Шрамы на память

* * *

Это было лучшее Рождество Гарри. Он, вообще, не рассчитывал отпраздновать его вместе с тетей — она казалась ему занятой и… хм, спокойной к семейным праздникам? Да и он знал, что Аврора работает в закрытой школе, где-то очень далеко, поэтому может посещать его только на выходных. Гарри даже польстило то, что тетя едет так далеко для того, чтобы навестить его. Разве это не то, что и должны делать члены семьи друг для друга? Почему-то он был уверен, что та же тетя Петунья так бы не сделала… Гарри мог есть сколько угодно сладостей без опаски быть наказанным дядей Верноном или оклевещенным Дадли, мог играть и резвится в свое удовольствие, а не помогать Петунье с готовкой праздничного обеда. А еще Гарри узнал, что является волшебником. Это, на самом деле, объясняло все непонятки в его жизни и странные взгляды родни, но все же было чем-то неестественным и недосягаемым. После долгого разговора с Авророй он мог вполне себе ощущать теплое магическое ядро в области груди и адекватнее воспринимать вислоухих существ, которых Аврора звала домовыми эльфами, мог кататься во дворе на метле до онемения ушей и пальцев ног, мог, как завороженный, смотреть за плавными движениями палочки Авроры, стараясь вглядеться и уловить так называемое чудо. Волшебная палочка тети Авроры была белой, продолговатой и толстой. Гарри даже назвал ее по своему красивой, но, кроме замысловатых рисунков и золотой вставки где-то в середине, ничего не украшало оружие. Она была минималистичной, как и стиль в одежде Авроры, однако Гарри все равно находил в этом какую-то изюминку и в тайне надеялся, что в свои одиннадцать лет, как и обещала тетя, получит палочку, похожу на палочку Авроры. Которую он иногда сбивчиво начал называть «мама». В такие моменты уши его краснели, движения становились неловкими, а вся дальнейшая речь больше походила на бормотание: Гарри поглатывал окончания, почти шептал ее имя или вовсе угрюмо коверкал произношение слогов. Ему казалось, что Аврора все это замечает и насмехается над ним в своей особой манере, но девушка молчала. И Гарри продолжал ошибаться. После чудесного праздничного застолья и целой череды фотоссесии, когда Аврора с колдокамерой на перевес фотографировала его при любой возможности и без, тетя повела Гарри в гостиную. Вид у нее был слегка озабоченный, печальный, что ли. Поттер-младший на мгновение подумал, что Аврора заведет с ним разговор о том, что покинет его на долгое время или отправит обратно к Дурслям. Эти мысли оставили на душе тяжёлую ношу, из-за чего лицо его приняло затравленное выражение. В гостиной горел камин, стоял небольшой столик с прозрачным графином с какой-то янтарной жидкостью, кожаный диван черного цвета, такой же ковер с широким и пушистым ворсом и картина, одна единственная картина во весь рост Гарри, на которой была изображена семейная пара. Он уставился на полотно, ловя в этих фигурах что-то знакомое: круглые очки, взъерошенные волосы, зеленые глаза… — Магия способна на многое, Гарри, — голос Авроры был странным. Гарри еще никогда не слышал столько печали и горя вмягкости, казалось бы, присущей только его крестной. — Но только не на воскрешение мертвых. Зато маги придумали способ, как же запечатать слепок личности и воспоминаний убитого, чтобы он мог говорить и действовать… — ма… тетя?.. — шепотом спросил непонимающий Гарри. А потом он уловил то, как худощавый мужчина на портере моргнул, а после растянул губы в доброй улыбке. — Это картины, Гарри. Волшебники создавали магические картины, сохраняющие личности мертвых, — она медленно опустилась на диван. — И перед тобой сейчас висит картина, содержащая в себе память Джеймса и Лили Поттер. — Но как такое возможно?! — воскликнул мальчик, в шоке смотря на своих… родителей? Гарри не знал, как правильно называть это полотно. Но от осознания, что он может поговорить с, хоть и не живыми, но родителями, его сердце забилось сильнее. — Давно пора было привести его сюда. Аврора, почему ты медлила? — послышался красивый, но крайне недовольный голос. Гарри с удивлением заметил, что это говорил его отец. — Привет, Гарри. Мальчишка неуверенно улыбнулся Джеймсу, стараясь унять дрожь в коленях. Его отец с ним поздоровался с таким выражением лица, словно смотрел на все богатства мира. — Мне было… ммм, тяжело. Ты же знаешь, Джей, — проворчала позади Аврора. — Мы понимаем, — подала голос мама Гарри, Лили, тряхнув своими рыжими волосами. — Просто Джеймс крайне нетерпелив. Привет, солнышко, — уже обратилась к своему сыну красавица с изумрудными глазами. — Как же мы с твоим папой рады, что с тобой все в порядке. — А как могло быть иначе?! Он же Поттер! — напыжился Джеймс, тут же получив подзатыльник от своей жены. Гарри со странным чувством наблюдал за мелкой ссорой родителей, не понимая, куда себя деть. — Ладно… расскажешь о себе, Сохатик? — Сохатик? — каким-то вяло-тякущим голосом переспросила Аврора из-за спины Гарри. — Ну, а почему нет? — усмехнулся Джеймс совсем как крестная Гарри. — Так расскажешь, сын? Наконец дав своим эмоциям выйти наружу, Гарри начал сбивчивый рассказ сквозь слезы облегчения. Действительно, — это самое лучшее Рождество в его жизни.

* * *

Огневиски обжигал горло, а тресканье поленьев в камине — уши. Гарри уже давно лежит на ковре и спит с глупой улыбкой на лице, пока за ним наблюдают умиленные брат и Лилс. Все же правильным решением было отвести его сюда именно сегодня, мальчишка счастлив по самые уши. А я? Что-то гложет мою душу. Давит на грудную клетку, сжимает сердце и не дает вдохнуть на полную. Но мне сейчас сложно понять: это от вливаемого алкоголя или неприятного поведения Северуса? Отсутствия в этой картине идеального мира Сириуса или моей семьи? Мне предстоит еще много работы. Нужно вставать с колен и идти дальше. Я буду спиваться и пытаться вырастить из Гарри нормального волшебника, будущего главу рода? Останусь одна в глупом ожидании чуда и высвобождения Сириуса из Азкабана? Те речи, во время моего посещения тюрьмы, явно показали, что все это время его терзало, но он упорно оставался со мной. Это так же объясняет его постоянные внимательные взгляды на меня, частые задержки на сменах... Но разве я хочу это понимать? Нет, я это как раз-таки понимаю, но не могу принять. Я люблю и буду любить, казалось, вечно... Хочется тепла, такого привычного и родного, как при редких объятиях с друзьями или возлюбленным. Но сейчас из друзей у меня только Северус, который вновь начинает отталкивать меня. Больно. Больно и тяжело осознавать, что нужно бороться даже за то, чтобы избавиться от одиночества. Разве я не достаточно боролась все эти годы? Гарри о моих проблемах не узнает. Маленький еще. А когда вырастет, я уже во всем разберусь и смогу твёрдо стоять под гнетом этой блядской судьбы. Осталось только подождать и восстать из пепла, подобно Фениксу.

* * *

Северус затравленно смотрел на стоящую на столе бутылку явно дорогого вина, обвязанную изумрудной лентой, сквозь занавес своих черных, смолянистых волос, больше напоминающих сосульки или обмазанные жирной, масляной краской кисти. Губы мужчины растянулись в кривой усмешке, в которой явно прослеживался гнев. На кого? Рядом с алкоголем лежал небольшой сверток пергамента, который Северус развернул простым взмахом палочки. Взору его открылся набор прозрачных, скорее всего стеклянных, хотя нельзя исключать и хрусталь, колбочек и склянок для зелий. Крылышки ноздрей Снейпа затрепетали от частого дыхания, а пальцы судорожно потянулись к шее, обвязанной душащим сейчас платком. На себя? Первым его порывом была, несомненно, глупость: Снейп хотел разбить нежданный подарок об стену или выкинуть в окно. Вторым порывом служила идея — отослать и вино, и сверток обратно отправителю, чтобы ему было неповадно заниматься всякой глупостью. Третьего раза не случилось –он успокоился. На Аврору? Дышать стало намного легче, когда шелк упал на пол. Кадык поднялся к самому подбородку, а после опустился к ключицам, — ему так казалось, — на столько было тяжело принимать кружащие на душе эмоции. Радость? Гнев? Сожаление? Непонимание? Злость? Ярость? Трепет? Северус чувствовал… горечь. И причина ее ему была неизвестна — подарок явно что-то не то. Пропорхнув указательным пальцем по затемненному стеклу дорогой бутылки: от донышка до закупоренного пробкой горлышка, — Снейп лучше рассмотрел лежащие рядышком склянки и понял, что Аврора все же купила ему хрусталь, а он, в свою очередь, был довольно дорогим на рынке зельеварения, так как был необходим для опасных зелий, которые варились не так уж и редко, но и не часто, — спрос все равно был. Перед глазами возникла одна из множеств сцен прошлого: урок у Слизнорта и стоящая по правую руку молодая Аврора. Тогда они готовили какое-то сложное зелье для больничного крыла, — Снейп точно не помнит, — но в голове прочно засела благодарная за подсказку улыбка девушки. Почему именно она? Ведь она улыбалась ему множество раз, но в голове упорно возникает только этот образ. Может играло определенное освещение? Взгляд Авроры? Интонация голоса? Северус не знает точно, но что-то напоминающее сердце в его грудной клетке начинает быстро биться и потягивать от мыслей об Авроре Поттер. Это было странно. Снейп испытывал что-то похожее только рядом с Лили, но в те моменты было, наоборот, легче и свободнее дышать, он хотел лишь говорить и смотреть на нее. А Аврора будто покрыта неизвестным ему куполом, что заставляет почувствовать пустоту и обреченность, словно коснуться он ее никогда не сможет, что все ее добрые слова и улыбки — не для него, а для кого-то, что скрыт в тени Северуса, кого Аврора все пытается найти глазами в толпах коренастых учеников. Отбросив лишние переживания, Снейп решил пойти в лабораторию. А еще извиниться перед ней за такую глупую отговорку в тот день. Разве такой искусный зельевар, как Аврора, не сможет понять его вранья? Ему было даже немножечко стыдно. — Придется заткнуть гордость, Снейп, — произнес в пустоту тот. — Интересно, она сейчас празднует Рождество в компании Поттеровского…

* * *

—… отродья… Эй, я к тебе обращаюсь, Блэк! Холодные порывы морского ветра, казалось, проходили сквозь толстые стены Азкабанаи били прямо по торчащим даже сквозь робу ребрам. Сириус зябко поежился, поднимая затуманенный слабостью и болью, физической и духовной, взгляд на смотрителя и не понимает, чего от него хотят. «Разве уже наступил день помывки? — в голове Сириуса путаются мысли от собачьего холода и вихрем кружатся образы из прошлого. — Тогда какого драккла он тут забыл?» — Вот не понимаю я женщин, Блэк, — противно оскалился охранник, а после швырнул в сторону заключенного какой-то сверток праздничной бумаги. — Почему они всегда выбирают каких-то ублюдков? Разве нет более, — тот задрал голову выше. — более достойных? — Что… это? — прохрипел Бродяга. Смотритель посмотрел на него, как на полоумного, а после хмыкнул: — Рождественский подарочек, Блэк. Я бы выкинул его в море, но она была такой настойчивой и грозной… даже те ужасные шрамы не отнимают у нее харизмы, — волшебник развернулся к выходу. — Будь благодарен, Блэк, у меня сегодня на удивление хорошее настроение, — после захлопнулась дверь и камера погрузилась во мрак. Сириус непонимающе перевел взгляд на брошенный сверток. Кто-то захотел его убить? Внутри яд? Может быть, «любимая» матушка решила прислать ему нож, чтобы он лично прекратил позорить род и свои страдания? Осторожно подойдя ближе, он взял его в руки. Сверток был мягким и тяжелым, словно внутри лежал плед или какая-то еда, да и его размеры намекали на богатый улов. — Сири, у тебя появилась поклонница? — противным голосом завыла Беллатриса из своей камеры. — Или это прислала твоя подружка? Как там ее… — Закрой свою пасть, пожирательская мразь! — что есть мочи гаркнул Блэк, а после зашелся в сухом кашле. Послышался безумный смех кузины, который, в прочем, был быстро утихомирен твердым голосом Родольфуса. Сириус положил сверток на свою лежанку и присел рядом. Дрожащие пальцы осторожно мяли пергамент в местах стыка, чтобы не повредить зелено-красную раскраску. Когда Блэк развернул его, то своими голубыми глазами узрел поверхность теплого, но небольшого, пледа с изображением леса и ярко-белой луны. Он переложил его в сторону, про себя уже отмечая, что сможет спокойнее перенести эту холодную зиму. Под пледом, завернутым в еще один слой пергамента, лежал пирог. Черничный пирог. Сириус беспомощно отпрянул в сторону, тут же рухнув на каменный пол. Тело его задрожало, а голова начала разрываться от воспоминаний. Когда-то совсем давно, когда он еще учился на седьмом курсе Хогвартса, Аврора приготовила точно такой же пирог для Сириуса на Рождество. Он до этого увлечённо рассказывал ей, что магглы работают руками, без помощи эльфов или магии, поэтому был бы не прочь съесть что-нибудь домашнее. Это был лучший подарок на праздник, который он получал за все семь лет обучения в школе, что быстро вылился в их скромную семейную традицию. Взгляд его пробежался по загорелым завиткам по краям пирога, по ровным ромбикам с приветливой начинкой, выглядывающей изнутри яства, по кривым краям хвойной ветви, которая никак не получалась ровной в руках Авроры… По щекам начали ползти слезы. Блэк приблизился и ухватился за край ровно отрезанного кусочка пирога, поднимая его перед своим лицом. В нос ударил приятный запах черники, масла, яичного желтка и булки — у него сразу же во рту возникла вязкая слюна, а желудок требовательно забурлил. На вкус пирог был таким же восхитительным, как и на вид. Он даже не обращал внимания на боль в зубах от обилия сладости, захлебываясь в своих ощущениях. Облизывая фиолетовые от цвета начинки пальцы, Сириус заметил торчащий уголок чего-то белого под пирогом. Утерев слезы и крошки с лица, собравшись, он осторожно потянул за краешек, как Сириус понял, колдографии, чтобы завороженно застыть на месте. С колдофотона него смотрела удивительная парочка: улыбчивый мальчуган с изумрудными глазами, закрытыми стеклами очков-велосипедов, в красном свитере с оленями, держащий в руке новенькую гоночную метлу, и стоящую рядом девушку с черными кудрями и россыпью бледных шрамов на лице, руках и шее, мягкой улыбкой губ. Они тепло улыбались ему с фотографии, периодически шевеля губами в так и слышимом: «С Рождеством, Сириус». Перевернув колдографию тыльной стороной, Блэк вчитался в аккуратный почерк, знакомый ему еще с детства:

«Аврора и Гарри,

Рождество 1987 года»

Сириус выл, что есть мочи, кричал и плакал — его Аврора и Гарри были живы! Он ошибся, как же глупо он ошибся тогда. И пришедшая тогда девушка была вовсе не миражом… Сириусу было больно от того, что он не сдержался и наговорил ей столько глупостей и подозрений, больно от ее грустного взгляда в тот момент, от тихого голоса, от горечи в прощании, от количества шрамов, которые Сириус не может убрать в данный момент, но обязательно попытается позже. Если выживет. Он стучал по стенам и ломился в дверь, словно безумный причитая о том, что Аврора цела и невредима. Сокамерники кричали на него в ответ, но Сириусу было плевать — разве могут они прервать его радость? Давясь черничным пирогом и плача от счастья и гнева на самого себя, Сириус твердо решил, что вернется к ней, вернется к Авроре, вернется к Гарри! Не сейчас, не завтра, не через год, но вернется. И не важно сколько времени уйдет на подготовку, Сириус привык ждать.