кисло улыбнулся Валафар. — Я был нечестнее.       Воспоминания о ночи убийства пробуждали в нём волну сожаления. Он давил в себе это чувство, как надоедливое насекомое. Ему не повезло, что оно было ужасно живучим.       Взгляд внимательно изучал Лоцена. Он был похож на любопытного ребёнка, каждая деталь этого мира была интересна ему. Заострял внимание на предметах, всматривался даже в одинаковые, и Валафар испытывал к нему какую-то внутреннюю близость, зная, что и Лоцен видел, как непохожи одинаковые предметы. Как непохожи их цвета и тот свет, что падал на них. То, как тень робко покусывала их или съедала целиком.       Валафар поднял голову, рассматривая фреску, и Лоцен повторил. Сотни лет истории прятались в изящных линиях, старая краска рассказывала об историях былых веков.       — Ты бесталанный. Это я ненавижу в тебе больше всего, — прозвучал тихий голос Валафара.       — Я видел свои картины. Они и правда… Что-то с ними не то. Не понимаю, что именно.       — В них жизни нет. У тебя хорошая техника. Ты прекрасно чувствуешь цвет, свет видишь, у тебя талантливые руки, Лоцен. А вот голова совершенно бесталанная. Ни у одной картины нет идеи, нет какой-то… глубины. Они пустые. Абсолютно свинское поведение для художника. Так и кто ты? Художник или пьяная свинья, дотянувшаяся своими копытцами до красок? Я вот думаю, что всё-таки второе.       В возникшей тишине слышалось, как шуршит юбка Анны. Она занималась делами, готовила молельные столы и чистила от воска подсвечники. Морозный ветер гулял по храму.       — Это самое честное описание меня за последние несколько дней, — наконец сказал Лоцен, и Валафар вопросительно посмотрел на него. — Я спрашивал у людей разное, пытался понять, кто я есть. Или кем был. Несли какую-то чушь, подлизывались, водили за нос. А ведь так просто сказать эти несчастные пять слов: «Ты был бесталанной пьяной свиньёй».       — Ты ужасно много пил, — протянул Валафар. — Я устал пить, изображая тебя.       Ещё долго они смотрели на фреску. Столько лет ушло на то, чтобы перенести задумку на купол. Вельвет всё время твердил, что эта работа бессмысленна, что рисунок только испортит храм. Когда же Валафар закончил, Вельвет был сильнее остальных восхищён ею.       — И что теперь? Кем мне быть теперь? — Лоцен шумно выдохнул и закрыл лицо руками, вопрос его должен был прозвучать в пустоту, но всё же Валафар решил ответить:       — Кем хочешь. У тебя появился второй шанс, так почему бы не решить самому? Быть может, даже Судьба больше не властна над тобой.       Лоцен молчал некоторое время, а затем улыбнулся и решительно проговорил:       — Тогда я бы хотел быть талантливой свиньёй.       — О, даже не пьяной, это радует, — засмеялся Валафар.       — Я бросил пить… Видимо, бросил.       — Это хорошо. Хочешь совет?       — Пожалуй.       — Вдохновляйся, Лоцен. Раньше ты нечасто работал в этом состоянии, но… оно правда поможет. Сделает за тебя половину работы, только поймай его.       — Учту.       Заметил во взгляде Лоцена какое-то невысказанное желание. Он иногда вдыхал поглубже, будто готовясь задать вопрос, но останавливался. «Может, это у меня рожа злая?» — подумал Валафар и тут же сделал выражение лица настолько приветливым, насколько позволяла его неприветливая внешность.       — Спроси, пока не поздно. Я был тобой, я знаю тебя наизусть.       Лоцен замялся. Мотнул головой, но вдруг поднял взгляд и сказал:       — Девушка из трактира, Эина… Я любил её?       Ожидал любого вопроса, но не этого. Глупый вопрос, бессмысленный, и всё же было видно, что Лоцена и в самом деле волновало это.       — И да, и нет, — начал Валафар. — Она тебе нравилась, она славная, милая. Она всегда рядом и никогда тебе не отказывала. Это ты любил. Но её саму… жалел. Если ты считаешь жалость любовью, то да, значит, любил.       — Спасибо, — задумчиво прошептал Лоцен.       Спрашивать дальше у Валафара не было никакого желания.       Тени в одном из углов храма сгустились, даже показались две крохотные серебряные луны. Как только взгляды встретились, Кворон тут же исчез.       — Мне скоро нужно будет возвращаться домой, — сказал Валафар, уже предвкушая встречу с друзьями и то властное чувство, когда Судьба окажется в его руках.       — Далеко он, твой дом?       — Как сказать… Да. Пожалуй, что далеко.       — Значит, вряд ли встретимся снова. Жаль, я бы хотел когда-нибудь показать тебе свои работы.       Показать работы. После всего, что Валафар сделал, после всего, что случилось, Лоцен всё ещё был глупым наивным мальчишкой. Даже при жизни он редко показывал эту свою сторону.       — Прекрати, — прорычал Валафар. — Ничего не жаль, ты ненавидишь меня за то, что я сделал.       — Нет. Я даже не злюсь.       Смех был тихим, но храмовое эхо разнесло его по каждому уголку.       — Вот так. Казнишь себя за убийство, раскаиваешься, грех смыть с себя пытаешься. А потом… «Я не злюсь». Всё напрасно, значит?       — Может, и не напрасно, — пожал плечами Лоцен. — Шорин была… расстроена, когда узнала о моей смерти. Анна тоже была в курсе, вряд ли она спокойно к этому отнеслась. Смерть страшна для живых. Мёртвым всё равно: они мертвы.       — Неужели в тебе не засела хотя бы частичка ненависти?       — Нет, Валафар, я ничего не чувствовал. И сейчас не чувствую. Ты просто рассказал мне историю своего преступления, а я… Я как будто не имею к этим событиям отношения.       Так просто всё заканчивалось. «Я не злюсь на тебя, я тебя прощаю», — трещали слова Лоцена в голове, но Валафар всё ещё не желал принимать их. Осталось только три человека, которым в самом деле была небезразлична та ночь. И когда один из них приведёт помощь, искать уже будет некого. Валафар не сразу понял, что на губах растеклась злорадная ухмылка.       Анна поставила подсвечник, так и не дочистив его до конца, и, сдирая сухую кожицу с пальцев кропотливыми, короткими движениями, посмотрела на Валафара. Молчаливо ждала, когда он подойдёт и к ней.       — Мне пора.       — Прощай, — кивнул Лоцен и улыбнулся.       Когда Валафар приблизился к ней, Анна сразу спрятала взгляд.       — Будь осторожен, — еле слышно произнесла она.       — Переживаешь за меня?       — Мы с тобою несём один и тот же грех. Считай, две половинки единого целого. Мне будет… — Анна задумалась, подбирая слово, — печально, если ты погибнешь.       — Если ничего не получится, поплачешь обо мне? — усмехнулся Валафар.       Подняла голову, смелость в глазах согрела ему сердце.       — Две слезы и ни каплей больше.       — Мне подходит. Varlem, сестра Анна. За всё.       Прикосновение было робким. Валафар поднял её руку и осторожно поцеловал. Она застыла, как лань, услышавшая шаги хищника. Боялся, что она отпрянет, но Анна сжала крепко его ладонь, ногти неприятно впились в кожу.       — Есть вещи, Валафар, которые прощать нет никакого права, — твёрдо проговорила она. — Я разделила твой грех не потому, что хотела облегчить тебе жизнь. Не потому, что простила. Лишь потому, что я сама была виновна в случившемся. Я знала, что ты собираешься кого-то убить, и ничего не сделала. Не сделала и тогда, когда ты явился исповедаться и даже когда просил убежища. И раз уж боги не хотят наказывать тебя, я сделаю себя твоим наказанием. И, поверь моим словам, никогда я не искуплю свою часть, и ты никогда не будешь свободен. За всё, что ты сделал моей семье.       — Ты же никогда толком не дорожила Лоценом, с чего вдруг эта любовь?       Анна переменилась в лице, хватка её на миг ослабла, но этого хватило, чтобы Валафар высвободил ладонь. Бледная улыбка показалась на его губах.       — Я буду ждать, когда ты простишь себя, сестра Анна. Даже если этого никогда не произойдёт, я сделаю всё возможное, чтобы облегчить нашу участь, — пальцы скользнули к её лицу, и ладонь ласково согрела её щёку. — Это будет моим тебе обещанием, lin ih loitar zolar.       — Я принимаю твоё обещание, — тихо отозвалась она.       В дальнем углу храма, за исповедальнями, за длинными колоннами, там, куда не падал лунный свет, Валафар ощутил знакомое присутствие. Всё было готово.       — Ты только не пугайся и скажи им, что это моё тело, — попросил он, не отводя взгляда от Анны.       — Что?.. — только и успела сказать она.       На улице раздался короткий глухой звук. Слух улавливал, как повскакивали потревоженные гвардейцы, как они начали ругаться, не стесняясь в выражениях, как залаяла неподалёку собака. Анна вздрогнула и вместе с Лоценом подбежала к окну посмотреть. Невольно ловил себя на мысли, что глаза жадно впитывали её образ.       Валафар сделал несколько шагов в темноту, руки Кворона обвили его тело. Последний раз посмотрел на Анну, надеясь, что она не успеет повернуться, не успеет показать, как она рада его уходу, или как грустит, или как ей безразлично. Не знал, что из этого ударит больнее всего. Густая пелена тьмы окутала его, и Валафар исчез, растворившись в тенях.

15 день морвиана, 929 год от Восхождения Ниерина

      Эрдис проснулась не то утром, не то ближе к обеду без всякого удовольствия. Всю ночь ей снились малоприятные сны о проклятых детях Лио, образы которых продолжали преследовать Эрдис даже после пробуждения. Снова закрыла глаза, но дурман дрёмы никак не приходил. Она и не заметила, как тяжёлый вздох покинул её губы, и поняла это лишь тогда, когда чужая ладонь ласково погладила плечо. Прикосновение было таким лёгким, что не смогло бы разбудить даже чутко спящего человека. Но Эрдис не спала.       — Давно проснулся? — спросила она, и руку тут же убрали.       — Не очень, — ответил Грейз тихо.       — Верни.       — М?       — Верни, — протянула Эрдис и повернула голову, уставившись ядовитым взглядом на него. — Мне нравится, когда ты меня гладишь.       Грейз вновь коснулся её плеча, но в этот раз он гладил Эрдис смелее, не боясь спугнуть застенчивый сон. Она чувствовала через его руки всю ту страсть, что он прятал за хитрым прищуром глаз и дружелюбием кривой улыбки. Каждый день и в это утро Эрдис хотела, чтобы её любили: пусть это был бы Грейз, Лио или кто-нибудь ещё.       — А мне нравится, когда ты на меня так смотришь, — сказал он, пальцем приподнимая её голову за подбородок.       — Как?       Эрдис почувствовала, как растянулись в улыбке губы, но глаза глядели на Грейза с вызовом, предлагая азартную игру в перекидывание колкими, ядовитыми словами. Во что они всегда играли.       — Вот так, — прошептал он и поцеловал её за ушком. — Я ненадолго.       С этими словами он встал и вышел из комнаты, вернулся же спустя некоторое время с подносом в руках. Свежие яблоки были нарезаны небольшими дольками, а от запаха сваренной на молоке каши у Эрдис заурчало в животе.       — С маслом… — очарованно произнесла она, готовая и сама вот-вот растаять.       — Не беспокойся о фигуре. Ты столько бегаешь, что можешь вообще не думать о том, что ешь.       — Спасибо. Сам готовил?       — Нет, конечно. Хозяйку попросил. Но я исправлюсь.       Эрдис засмеялась и приступила к еде. Грейз сидел рядом, приобнимал её за плечи и иногда таскал яблоки. Закончив, она поставила поднос на пол и слегка задвинула его под кровать, чтобы не задеть ненароком, а затем вернулась к Грейзу.       — Я вот всё думал, — начал он, прижимая её покрепче, — а почему ты сама за травами не пошла?       — Что? Ты о чём?       — Мы когда с тобой травы для обряда искали, ты всё время жаловалась на травников, что они всё неправильно делают. Сама бы ты точно лучше справилась.       — Справилась бы я, конечно, лучше, — скривилась Эрдис, — но я не местная. Мне шляться по здешним оврагам и в ковыле высоченном нужные травы искать радости никакой не доставляет. Поэтому пусть уж лучше они за меня это сделают… как умеют. А мне и в городе замечательно живётся.       — Да в Долоревенте за тебя тоже всю работу делают, — заметил он и пожал плечами.       — Потому что там человек нормально ингредиенты собирает.       — Не советую так открыто об этом распространяться. Ему и так досталось в прошлый раз, хочешь, чтобы он снова попал к нам?       — Честно? Очень хочу. Но я к тебе прислушаюсь.       Грейз тихо усмехнулся, прикрывая глаза, выражение его лица было до тошноты жалостливым, так что Эрдис от злости хотелось его укусить.       — Ты как будто у него в плену. Не двинуться, не продохнуть. Терпеть его не можешь и всё равно продолжаешь с ним работать… — он замолчал, а потом, лишь подняв на неё взгляд, заключил: — Ты мазохистка.       — Так меня ещё никто не оскорблял! — вспыхнула Эрдис, вскочила, задетое эго болезненно ныло.       — Да стой, подожди, пожалуйста. Прости, — мягкий и ласковый голос его успокаивал, а пальцы ласкали костяшки руки. — Зачем себя мучить? Будь со мной.       Эрдис была ошарашена услышанным, но изо всех сил старалась не подавать вида. Как стремительны были его намерения, как он без всяких мальчишеских ужимок и глупых топтаний на месте смог озвучить желаемое. И больше всего нравилось, что желаемым была она. Вскружила ему голову, это так льстило, так вдохновляло — в чьих-то глазах стать невероятной женщиной.       — Я про работу, — будто специально взяв небольшую паузу, сказал он некоторое время спустя.       Чувствовала, как лицо вмиг скривилось в недовольной мине. Его гнусная, хитрющая улыбочка пробуждала только больше первобытной ярости.       — Я была неправа. Вот сейчас я оскорблена до глубины души! Просто уму непостижимо! Про работу он, ха!       — Ты же хотела лишь на одну ночь. Уже давно рассвело, и я из прекрасного любовника превращаюсь обратно в…       Мельком глянула в окно, из-за закрытых штор уже прорывалось яркое полуденное солнце.       — Ещё чуть-чуть, — перебила она. — Побудь моим воздыхателем ещё немного. Пока я не впущу сюда свет, ночь не окончена.       — С радостью, — засмеялся он и потянулся к её губам.       За мгновение до заветного поцелуя он замер. Ждал её согласия, и она знала, что ему хватило бы и самого простого, самого незаметного жеста, лишь намёка, который бы возродил идиллию. Слегка подалась вперёд, и он тут же накрыл её губы своими. Жадно, с трепетом вожделения, так, будто это был последний поцелуй в его жизни. Совершенно не похожий на их первый.       Грейз обнимал крепко, сжимал её так сильно, что Эрдис готова было поспорить — после этой ночи воспоминанием ей будут служить синяки. Не могла до конца понять, почему не чувствовала никакой боли: из-за его нежных рук, из-за сжигающего всё тело возбуждения или из-за бесконечной пустоты, которая спустя много лет получила желаемое и ещё не насытилась. Он был беззаветно влюблён в созданный давным-давно образ, а ей нравилось быть любимой, быть божеством в чужих глазах. Знала, что взаимными его чувства не окажутся никогда: в жизни нет ничего безрассуднее и опаснее, чем позволить себе любить.       Эрдис прервала поцелуй. Не спешила отстраняться, чтобы хоть ещё мгновение побыть в тёплых объятиях. Ещё один миг, проведённый в спокойствии.       — Мне пора, — прошептала она. — Только не гонись за мной сразу, дай время убежать подальше.       — Эрдис, — он вдруг стал излишне серьёзным.       — М?       — Может, хватит с нас этой беготни? Работай со мной.       — Буду ловить ведьм? — усмехнулась она горько.       — Нет, будешь варить нам свои настойки, лечить раненых и помогать с расследованиями. С теми, что не касаются ведьм. Просто подумай! Что он тебе даёт? Разве это та жизнь, о которой ты мечтаешь? Вот такая — волочить своё существование на те крохи, что он даёт тебе? Тебе же самой не нравится с ним работать. Я дам тебе работу. Достойную работу. Ты будешь в безопасности. Будешь свободна.       — Из одной клетки в другую. Нет, спасибо. Не хочу, чтобы в один прекрасный день ты потребовал от меня уплату телом.       — Я не собираюсь ничего требовать! — лёгкое прикосновение рук только больше разожгло пожар её злости. — Я никогда ничего от тебя не потребую, я просто хочу…       — Я знаю, чего ты хочешь, Ищейка! — вспыхнула она и вырвалась, чувствуя, как лицо загорелось горделивой яростью. — Иметь надо мной власть! Чтобы моя жизнь зависела от твоего слова, чтобы твои руки служили мне тюрьмой, а сам ты делал со мной, что вздумается! Никогда я не пойду на это унижение, слышишь меня?       Непростительные, невысказанные слова обожгли её чувствительное сердце. Всё её существо знало, что было на уме у Ищейки после Лелиэта и тем более после Долоревента. Он восхищался ею. Он поклонялся той божественной сути, которую сам же сочинил для неё. Он так желал, чтобы эта святыня принадлежала лишь ему одному. Быть реликвией в чужих руках — участи ужаснее Эрдис для себя не видела.       — Это глупо, — тихо сказал Грейз и усмехнулся, — но, пожалуй, мне стоит дать тебе совершить эту глупость. Будь по-твоему. Нет значит нет.       Не хотелось задерживаться в этой тюрьме ещё дольше. Эрдис не без труда нашла почти все разбросанные по комнате вещи. Самым сложным оказалось найти собственное нижнее бельё: куда Грейз закинул его, лишь богам было известно. От одного только взгляда на аккуратную стопку его вещей на маленькой тумбочке у изголовья кровати губы непроизвольно начинали кривиться. «О своих он позаботился, а мои куда-то забросил и наверняка даже не знает, куда дел!» — ворчала про себя Эрдис, ища по комнате заветную вещицу.       — Потеряла? — послышался голос Ищейки.       Эрдис вылезла из-под кровати и подняла голову. Грейз, казалось, совершенно не поменял позу, только рука поднялась. На пальце висели чёрные кружевные трусы. Вихрем подскочила и вырвала их.       — Дай сюда! Откуда ты вообще их взял?       — У зеркала. Я их туда положил, чтобы ты точно не потеряла.       — Глупость какая! Почему я вообще должна была найти у зеркала своё бельё?!       — Так ты же после сна на себя обычно смотришься, — пожал он плечами.       — Да, но у меня нет такого, что я попудрила носик, причесалась, надушилась и тут же надела трусы!       Грейз на это развёл руками и, явно сдерживая смех, сказал:       — Прости, что снял.       — Ты просто невыносимый, — зарычала она. — Задушить бы тебя, да Вескель мне потом жизни спокойной не даст.       Всё остальное она надела уже без каких-либо происшествий. Старалась не смотреть на Ищейку, чтобы не подливать масла в огонь. Только шорох слышался с его стороны: он тоже одевался.       Когда злость её наконец поутихла, Эрдис поглядела на Грейза через плечо и холодно спросила:       — Сколько времени у меня есть?       — Ты о чём? — ответил он вопросом, поправляя чёрный мундир.       — Сколько времени ты мне дашь на побег? Прежде, чем снова прицепишься.       Пожал плечами и спокойно ответил:       — Бесконечно много.       — То есть…       — То есть ты свободна, Эрдис.       Повернулась к нему так быстро, что сама удивилась такому порыву. Пыталась спрятать волнение, ворох сомнений и удивление за привычной маской, но они шли по коже короткими редкими волнами.       — Как?.. Как это — свободна? Я думала, ты…       Слова оборвались. Застряли в горле, так и не покинув своей темницы. Грейз некоторое время молчал, ожидая продолжения, но в итоге мягко улыбнулся и сказал:       — Получается, ошиблась. Мы договорились: ты помогаешь с чудовищем, я тебя отпускаю.       — Нет, уговор был не таким! Я помогаю, ты меня отпускаешь, даёшь убежать, а потом снова за мной гонишься.       Грейз хитро прищурился и поднял указательный палец вверх, завладевая вниманием:       — А потом я волен за тобой гнаться. А волен и не гнаться. И ты свободна до тех пор, пока снова чего-нибудь не натворишь.       Просто отпустить её он не мог. Эрдис скривилась.       — Мы оба знаем, что натворю.       — Пожалуй. Но специально я за тобой бегать не намерен, всё-таки моя компания тебе не слишком приятна. Не знаю, что ещё ты должна натворить такого. Хуже вряд ли будет.       Эрдис опустила взгляд, чувствуя, как расползлась на губах лукавая улыбка. О её маленьком секретике Ищейка был не в курсе. Она и впрямь всегда думала, что капитан особого подразделения Королевский Гвардии знает абсолютно всё. А столько разговоров было.       — А твои люди? — не без беспокойства в голосе спросила Эрдис.       — Они тебя не тронут.       — Но я же…       Грейз поднял на неё вопросительный взгляд, но, так и не услышав продолжения, сказал:       — Эрдис, ты не первая ведьма, с которой я о чём-то договариваюсь. Если я даю слово, я его держу. Перед кем угодно.       Только когда он замолчал, Эрдис поняла, что брови её, поднявшиеся от удивления, едва ли хотели опускаться.       Собралась ведьма удивительно быстро: обычно даже с крохотным багажом времени на сборы уходило немало. Напоследок взглянув на себя в зеркале, она невольно отметила, как похорошела от одной только мысли о свободе. Хотя бы на короткий срок, но она могла забыть о вечном бегстве и посвятить себя себе. Успокоить нервы, привести волосы в порядок, пополнить запасы зелий и ингредиентов. Просто провести время так, как вздумается. Глаза в предвкушении заискрились.       Схватила сумку, перевесила через плечо и у самой двери замерла. Подсказка могла дорого ей обойтись, но хотелось и дальше превращать всё происходящее между ними в бесконечно долгую партию игры. Кошки-мышки, где на кону — собственная жизнь. Слегка приправленная флиртом.       — До встречи, — сказала она, повернувшись в пол-оборота.       — Всё-таки хуже будет, — засмеялся Грейз. — Ну, что ж… до встречи. Или лучше до свидания.       — Мечтай, романтик! Ночь окончена!       Не сводил с неё глаз, а рука, до того покоившаяся на коленях, медленно поднялась и указала в сторону закрытого окна. Плотные шторы не пускали в комнату нежеланное завтра. Первым порывом было наконец открыть их, но маленькая авантюра не дала совершить задуманного. Эрдис задрала подбородок, гордым взглядом смерив Грейза, улыбнулась и, отбросив волосы изящным движением руки, покинула это место. А когда Ищейка вновь выйдет на её след, она будет ждать его.       Когда Архелл вошёл в трактир, был уже обед. За столами сидело не так много народа, как вечером или ночью, вместо знакомого трактирщика за стойкой, начищая посуду до блеска, суетился бледный, хилый подросток. С кухни полз запах яблочных пирогов, от которого у Архелла урчало в животе, но стоило ему подумать о еде, как к горлу тут же подступала тошнота.       В голове царапались тревожные мысли. Не отпускали с того самого момента, когда было найдено тело Артура. Архелла ещё ни на миг не покинуло ощущение, что кто-то всегда ходил за ним по пятам, прятался за спиной и едва скрывал, что есть на самом деле. Он знал, что это Артур, но иногда чувствовал, что незваных гостей становилось больше: двое, трое, а порой и сотни. Архелл сглотнул и сжал покрепче навершие меча.       В укромном уголке, у небольшого оконца за столом сидел мальчишка из Гвардии, недавно впутавшийся в историю с Шорин и младшим де Шамером. Он лениво описывал круги по краю полупустой стопки и иногда поднимал глаза, высматривая что-то в окне. Архелл подсел к нему и сказал:       — Всё доделал?       Касиан Фасудьотти тут же выпрямился и даже ободрился.       — Да.       — Отлично. И когда в казармы возвращаться будешь, лицо кислым сделай. А то не поверят, что я действительно тебе придумал наказание.       — Конечно.       Взгляд заострился на стопке с ярко-красным напитком, от которого несло спиртом.       — Так, тебе сегодня на службу, — сказал Архелл и выпил залпом малиновую настойку. — Бабья бурда.       Мальчишка на это только хмыкнул и развёл руками.       — Как Шорин? — как бы невзначай спросил Архелл, но заметил, что собеседник неловко отвёл взгляд. — Ты же с ней общаешься вроде как.       — Мы давно не разговаривали, — нехотя протянул он. — Она не очень хочет меня видеть, так что я и не лезу.       — Ты совсем дурак или только прикидываешься?       — Не дурак, — поразмыслив ответил Фасудьотти.       — Когда после бала я ей сказал, что ты свободен и ждёшь её здесь, знаешь, как она рванула?       Ответа Архелл и не ждал, но видел, как парнишка смутился, а в глазах его замелькали тёплые воспоминания. Так приятны были его эмоции, что зависть брала.       — Она бывает той ещё занозой, действует сгоряча и вообще редко думает. Но ты ей нравишься, — Архелл замолк и спустя короткую паузу продолжил: — До тех пор, пока она не пытается отгрызть тебе пальцы, ты ей точно нравишься.       — Да уж, — с тоскливой улыбкой прошептал он.       — Шорин сейчас тяжело. Пригляди за ней, пока она снова не натворила глупостей, — сказал Архелл, вставая из-за стола и хлопая Фасудьотти по плечу. — А теперь топай к Мезмеру и за работу.       Несмотря на тревогу и ощущение постоянного преследования, Архелл мог точно сказать, что впервые после Дрогстадта, он чувствовал себя хорошо. Хорошим своё состояние он мог назвать исключительно потому, что настроение впервые поднялось до приемлемого.       Когда Архелл покинул трактир, в голову ему пришла мысль, что день в самом деле выдался неплохим: ночью он проснулся лишь однажды, утром смог съесть немного овсяной каши без приступа тошноты из-за въедливых воспоминаний о Дрогстадте, а Виан не вызывала у него былого раздражения. Он даже подумал, не стоит ли поговорить с ней недолго о какой-нибудь чепухе перед тем, как она уедет. «О погоде поговорим. Спрошу, болит ли у неё голова, — рассуждал Архелл. — Она женщина, скорее всего болит, и всё-таки… Да, спрошу. И потом ещё скажу спасибо за завтрак. И, наверное, она уже обед приготовила. Да, надо будет её поблагодарить. Скажу, что отец выгоняет её сгоряча, что он не понимает своих слов. Что он будет жалеть и напишет, будет умолять её вернуться. Обязательно будет жалеть. И потом ещё… ещё добавлю, что я буду надеяться… Кхм, нет, буду ждать… Нет, тоже нет, я буду рад, если она вернётся, — Архелл остановился, в луже отражалось его обеспокоенное лицо. — Буду рад?» Отражение не ответило.       Сзади, споткнувшись о ногу Архелла, вылетел ребёнок и, растопырив руки, упал прямо в лужу. Он громко шмыгнул носом, смахнул быстрым, небрежным движением слёзы и уселся на колени. В отражении грязной воды замелькало знакомое лицо.       — Когда ты виноват, то испытываешь стыд, — сказал Артур. — Когда виноват, помогаешь тому, кому испортил жизнь. Помогаешь другим, чтобы искупить перед богами свой грех. Помогаешь одиноким матерям, помогаешь старикам, детям, нищим и больным. Когда виноват, начинаешь себя грызть изнутри. Не принимаешь никакой любви, потому что не считаешь себя достойным её. А что, братец, оказывается, даже радоваться можно из чувства вины? Всё-таки ты у меня очень удивительный, вон сколько придумать можешь!       Мальчик поднялся, повернулся к Археллу, ещё раз вытер рукавом сопливый нос. Его губы зашевелились, он был совсем не похож на Артура, и всё же голос… Голос совпадал идеально, а в луже всё ещё отражался убитый брат.       — Идея, конечно, замечательная, — продолжал он, — вот только никак не пойму: всякий ли грех можно искупить? Или выкупить, как тебе нравится больше? Может, есть вещи в этом страшном мире, которые вряд ли можно простить? Ты мне расскажи в следующий раз, хорошо? А то я понять из этой жизни толком ничего не успел.       Артур исчез, но Архелл всё ещё не мог прийти в себя. В сердце поселилась паника, такая нелюбимая, такая ненавистная, но до больного родная. Пальцы дрожали. Надышаться всё никак не получалось, воздуха всё время не хватало.       — Дядя! — окликнул его снизу чужой, совсем не знакомый голос.       Опустил голову, мальчик нетерпеливо дёргал Архелла за рукав.       — Чего?..       — Милорд Вас найти сказал!       — Какой ещё милорд?       — Милорд Мор. Папенька Ваш.       — А зачем?       — Не сказали. Сказали только, что срочно очень.       — Ладно, спасибо, — выдохнул Архелл и протянул мальчику тринадцать медных драконов. — Держи. Купишь себе чего-нибудь.       Одна монета выпала из маленьких рук, но тут же была поднята и спрятана в карман. Сверкнули глазки, и мальчик тут же скрылся в переулке.       — Срочно, — хмыкнул Архелл и направился домой.       Отцовское «срочно» далеко не всегда оказывалось действительно срочным. Это могла быть дурацкая просьба или желание высказать неодобрение. Срочным был лишь один раз, когда в погребе завелись крысы, но даже тогда дело могло спокойно подождать до вечера, чтобы Археллу не пришлось срываться со службы. В этот раз он был уверен, что просьба связана с отъездом Виан.       Дом встречал Архелла покойной тишиной. В чёрных окнах не мелькали фигуры, под кривой крышей не чирикали птицы, а двор, словно кладбищенское мёртвое дерево, застыл во времени. Белый конь замер в стойле, ожидая чего-то. Архелл поднялся по ступеням, те не издали ни звука. Лишь входная дверь с ужасным скрипом, больше похожим на визг, поприветствовала его.       Отец сидел в красной зале, как и обычно. В камине догорало слабое пламя, кочерга лениво таскала угли из стороны в сторону.       — Звали?       Танд не пошевелился. Седые жидкие волосы напоминали паутину, и Архелла забавило то, что он всё ещё помнил эти волосы густой каштановой гривой.       — Звал, — тихо отозвался отец. — Там в кухне где-то рагу мясное стоит. Ты его в горшочки какие-нибудь, или банки, или во что-нибудь… куда-нибудь… — он тяжело выдохнул. — Убери его в погреб. Разберёшься как.       «Не угадал», — подумал Архелл.       — Понял. Виан уже уехала?       — Не уехала. Она наверху.       — Славно. Тогда я пойду попрощаюсь и вернусь. Ещё что-то?       — Да. Остальным скажи, чтобы послезавтра утром на похороны приходили.       — На какие похороны? — смутился Архелл, медленно моргнув.       — Виан. Хочу её второго числа похоронить. Ей очень нравилось это число. Думала, удачу приносит.       Ступор с минуту не мог отступить, не позволяя ни ответить, ни упасть, ни сбежать. Глупая и жестокая шутка — первое, что пришло Археллу в голову. Совсем не смешная. Ради этой поганой шутки отец послал мальчишку с якобы срочным поручением.       — Я не… я не… — хрипел Архелл, звук с трудом покидал его пересохшую глотку. — Я не очень понимаю, отец.       Кочерга перестала ковырять поблёскивавшие рубиновым пожаром угли. Танд повернул голову, так что Архелл наконец смог увидеть его профиль.       — Виан себя отравила. Второго кастеря будем её хоронить. Скажи остальным. Теперь понял?       Голос его не дрожал, он звенел холодным металлом. В глазах, в движениях, в мимике — везде был этот металл, это мёртвое, застывшее спокойствие. Архелл сглотнул и с трудом выдавил:       — Да.       — Иди, ты свободен, — сказал Танд, вновь обращая взгляд к камину.       Ноги сами подняли его по скрипучей лестнице на второй этаж, сами понесли по коридору, сами дошли до комнаты отца и Виан. Архелл слегка коснулся двери, та бесшумно открылась. На кровати лежало пухлое тело, рядом — таз с грязной водой, несколько тряпок и гребень. Она не шевелилась. Руки её покоились на животе, вся поза будто ожидала лишь хрустального гроба. Шёлковые волосы едва заметно блестели. Пробежавшая мельком трусливая мысль обрадовала: «Хорошо, что глаза закрыты».       Архелл присел рядом, мягкая кровать показалась ему терновым кустом. Заветные, столь нужные и правильные слова застревали крупным комом в горле, так что и высказать их нельзя было, и проглотить невозможно. Открыл рот, губы шевелились, но звук никак не мог сорваться. Краем глаза заметил движение.       — Наконец-то мы рядом будем, — прошептал Артур, укладываясь рядом с матерью. — Не получилось, Архелл. Не умеют они нас хоронить, не выходит совсем. Зато у тебя прекрасно выходит. Ты только не останавливайся, ладно? Всех ко мне приводи. И тебя я тоже буду ждать.       Тошнота поднялась к глотке, а на лбу выступила испарина. Архелл закрыл лицо руками и, невольно сжав челюсть так сильно, что начала болеть десна, с трудом проглотил невысказанную просьбу быть прощённым.