El pueblo unido

Оставляй следы. Хлебные крошки, как Мальчик-с-пальчик, — их сожрали птицы, но жирные московские голуби не сожрут кровь из твоего расквашенного носа и рассеченного лба, пуговицу от твоего пальто, выпавший из кармана чек. Всё разнесётся ветром, смоется дождём, растопчется первыми утренними прохожими, кроме разве что крови. Кровь не водица. Ветер, ветер, ты могуч, ты гоняешь стаи туч. Оставляй следы, по ним тебя найдут. Вереница круглых капель на притоптанном февральском снегу. Красное на белом, как японский флаг, как в сказке, всех румяней и белее, оставляй следы, твою мать, пока тебя волокут до машины, долго, метров двадцать, кровь капает-капает-капает, больно, мокро, на языке жгучая соль, перед глазами красная пелена гнева и белая — ужаса. Завтра утром они поймут, что тебя нет, станут искать и найдут кровь, может быть, пуговицу, они умницы, они поймут, что дело плохо, они бросят все силы, перестанут спать и делать перерывы на кофе, тебя найдут, тебя всегда находили, но никогда — до того, как успеешь почувствовать громкокипящее дыхание смерти у виска и тёмный ужас животного на скотобойне. Дальше — хуже. Скотч вокруг головы, больно оттягивает волосы при попытке пошевелиться, мешает дышать, потому что ты уже неделю шмыгаешь носом и не лечишь насморк, сколько можно, Ваня, сходи к врачу или купи в аптеке капли, надоел, хлюпаешь над ухом. Мысли вязкие, как кисель. Здорово приложили лицом, спасибо, что не затылком. Спасибо, что живой. Скотч вокруг запястий и щиколоток, погрузили в багажник как мешок с картошкой, мычи не мычи, дёргайся не дёргайся, кровь пополам с соплями заливает лицо, гладкое покрытие холодит щёку и затылок, не спи, считай повороты, это бесполезно, но лучше, чем ничего. Не спи, продержись до утра, ты нужен им живым, все всегда нужны живыми, иначе было бы уже всё, много ли тебе надо, одна пуля, одно лезвие. Продержись до конца поездки, не захлебнувшись собственной кровью. Продержись до утра, — накатывает запоздалая тоска по компании, по семье, по кому-то неназванному, кто мог бы забить тревогу раньше на волшебные восемь-девять часов, ты, Ваня, даже рыбок в аквариуме не завёл, не то что семью. Господи, если ты есть. Галиночка Николаевна, вы же знаете, я бы никогда. Субъективно десять минут по прямой, поворот, ещё поворот, пятнадцать минут, кольцо и налево, поворот, потом — шелест плохо отсыпанной гравийки, дробная поступь смерти, мелкая дрожь, чернота, головокружение. Стоп. Приехали. Приехали, Ваня. Черный силуэт, широкие плечи, грубые руки. Мешок на голове, тьма египетская, ты думаешь о том, что в багажник натекло достаточно крови, чтобы даже после пары чисток спецы наскребли по сусекам образец на анализ ДНК. Их найдут, их посадят, только продержись до утра, переживи самого себя, выжми из себя всё. Волоком по мёрзлой земле, это хорошо, это кровь, нужно оставлять следы, — перебирай лапками, барахтайся, мельтеши, но не слишком, пачкай всё вокруг красным. В пределах нормы. Холодный пол. Сыро. Нет никаких запахов, кроме запаха твоей собственной крови, а теперь, Ваня, спи, пока есть возможность. Спи ещё целый-целый час, восхитительные шестьдесят минут. И, пожалуйста, постарайся не сдохнуть. * Не вышел на работу. Мобильник не отвечает. Звонили сто пятьдесят раз. И домашний тоже (у него есть домашний телефон? почему бы и нет, и всё же — маленькое откровение с утра пораньше). Закатился куда-то наш Ванька. Загулял, три раза ха-ха. Или нет? Или нет, — на этом моменте все ещё стараются сделать вид, что ситуация под контролем и ничего экстраординарного не произошло, но у Рогозиной в глазах трескается лёд, обнажая кипящую лаву, а в сторону Оксаны вообще лучше не смотреть, током ёбнет, как скат. Выезжаем, товарищ полковник. Его взяли возле дома. Приземистая панельная пятиэтажка во дворах, никаких тебе консьержей или камер видеонаблюдения. Никакого тебе Тихонова, который выцарапает информацию из ниоткуда. Ловкость рук и почти никакого мошенничества. «Смотри, что я нашёл». Чтобы раскрасить почти всё, нужен маркер, чтобы раскрасить вообще всё — нужен ещё один маркер. Чтобы найти Ваню, нужен ещё один Ваня. Кровь. Не толпимся, граждане, не топчем улики. Расходимся, граждане, не на что тут смотреть. Собираем в контейнеры болезненный урожай красных ягод. Серёга, вот ещё тут. Пуговица. От Ванькиного пальто, точно помню. Блядь. Все следы размыло. А вот и телефон, под скамейкой. Разбит в хламину, даже бомжи не позарились. Осматривать квартиры своих всегда слегка неприятно. Шаткое чувство влезания в чужую личную жизнь. Прости, Ваня, мы тут наследим немного, для твоего же блага, не серчай. Личной жизни у него, судя по квартире, нет и не предвидится: холостяцкое гнёздышко. Одинокий носок в углу. Грустная зубная щётка в ванной, сухой обмылок, закончившийся шампунь. Намертво прилипший к вышарканной кухонной клеёнке пакетик чая. Серёга, посмотри, — н-ну, чего я там не видел. Сколько у него тут книг. И пылищ-ща. Апчхи. Ноутбук запаролен. 12345 я уже пробовал, не подходит. Ну, поржи мне ещё тут. Надо же с чего-то начинать. Никаких признаков присутствия хозяина дома вчерашним вечером. Значит, не дошел. Десяти шагов не дошел до подъезда, Ваня, ёб твою мать, что же ты. Где же ты. Тяжёлое, пресное предчувствие самого плохого, непроизносимого. Произносимого с трудом. Губы едва шевелятся, как свинцом налитые. Типун тебе на язык, Майский. Зачем ты так говоришь. Затем я так говорю, чтобы быть неправым в очередной раз. Ну пожалуйста. Должен же я и в этот раз ошибаться, я же дурак, блин, и мысли у меня самые дурацкие, тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сбылось, кулаком по деревянному косяку. Плюнь и разотри, куда ночь — туда и сон. Найду — убью. Квартиру опечатываем. Пойдем опросим соседей, может, кто видел, слышал, а не как обычно. А вот это — в лабораторию, под роспись. Да. Спасибо. Обзвоните больницы. И морги. Гос-споди, случись что — мы же и будем опознавать.