Шрамы на память

* * *

Сириус обессиленно падает прямо на холодный камень своей камеры и пытается унять дрожь в обескровленных конечностях. Дементоры только что совершили свой обход, который было принято коротко называть «обед», поэтому воздух становился намного теплее, исчезал иней со стен и проходили печальные образы. Сириус бы мог спокойно пережить «обед» в анимагической форме, но сил становилось все меньше и приходилось их копить, чтобы баловать себя спокойствием раза два в неделю, а-то и меньше. Все же Азкабан — далеко не курорт. — Че-е-ерт, Алекто, ты жива? — слышится скрипучий голос Амикуса из соседней камеры. Сириус порывается грязно выругаться в сторону Пожирателя, но сдерживает себя, чтобы лишние крохи тепла не покидали тело. — Алекто! — ответом было молчание. В противоположной камере завозилась Белла, начиная истерично смеяться. Сириус только скривился, понимая, что безумие Блэков в его сестричке только процветает и совершенствуется. Кто-то громко застонал. Сириус определил по звуку — это была Алекто. Ее брат встревоженно начал что-то бормотать и пытаться растормошить родственницу, но та угрюмо молчит. Сириусу стало ее жалко. Все же Алекто — девушка, хоть и носит проклятую метку на предплечье. А девушки — это существа мягкие и недоступные, как его Аврора… Блэк скривился и сплюнул вязкую слюну в сторону. Сердце гулко заныло. Аврора Поттер… она могла бы с гордостью носить его фамилию, если бы не трагичные обстоятельства. Ведь Сириус видел ее мертвое тело в доме Джеймса: хрупкое, поломанное и в луже крови. Он тогда долго плакал над телом лучшего друга, его жены, но так и не решился подойти к Авроре, его Авроре, тело которой лежало в самом дальнем углу комнаты и манило неизвестностью. Сириус понимал, что в живых остался только милый Гарри, но проверять не решался. Она была его светом в оконце — чистой, невинной и такой же веселой, как и он. А веселых девушек Сириус любил, вот и не был против приказа своего отца «… начни ухаживать за девчонкой Поттер, нечего крови Блэков простаиваться». Конечно же, в самом начале их взаимоотношений, Аврора не нравилась Сириусу. Он видел в черноволосой девчонке просто сестру Джеймса и такую же благодетельницу, как и Лили, что была готова прийти на помощь противному Нюниусу. Блэк только присматривался, наблюдал, а после множества ссор с матерью и отцом, все же решил начать ухаживания. Начало было положено на пятом курсе, когда ухаживать за Цветочком начал и Сохатый… Сириус отчетливо помнит, как Аврора кривилась и громко произносила: «Бабник!» — на каждую его попытку пригласить ее на свидание или комплимент. Конечно! Такая умная девушка не могла ни заметить его частые романы, ссоры и ухлестывания за молоденькими гриффиндорками-пуффендуйками-когтевранками-и-не-дай-Мерлин-слизнями. И не одобряла этого. А он что? А он ласку любил. А еще Сириус помнил, как Аврора не отвернулась от Нюниуса в отличии от Лили и продолжила с ним общаться. Он ревновал, много кричал и злился, а потому и любил зажимать ее в коридорах, выпытывая очередное согласие на прогулку возле Черного Озера. А еще бил он Сопливиуса с большей силой и отдушиной. Да и послать его в пасть к Люпину — идеальный способ отомстить и избавиться от соперника. Да, после пятого курса он понял, что влюбился. Но признаваться себе в этом боялся, сбрасывая жар и ускоренное биение сердца на азарт, который испытывает собака, гоняясь за кошкой. В конце шестого курса Аврора позволила себя поцеловать. Невинно, ласкового и не давая согласия на продолжение. Но голова его взорвалась обилием эмоций и ощущений. Сириус, казалось, умер и опять родился в тот момент, подобно Фениксу. И это заставляло его все больше и больше лезть в пекло, лишь бы ее пухлые губы растянулись в нежной улыбке, а после приятно дотронулись до его уст, а там уж и до более глубокого и страстного поцелуя рукой было подать. На выпускном балу они были вместе. Сириус с удовольствием припоминает недовольное лицо Нюниуса, когда и Лили и Аврора оказались в объятиях Джеймса и Сириуса. Он тогда ходил так важно, словно лично придушил Темного Лорда. Голыми руками. И не поранился. А после бала их невинные шалости, до этого ограниченные робкими поцелуями, ласковыми поглаживаниями рук и объятиями, перешли в нечто большее. И Блэку тогда так нравилось целовать ее голое тело, понимая, что он в ее жизни такой первый и единственный… любимый. А потом что-то изменилось. Ах, да. Началась война. И Сириусу, как и Авроре, пришлось в ней участвовать. Сириус любил Аврору. Он ей дышал, он ей жил. И поэтому частенько украдкой наблюдал за ее взглядом, почему-то направленным не на него, а в сторону газеты со списком имен всех пойманных Пожирателей, за кистями рук с тонкими запястьями, которые непривычно зарывались в его волосы или гладили по бархатной щеке, а может и вовсе утопали под градом его нежных поцелуев, манящих и таких приятных, а лишь пачкались в чернилах, без передышки строча кому-то длинные послания. И Сириус не понимал. Судорожно перебирал моменты, когда же был не прав, а после долго ходил задумчивым и пытался перетянуть внимание любимой девушки на себя. Даже хотел после войны сделать ей предложение, чтобы заключить магический брак — чтоб раз и на всегда связать их вместе и успокоить свое истекающее от ревности кровью сердце. Ведь в таком браке изменить без последствий невозможно. Вдруг… Вдруг у его Авроры кто-то есть? И сейчас, валяясь в камере на полу, Сириус знает, что кто-то все же был. И вены на его лбу вздуваются от одной мысли, что это был чертов Нюниус, противный и слабый. Сириус видел, видел как она отпустила его в то Рождество. Как бы он не узнал Сопливиуса по походке и манере держать палочку? Да запросто! А потом в его голове что-то щелкнуло и он все понял. Все понял. Куда же Аврора отлучалась? Почему была задумчива и беспокойна, когда выходил новый номер «Пророка» со списками убийц? Почему не была так активна по ночам и отвечала на его ласку с какой-то неохотой, а после успокаивала его просто отмазкой: «нервы»? Аврора, милая и любимая, спала со Снейпом. С Пожирательским ублюдком, который только и умел, что прятаться за ее спиной и ныть в подушку о его печальной и бедной жизни. И от этих мыслей ему делалось так больно, что не оставалось желания спать в одной кровати с опороченной девицей, грязной, как Темная Магия и волосы ее любовника. Сириус брал дополнительную нагрузку в Аврорате, выходил на дежурства в Ордене… только чтобы не смотреть в любимые глаза и сомневаться: «а мне ли посвящены все те признания в любви и ласка объятий?» После смерти Поттеров, всех Поттеров, кроме Сохатика, и его заточения в Азкабане Сириус часто видел образы его Авроры. Она приходила вместе с Дементорами и нарушала его безумие своей легкой улыбкой и смехом, мягкими прикосновениями к кудрявым волосам, робким «Сири»… Она всегда выглядела так молодо и красиво, так, как он запомнил ее еще во время обучения в Хогвартсе и их последней ночи в месте — перед самым Хеллуином, когда Аврора всю ночь прижималась к нему и с тревогой о чем-то размышляла, пока Блэк сжимал ее в своих объятиях и шептал какую-то глупость о их будущей жизни: в красивом доме, где-то в пригороде Лондона, с большой собакой, байком, сыном и дочкой, которые будут самыми красивыми, как их папочка, и умными, как их мамочка. Но недавнее видение было какое-то слишком реалистичное и… странное. Не было невинной улыбки на нежных устах его любимой Авроры, молодой и красивой. Как и не было сияющего взгляда серых глаз с влюбленным блеском. Была робкая улыбка потрескавшихся губ, исчерченное шрамами лицо, шея и, казалось, все остальное тело, копна блеклых, не блестящих, как раньше, волос. Были фиолетовые мешки под глазами, глубокие носогубные морщины. А еще мертвые серебряные глаза, в которых только бликами мерцала какая-то странная вина и сожаление. Сириус тогда не поверил своим глазам. Начал присматриваться, бормотать всякую чушь о том, что даже спустя время она осталась все той же Авророй, что даже какие-то там шрамы не отняли красы ее лика… А потом у него щелкнуло еще раз. И он сорвался. Что? Видения не могут обижаться. Они, вообще, ничего не могут. Только вот удар был слишком болезненным, но Сириус списал это на пропущенный ужин и игры разума. Он тогда впервые выговорился ей и признался в ревности. Обоснованной, по его мнению. Сириус начал активно вспоминать прожитую жизнь именно после этой встречи с наваждением. Казалось, что эта взрослая Аврора заставила его пересматривать их отношения, улыбаться и сожалеть, смеяться и грустить. Сириус помнил, как Аврора закатила скандал после того, как к нему прилипла новенькая стажерка из Аврората. Помнил, как долго уговаривал Аврору не идти на званный ужин на Гриммо, с которого они сбежали спустя десять минут, смеясь во весь голос и проклиная вспыльчивость Вальбурги. Помнил, как дарил ей сотни букетов, получая в ответ сотни поцелуев. Помнил, как они ломали кровати и столы в моменты страсти. Помнил, как она лежала возле его койки в больнице св. Мунго, а он стирал ее слезы с румяных щек. Помнил… Блэк тяжело вздохнул и нежно улыбнулся. О мёртвых говорит либо хорошо, либо никак. И Сириус с содроганием сердца думает об Авроре только хорошо. Потому что просто не желает принимать того, что она была ему не верна… Ведь эта мысль уничтожала его сильнее проклятых Дементоров и холода Азкабана.