Его звали Булат

      "У меня нет отца. А у отца нет сына. Мы как-то потеряли друг друга, и оставшись совершенно одинокими не смогли найти оправдания своим словам. Детский лепет, юношеская радость и подростковое безрассудство выбили из головы такое простое понимание важных ценностей, которые обязан осознать каждый человек до вступления во взрослую жизнь. И когда понимаешь что что-то потерял и больше никогда не сможешь вернуть, дикая ярость и злость на собственную беспечность заполняют тебя как пар душевую комнату."       Я мирно курил на балконе своей квартиры, и в мыслях свободно взлетал с этого балкона как с взлетной полосы, туда, где лучше чем в этом панельном крематории. Я закрывал глаза и на мгновение освобождался от всех проблем, и с мирским упованием наблюдал черную и черствую жизнь своего муравейника.       Полные и грязные автобусы на старых деревянных остановках, ели закрывали двери и исчезали за монолитами кирпичных титанов. А люди, которые не влезли в этот собачий рот, опустошено садились на лавочки, и с пустым взглядом любовались серыми кучами грязного снега. Только может цветущая вишня пыталась исправить картину, но люди уродовали ее ствол, и поникшая, она скидывала свои прекрасные белоснежные цветы под черные ботинки фабричного работяги.       Я часто думал об этом, я часто останавливался и смотрел на пахнущую бензином весну, и пытался найти хоть что-то утешительное в шестеренках этого организма. Но без водки и анаши, я видел лишь серую реальность капиталистического безумия.       Меня зовут Булат, и я студент медицинского университета имени Н.Н Н..., юношеский идеализм побудил меня отдать свою судьбу в руки хирургических щипцов и сердца чужих людей. Может я и правда этого хочу! Может я и правда думаю что это правильно! Но в самом центре своего, еще пылающего нутра, я не хочу... Не хочу, тонуть в крови чужих людей, не хочу брать ответственность за жизнь других, незнакомых мне сердец.       Ранней весной, в темную позднюю ночь, при тусклом свете лампы, я что-то писал и в мгновение проникся безумной идеей. Я бросил все, собрал свои вещи и решился поехать к отцу.       Воспоминания распирали мою душу, мне так хотелось закопать все то, что я пережил в детстве и оставить, эту гнетущую память на городском кладбище. Мысли о родителях не давали мне покоя, я лишь мог мечтать о том, чтобы отец просто позвонил мне, и спросил как у меня дела. Я не могу осуждать его за образ жизни, ведь именно отец дал мне возможность существовать. И я просто захотел увидеть его, лишь восстановить крупицу памяти, о том, чего я боялся все свое детство.       Волнение и трепет распирали меня, уже сегодня утром я поеду к отцу. Эти мысли не давали мне покоя, интересно что он скажет, как он на меня посмотрит. Но внезапно я осознал, что забыл как он выглядит и только по собственному отчеству вспомнил его имя. Боль, как реквием деля сердце пополам, прошла насквозь. Отчаяние и горе наполнили меня, а излишки отравили глаза.       Этим же утром я собрал все вещи и стоял на пороге разглядывая опаленную тусклым светом комнату. Ободранный со всех сторон кошкой диван, пластиковый стол в центре и две двери по бокам. Лишь едкий шум издаваемый туалетом нарушал тишину. Я выключил свет и в темноте блеснула пара кошачьих глаз. Быстро подхватив свою легкую сумку, я последний раз пробежался по квартире взглядом и выбежал в парадную.       Закрыв на замок дверь, я вышел из подъезда, сел в машину и отправился в долгий путь из одной окраины в другую, попутно размышляя о нашей с отцом встрече. Наблюдая из окна яркие вспышки фар и тусклый оранжевый свет фонарей, я почему-то вспомнил похороны мамы:       Мать в забитом гвоздями деревянном гробу, усыпанная гвоздиками. И нелюдимый отец, который стоит в самом углу. Его морщинистое и опухшее, грозное и прямое лицо. Тупой, но такой родной взгляд исподлобья пилил гостей, собравшихся на похороны всеми горячо любимой, но при жизни никому не нужной Маргариты. Эмоции с новой волной нахлынули на меня, слезы скатились по сухой щеке и оставили влажный след, деля лицо на две части.              Словно в тумане, как манекен имеющий единственно верный маршрут. Я уже стоял перед отцовской дверью и трясясь как отверженная школьница, переминаясь с ноги на ногу. Впервые в жизни ощутил страх.       Собравшись с силами я постучал в дверь и как это принято дернул за ручку. Дверь оказалась открытой и я вошел в прихожую крохотной квартирки с узким коридором, где даже одному не развернуться. Разбросанная обувь, упавшая сумка, валяющиеся куртки. Создавалось ощущение что люди жившие в этой квартире бежали от чего-то ужасного, бросив все свои вещи. Жизнь покинула это место, оставив на растерзание времени.       Пройдя по коридору, я открыл дверь и оказался в маленькой кухоньке, посреди которой стоял столик и две табуретки. Две кухонные полки со сломанными ручками подпирали стену. Ржавая раковина и гора грязной посуды. Еще не потухшие бычки валялись на полу, а грязная, опухая женщина сидела напротив и мрачно корчилась в агонии. Пронизывающий взгляд боли и опьянения сверлил меня насквозь, взывая на помощь она мгновенно отрезвела и оглушающий рев будто привел в движение всю комнату. Худощавый до костей мужчина с улыбкой на лице сидел поджав ноги на полу, докуривая бычок он бросил его и заметив меня, в мгновение кинулся в мою сторону. ...Осознание оглушило вихрем эмоций, глаза не хотели верить увиденному, а разум ужасающим писком разрывал голову пополам. Ступор сковал меня, и может я хотел что-то сделать. Но увидев взгляд зверя летящего на меня, здравый рассудок спрятался куда-то в глубь, оставив вместо себя инстинкт самосохранения, который внутренним голосом умолял меня бежать.       Снеся меня с ног, мужчина насев на меня, бил головой об пол. Треск и свист в ушах уносили меня во тьму забытия. Но руки самовольно ухватились за тоненькую шею и сжав в смертельную хватку тягомотно прокручивали её до хруста. Удары прекратились, но закрыв глаза я все равно душил. Только почувствовав что человек повис на мне, я открыл глаза и увидел безжизненное лицо отца. Жизнь покинула его тело, а душа вознеслась в небеса. И может я солгу, сказав что ощутил горе. Но даже с чувством вины снаружи, я почувствовал настоящее удовлетворение внутри...       Наконец придя в себя, страх и ужас нахлынули на меня. Безжизненное тело отца лежало рядом со мной, я раскинув руки валялся на грязном полу, а тусклые глаза скорчившейся женщины медленно тухли, как огонь на газовой конфорке. Я встал и долго смотрел на эту комнату и на этих людей. Руки тряслись, ноги подкашивались, гулкий свист наполнял голову и сжимал комнату. Будто в опьянении, я вышел и сладкий табачный дым наполнил меня изнутри, мерзкий подьезд и белый свет фонарей гнали меня прочь. Последний мокрый весенний снег падал со сцены разноцветных звезд. Старые каштаны осуждали меня и гневно шелестели своими ветками.             Вернувшись домой я собрал вещи и купил билет на поезд, в самый конец моей огромной страны, я хотел уехать туда где никого нет, где буду один, с самим собой, в уединении отпевать свои грехи.