El pueblo unido

Продержись до утра в блаженной отключке, посмотри короткий сон о том, как кто-то гладит тебя по голове весомой рукой, не привыкшей к нежности. Пробуждение — что ящик Пандоры, не просто открытый, а залихватски разрубленный топором в щепу: сначала горько-солёной волной накатывает боль, потом обжимает скользкими щупальцами страх, противный мелочный страх за свою жизнь, инстинктивный, низменный. А рука утекает куда-то вверх, недогладив, разжав крупные сильные пальцы, оставив после себя слабую безнадежную недосказанность: ангелы небесные, покинули ли вы меня? Нет, Ванечка, но скоро. Продержись до утра, тебя ведь уже ищут, не могут не искать, — ты знаешь алгоритм их работы, вашей общей работы, продержись, вспомни, что говорили на семинаре по чрезвычайным ситуациям в позапрошлом году (повышение квалификации, в рот оно ебись): нельзя спорить с захватчиками, нужно соглашаться и тянуть время. И сохранять спокойствие, куда без этого. Как будто нам есть что сохранять. Улыбаемся и машем, тебя ведь не убили, значит, им нужна твоя башка, знания из неё, информация, пароли и явки. Улыбаемся и лихорадочно соображаем, сколько времени в запасе и как жить дальше. Надеемся на лучшее: придёт поручик и всё опошлит. То есть придёт Майский и тебя вытащит. Почему он? Память услужливо подсовывает один-другой-третий эпизод, грозно бубнящий над ухом голос и небывалое облегчение сразу после: свои, нашли, спасли, теперь всё будет хорошо, Ваня-Ванечка, потерпи, я щас. Щас-щас-щас, — и белый свет, и руки, сулящие свободу от оков, и в ушах застревает эхо от свалившегося с души камня. С визуализированной мечтой и жить легче, даже когда прикован наручниками к батарее и замотан скотчем по всем осям координат, как посылка из Китая. Даже когда темноту вокруг разбавляет только голубоватый утренний свет из узкого окошка полуподвала. Голода нет, но есть жажда: нёбо сухое и колкое, как наждак, язык распухший, и сколько ни убеждай себя в том, что без воды человек может прожить три дня, кажется, что время уже на исходе. На лице, по ощущениям, корка запекшейся крови, нос болит, наверное, сломали, и раньше красавцем не был, а теперь ещё вот. Умыться бы. Воды попить бы. Сдохнуть бы и не мучиться бы, — нет, стоп, здесь мы проводим черту. Ты оставил следы, ты продержался до утра, ты сделал всё правильно, а теперь приготовься к самому плохому со скрежетом открывающейся двери и тяжёлыми шагами, с незнакомым хищным мужским лицом. Острый выкидной ножичек прорезает скотч, больно задевая кое-где кожу и вспарывая одежду, но это ещё не сказка, это присказка. Сказка будет впереди. Наручники щёлкают на втором запястье, — справедливо. Жаль пальто: хорошее было, тёплое, даже в подвале почти не замёрз за ночь. Ноги ватные, как у куклы, еле держат, но это ничего, — когда тебя подгоняют в спину кулаком, идти вполне можно, это придаёт ускорения и стимула. Зубы стиснуты в ожидании удара, рывка, чего угодно, бешено стучит жилка на виске, сердце ухает вниз на каждом шагу, коридоры-коридоры, длинные, безликие, как в казённых учреждениях, рука на плече командует остановиться перед приоткрытой дверью. Вдох, выдох, вдох, — «проходи реще, чего встал». * Формулировка для совещания: ничего. Формулировка для беседы в кулуарах: нихуя. Нихуя нет в доме. В телефоне и ноутбуке, которые Оксана распорола, распаролила, быстро-быстро своими тоненькими пальчиками — нихуя. На хорошеньком личике долю секунды висело какое-то обнадеживающее неприятное «но», а потом пропало. Ни во что не ввязывался, не состоял, не привлекался. За последнее время. Тогда, говорит Галя (страшная в гневе), дело не в нём. А в нас. Поднимаем архивы, ищем, вспоминаем. Защищаем данные, меняем пароли. Отслеживаем попытки несанкционированного доступа. Возможно, с нами свяжутся и изложат требования, но надежды мало. Да он же сдохнет, но не позволит. Не расколется. Не предаст. Он же такой — какой? — идейный. Хорошее слово. Нейтральное. В кулуарах: дурной, он же дурной, себя не пощадит. Камрад. Не даст этот несанкционированный доступ, по которому мы сможем отследить его местоположение. Не подвергнет риску наше всё. И тогда, если повезёт, мы однажды найдём тело. Что? Я просто пытаюсь быть реалистом. Кто-то должен озвучивать неприятную правду. Транслировать. Это не значит, что в голове не бьётся бесконечным ритмичным пульсом бессвязный поток мата, угроз и сожалений. Если — когда! — найдём, лично каждого причастного размажу по стенке. И вот это вот всё. Гнев застилает взор, откуда ни возьмись кислое предчувствие плохого конца. И бравада спадает, обнажая страх потери. Общий. И у каждого свой. Мне своих терять не впервые, но к этому не привыкаешь. Старые раны вспыхивают новой молчаливо-терпеливой болью, стоит только допустить внутри себя, что это случится ещё раз. Оксан, а я как раз тебя искал. Что-то она нашла в технике. Что-то, о чем не сказала на совещании. На немой вопрос — «к делу не относится». Личное, я понимаю. Шуры-муры, ага. Она куксится, не становясь некрасивой. Редкое умение. Нам тут не до личных драм, у нас, понимаешь, ЧеПе. Роковой излом бровей. Ты же понимаешь — он для нас для всех ценен. Ловко выворачивается из-под руки на плече, взмахивает полой халата, как крылом. Птичка. Повезёт же кому-то, и я даже знаю, кому. Если — когда! — вернём его на место. А пока нет ничего хуже снулого ожидания. Праздношатания из угла в угол, информационного тунеядства: наше дело маленькое и глупое. Копать от забора до обеда, знать бы только, в какую сторону. Подняли дела за последние полгода: столько не перекопаешь. В груди бомба с часовым механизмом: тик-так, тик-так. Оглянись на любого: у каждого такая же, не у тебя одного. Статистику выживаемости похищенных помнят все. Она не утешает. Хватит болтать. Работаем. Роем землю носом и жрём её же. Входящая корреспонденция вскрывается дрожащими пальцами: вдруг? Не то. Снова не то. Да чтоб вас всех...