Шесть плюс два

— Ну что? Ну что? — нервничает Сонхва, когда омега наконец-то выходит из аудитории с кипой бумаг и флешкой в виде одноглазого миньона. Хонджун молчит, но совсем недолго, ведь довольная улыбка не может не расползаться по лицу, а эмоции так и плещутся через край. Парень пищит и, попрыгивая, заваливается на Сонхва. — Сдал! Сдал! Представляешь?! Сдал! И на отлично! Я сдал дипломную работу! Альфа смеется счастливо и целует чужие губки, щеки, глазки — все, что попадается на пути, тихо поздравляет и обнимает ещё крепче, слыша за спиной шуршание бумаг. Хонджун не знает куда их деть, но и отпускать своего возлюбленного не хочет, потому приходится совмещать. — Ты моя умничка, — шепчет Сонхва и чмокает кончик острого носика, — ну все, солнце, универ позади! Омега улыбается ярко, пряча свое счастливое лицо в сильной чужой груди и чувствуя тепло и любовь в своей. Они прошли очередной этап жизни.

***

Сонхва устало откидывается на мягкую спинку дивана, прикрывая глаза. Работа в компании отца высасывает все силы, но парень с самого детства мечтал работать вместе с ним, помогать ему во всем и быть поддержкой. Если папа был ею дома, то он на работе. И это альфе удавалось. Мужчина, как любой отец, души не чаял в ребенке, а когда видел, как он старается изо всех сил, не прохлаждается и не пользуется тем, что он сын директора, то вообще гордость и уважение плескалось из всех щелей. Но сейчас пошла пора массовой работы и возвращались все очень поздно, иногда даже беря работу на дом. Хонджун выглядывает из кухни, печально улыбаясь. Его альфа совсем устал, и он не знает, как сделать так, чтобы Сонхва отдохнул, поспал столько, сколько надо, а не вставал каждый раз в шесть утра; чтобы кушал хорошо, потому что сколько бы Ким не готовил обедов ему на работу, Сонхва банально не успевал поесть. Хонджун знает, такая невыносимая пора только несколько раз в году, но она самая ненавистная ему. Никакая забота ни Хонджуна, ни папы альфы не помогает своим любимым людям. — Пошли, хен, сейчас все остынет, — мягко зовет омега, аккуратно укладывая голову на сильное плечо своего почти супруга. Через месяц они официально станут семьей, которой были с последних классов старшей школы. Они, если честно, даже не думали, что смогут так далеко зайти — сложные у обоих характеры, конкурирующие семьи и разные круги общения — все вопило о том, что они слишком далеки друг от друга. — Сонхва-а, пошли, — все тянет Хонджун, чувствуя расслабленность чужого тела, потому позволяет себе немного покривляться, — жрать подано. Альфа фыркает от смеха, переводя взгляд на своего жениха, который уже не лежал на нем, а внимательно разглядывал его лицо. Дома совсем тихо, и эта тишина так любима обоим. — Ты красивый, — шепчет старший, смотря прямо в чужие глаза. Глаза, в которых он тонет уже несколько лет и никак не может выбраться. Хонджун хитро улыбается, целуя в уголочек губ. — Но до тебя мне далеко, поди половина омег у вас по тебе сохнет. — Не говори ерунды и пошли уже. На самом деле так и есть. И эта же половина ненавидит какого-то учителя средних классов, который через месяц станет законным мужем предмета воздыханий у всех этих омежек. — Все равно ты мой.

***

Хонджун прощается с толпой учеников, что снова застряли у входа, разговаривая обо всем на свете, и несется поскорее к черному автомобилю, в котором его заждался любимый человек. Омегу никогда не интересовал бизнес отца, а он ничего и не требовал от своего любимого сыночка-омежки, позволяя тому поступить туда, куда он хочет и заниматься тем, к чему душа лежит. Конечно, он не ожидал, что профессия преподавателя так будет интересна Хонджуну, но отговаривать не стал. В конце концов ему жить и решать, как это делать. Не курит, не пьет, не наркоманит — и хорошо, а учить спиногрызов чему-то это еще по-божески. Хотя как раз с этим и можно съехать на курить и пить, но это не важно. Единственное на что, вернее на кого, косо смотрел отец, так это на парня, с которым Хонджун встречался, потому что это не просто парень, не просто альфа, а сын его главного конкурента! То еще счастье, конечно. Но после очередной попытки их разделить — омега не устроил скандал, а лишь безразлично посмотрел на своих родителей и исчез из дома на несколько дней, прячась у своего возлюбленного, который тоже устал от нескончаемых стычек их родни. И тогда оба мужчины решили, что лучше оставить все, как есть, нежели их будут ненавидеть собственные дети. В тот момент мама Хонджуна гордилась своим мужем, потому что в свое время собственный отец так и не отпустил ее, из-за чего пришлось сбегать. Итог один: сильные обиды, непонимание и отказ от дочери и ее малыша, который сильно походил на умершую любимую омегу. Только вот этого он не знал. И никто не хотел такого же будущего для этого самого малыша, который сейчас был счастливее всех. — Давай заведём ребеночка? — тихо спрашивает Сонхва, когда они стоят на светофоре и наблюдают за быстро идущими людьми. Через десять секунд ехать, а на его теле чуть не повисла счастливая повизгивающая коала, которая к тому же чуть не нажала на ненужные рычаги. Все-таки надо было спрашивать дома. А уже через полгода две полоски и слез целое море, потому что «прекрати меня целовать, хен, ты же знаешь какой я чувствительный! а хотя нет, продолжай, а я буду дальше плакать от счастья».

***

Примерно на четвёртом месяце что-то пошло не так. Хотя все было хорошо: Хонджун также много кушает за двоих, гоняет своего ненаглядного то за драконьим фруктом с майонезом, то рельсы понюхать, плачет по пустякам, а иногда и разговаривает сам с собой. Это все Сонхва понимал и принимал, и все также безгранично любил своего омегу и их дитя, но все равно была одна вещь, которая не давала покоя, вещь, из-за которой вскоре он снова повел Хонджуна к гинекологу. Все потому что животик его супруга был слишком крупным для одного маленького человечка. Оказалось беременный омежка кушает не за двоих. А за семерых.

***

— Господи, Сонхва, я же умру! Я к чертовой матери сдохну! Я же не смогу родить столько, хен! Хонджун не на грани, он уже в открытую истерит, вопя на весь дом и судорожно набирая воздух в легкие, и его понять можно на самом деле. Ладно близняшки, ладно тройняшки, но шестерняшки! Тут кто угодно запсихует и запаникует. В нем живет шесть (!) маленьких человечков, которые до того маленькие, что у Хонджуна развивается ещё один страх — вдруг кто-то из малышей не выживет? Сонхва сидит на коленях перед супругом, поглаживая вспотевшие от нервов ладони, и старается дать поддержку, хотя сам испуган и накручен не меньше. Но он альфа, он опора, он сама поддержка на данный момент для своего любимого человека, который носит в себе его детей. Детей, которых он уже безумно любит и боится за каждого из них. -…вдруг кто-то умрет? Или я не смогу родить и он задохнется?! А если ты от меня, от нас уйдешь?! Боже, почему все так… — Что ты сказал? Хонджун резко замолкает, а внутри все холодеет от злого, ледяного взгляда альфы. — П-почему все так? — До этого. Говорит жестко и сурово, чуть приподнимаясь с колен. Хонджуну действительно страшно. Наверняка и их малышам тоже. — А если ты уйдешь… — А если я уйду, ага, хорошо, — тон такой же недовольный, а взгляда больше младший не видит и не чувствует, ведь Сонхва все же встал и медленно отошел к окну, — а теперь объясни мне, почему я должен уйти? Хонджуну страшно, а еще Хонджуну стыдно — в родном голосе звучит теперь обида и все такой же непрошибаемый лед. Сонхва не может уйти, он любит его всей душой и всем сердцем, Сонхва — его альфа и любовь. В конце концов решились бы они на такой ответственный шаг, как ребёнок? Но их тут шесть… — Потому что я боюсь, что ты не выдержишь? Сонхва, я сам этого боюсь до ужаса! Боюсь, что я сам не выдержу, ведь их шесть! Шесть, понимаешь? — Это шесть наших детей, Ким Хонджун! Наших! Ты настолько мне не доверяешь? Настолько не уверен во мне, что я не буду любить собственных детей?! Один или шесть — это не важно. Я люблю их. Я люблю тебя. И я точно не сбегу от этой ответственности, еще хотя бы потому, что виноват тут я. А что ты так смотришь? Ведь это мои, извини меня, сперматозоиды столько раз оплодотворили тебя! Сонхва зол, и Хонджун чувствует это каждой клеточкой, а ещё Хонджун плачет, потому что слышать это все настолько больно и неприятно, что хоть волком вой и на стену лезь. Но ведь это все не так, да? Ребенок же был желанным… — Не говори так! — Я не буду так говорить, если ты не будешь говорить, что я уйду. Захотел, блять, чтобы я ушел. — Я не хочу… Ты же знаешь… — Тогда, еще раз повторяю, не говори этого больше никогда в жизни, — устало, но уже спокойно продолжает Сонхва, вдоволь наглядевшись на огни вечернего города, и снова падает на колени перед своим плачущим навзрыд омегой. Старший никак не хотел его обижать или задевать, но сейчас это было необходимо, чтобы достучаться до него, — я люблю тебя, слышишь? И люблю наших малышей. Горячие ладони бережно ложатся на крупный животик, с любовью поглаживая каждый участочек и глупо улыбаясь, понимая сколько сердечек бьется в его омеге. — Вот вроде наш папочка такой умный, да, а иногда говорит всякую хуйню… Хонджун улыбается сквозь слезы, ощущая необъяснимое тепло внутри, а еще аккуратные толчки малюсеньких ножек. — Если наши дети родятся и сразу будут ругаться… — О, нет, такого точно не будет, — тоже не может сдержать улыбки Сонхва, вместе с этим расстегивая большую рубашку и целуя нежную, мягкую кожу, — я буду смотреть за вами, буду играть, кормить и любить вас. Вы — мое все, — последнее альфа уже шепчет, неотрывно смотря в глаза младшему, и тот все понимает. Больше они постараются не обижать друг друга и не расстраивать. Это их долгожданные дети, иначе и быть не может.

***

На шестом месяце Хонджуну уже тяжело ходить и что-то выполнять по дому, поэтому Сонхва специально попросил отца перевести его на дом, чтобы поближе быть со своим беременным и неуклюжим омегой. Сам же Хонджун уволился со школы, в которой преподавал зарубежную музыку, прекрасно понимая, что в декрете он будет сидеть очень и очень долго. Сейчас он вернулся к своему любимому делу еще со школы — написанию песен, и чувствует себя Хонджун невероятно счастливым. Он сидит на диване и активно бьёт пальцами по клавишам ноутбука, когда в гостиную заходит Сонхва, весь измазанный в муке. Так уж сложилось изначально, что в их семье лучшим поваром всегда был старший, но из-за загруженной работы он этим никогда не занимался, а стряпню Хонджуна он любил, но сейчас решил как раз побаловать своего любимого различными вкусностями. — Что делаешь? — присаживается альфа рядом, легко целуя в висок, и не замечает ласковой улыбки. — Енджо написал, что мои последние две песни купили, — довольно отвечает Хонджун, отправляя последнее сообщение с благодарностью за проделанную работу, и откидывает голову на чужое плечо, — и переслал мне денюшку. — Малыш, ты же знаешь, что я смогу обеспечить вас, — улыбается Сонхва, чувствуя, как младший удобнее устраивается в чужих руках, но из-за животика получается так себе. — Знаю, но я тоже хочу, — дует губы Хонджун, в которые незамедлительно клюет старший, вызывая тем самым смущенную, но довольную реакцию, — я чувствую себя слишком счастливым, когда слышу свои песни по радио или телевизору. Сонхва ничего не говорит, но принимает свое поражение. Он не хотел, чтобы Хонджун много напрягался, потому пытался отгородить его от любой работы, но младший все равно нашел выход. Ким Енджо — их старый друг еще с университетской скамьи, учился и закончил вместе с Хонджуном, а потому у них получился неплохой такой тандем. Все, кто покупают песни, не знают кто такой Ким Хонджун, вернее отдаленно представляют, ведь все-таки его отец довольно известен в городе, но в лицо никто не видел. И никто не знает, что омега и его супруг ждут целых шестерняшек, ведь так не хочется, чтобы весь город трезвонил об этом. Да, это необычно, да, это изумительно, но не для родителей. Это просто их дети, их малыши, они не хотят такой суматохи для них, не хотят, чтобы их разглядывали все, кому не лень. Тогда начнется не жизнь, а самый настоящий цирк. — Завтра ложишься на сохранение, — шепчет очевидную вещь Сонхва, прикасаясь губами к щеке. Он боится и пытается не показывать этого, — ты готов? Хонджун хлопает ресницами и чуть закусывает губу — ему тоже страшно. Они знают прекрасно, что их дети будут недоношенными, а у папочки возможно останется шрам от кесарева сечения. Они хорошо понимают, что их ждет целый ряд трудностей, а еще страх за своих еще нерожденных детей. Родители лишь надеются, что у малышей не будет проблем с развитием в дальнейшем, ведь они все недоношенные, что как раз очень вероятно… Но в первую очередь они надеются, что все выживут. Это самое главное. — Давай сегодня не будем об этом, — просит Хонджун, утыкаясь мордочкой в чужую теплую шею, — мне страшно думать, что что-то может пойти не так. Сонхва легко кивает, обхватывая маленькие плечи и прижимая омегу ближе к себе. Надо поговорить о чем-нибудь другом, чтобы Хонджун отвлекся, а то снова загонит себя в четыре стены и будет выбираться из них очень долго. Ему нельзя сильно переживать. — А как насчет имен? — невозмутимо переводит тему Сонхва, ощущая, как вздрагивает младший и уже с готовностью возвращается в свое прежнее положение, — придумал что-нибудь? — Конечно, — у любимого глаза горят ярким пламенем, а улыбка расцветает на чужих губах. Такой Хонджун дороже всего на свете для альфы, и он все сделает, чтобы его пара была счастливой всегда, — смотри, я придумал пока только три: Уен, Сан и Минхо. — Джун-и, но имя Минхо слишком распространенное… Может Минки? — Давай, давай, мне нравится, — у Хонджуна прям свербит в одном месте, настолько он взбудоражен и активен, — принеси, пожалуйста, мой блокнотик, я там все писал, — через минуту маленькая книжечка оказывается в миниатюрных руках, — так, Уен, Сан, Минки. Но я хочу, чтобы еще на -хо заканчивалось… Сонхва задумывается. — Может Юнхо? — И Чонхо! — радостно подхватывает омега, записывая еще два имени, — и у нас остался один малыш без имени. — Давай Есан? — Есан? — думает Хонджун, рассматривая свои каракули. Сан и Есан… Не будут ли они путаться? Впрочем, это все равно два разных имени, а если Сонхва хочет Есан, значит будет Есан, — давай, мне нравится. И последнее имя остается на бумаге. Альфа улыбается и аккуратно касается чужого живота, в котором пока живут его дети. Если с ними и с его омегой все будет хорошо, он будет самым счастливым человеком на свете.

***

Через две недели у беременного омеги возникли осложнения, в последствии которых было решено рожать на 33 неделе. Операция кесарева сечения проходит успешно, но рана все равно заживает очень долго. Ко всему прочему добавилась высокая температура, из-за которой все молоко Хонджуна сгорело. Хотя малыши его попробуют еще не скоро, но омеге до ужаса обидно и горько — боится, что молочко может не восстановиться до полнейшего выздоровления малюток. Дети родились совсем маленькими, слабыми и двое из них были немного посиневшими — Хонджун этого всего не видел, отход от наркоза был болезненным и он почти ничего не замечал, зато больше всех испереживался и нервничал Сонхва, чем даже немного достал акушеров. Но, чего они страшно боялись не произошло, все шестеро крошек выжили и сейчас находились в специальных инкубаторах для вынашивания. Альфа сидит на полу в коридоре, пытается придти в себя, прислушиваясь к звукам из палаты, в которой лежит его супруг. Сейчас к нему нельзя, детей он толком не увидел, и Сонхва откровенно страшно за всех его любимых. Он совсем не знает, что с ними — врачи бегают туда и обратно, не замечая его, но и молодой мужчина старается их не отвлекать. Он хочет лишь одним глазочком увидеть малышей, убедиться, что с ними действительно все в порядке, что им ничего не угрожает. Родители обоих уже едут к ним, ведь как-никак они стали бабушкой и дедушками аж шести внучков. Сонхва напряженно выдыхает — ему кажется, что он скоро не выдержит и сорвётся от нервов. Боится даже представить, как себя ощущает Хонджун. Для них рождение детей стало не только счастьем, но и сильным стрессом. — Сонхва, наконец мы тебя нашли! — Енджо кидается к супругу своего друга, и помогает ему подняться, усаживая на рядом стоящую скамью. Они не были хорошими друзьями, общались редко и виделись тоже, но похоже скоро станут. Рядом маячит маленького роста парнишка, и он кажется слишком знакомым старшему альфе. — Хванун? — удивленно косится на гостя Сонхва, даже немного позабыв о недавних сильных эмоциях, — ты откуда здесь? Енджо явно не понимает больше и чуть хмурится — откуда они знают друг друга? Но Хванун, замечая недоумение своего парня, старается быстро все объяснить. — Я работаю вместе с Сонхва-хеном, но на этаж ниже, — улыбается мальчонка, блестя своими милыми глазками. — И ты не говорил мне? — А, извините… — хочет вставить Сонхва, но ему не дают. — Я и хен встречаемся, да, — все также говорит радостный Хванун, смотря то на одного, то на другого, — но это все сейчас не важно. Как Хонджун-хен? — неожиданно став серьезнее, обращается омега к своему, как оказалось, коллеге. Мир тесен, как ни крути. Сонхва все рассказывает, ничего не держа в себе, и впервые за все время ощущает, как его немного отпускает. Все должно быть хорошо, он должен верить в это. Енджо с Хвануном говорят тоже самое, стараясь его успокоить, и в то же время тихонько поздравляют с таким большим пополнением. И Сонхва понимает, он уже самый счастливый. Врач приходит к ним неожиданно и с легкой доброй улыбкой спрашивает, не хочет ли молодой отец посмотреть на своих детишек, и младшие соврут если не скажут, что Сонхва в этот момент чуть не плачет. — Хен, — шепчет тихо Хванун, когда Пак уходит вслед за врачом, — а ты тоже плакать будешь, когда папой станешь? Енджо немного задумывается, и уже хочет сказать, что возможно, пока до него неожиданно не доходит. Почему младшенький вообще спрашивает об этом? Неужели… — А я им стану? — Через семь месяцев. Плакать, возможно, Енджо не будет. Но целовать своего омегу и шептать ему на ушко, что он самый лучший и любимый — точно будет.

***

Сонхва рыдать хочется от переполнявшего счастья, когда он наконец видит своих детей. В душе спокойствие снова плещется, когда он понимает, все живы и скоро пойдут на поправку. Они будут такими же детишками, как и все остальные, но все же немного необычными. Ну разве обычный ребёнок может похвастаться тем, что у него целых пять братьев, с которыми они родились в один день, почти в одну минуту? Не каждый точно так может. Они такие крохотные, такие миниатюрные, такие любимые. Это его дети. Его и Хонджуна. Когда альфа успел стать таким сентиментальным? Сонхва с грустью смотрит на все проводочки, которые помогают выходить малышей; с замиранием сердца наблюдает, как малюсенькая ладошка одного из новорожденных слегка дергается и сжимается. — Вот эти двое у вас самые крепенькие, — улыбается медсестра, которая отвечает за инкубаторы, — больше всех весят и уже начинают немного активничать. Вы уже дали им имена? Мы можем прямо сейчас это сделать. Сонхва думает недолго и соглашается. Хонджун же не расстроится, если он сделает это без него?

***

— Смотри, — шепчет старший, удобнее укладывая голову Хонджуна на своем плече, пока за ними умилительно наблюдают четыре пар любопытных глаз. Омега смешливо фыркает, но сам отбирает телефон у мужа, разглядывая фотографию, — это Юнхо, Есан, Сан, Минки, Уен и Чонхо. Младший расплывается в довольной улыбке, когда видит всех своих малышей. В груди настолько тепло и приятно, что страшно становится. Вдруг это все хороший сон? Хонджун пролистывает фотографию и видит только одного ребеночка, такого маленького совсем и на бирочке хорошо видно имя. Это Есан. Дальше идет весь какой-то лохматый, но до того забавный и смешной. Здесь тоже видно, это Сан. — Они все прекрасны… — Голубки, ну дайте и нам на внуков посмотреть, — подает голос отец Хонджуна, слегка улыбаясь. И пока родители с нежностью и умилением рассматривают деток и о чем-то тихо рассуждают, Хонджун лишь крепче жмется к своему супругу, мурлыча себе под нос. Так хорошо. — Я хочу их уже подержать, — шепчет он, поднимая глаза на Сонхва и натыкается на точно такой же влюбленный и ласковый взгляд, — как ты думаешь, кто из них альфочка, а кто омежка? — Думаю Юнхо и Чонхо точно альфочки, — улыбается старший, вороша чужие волосы, — а вот остальные не знаю. — Тц, ты думаешь так, потому что они у нас крупные. А вдруг вырастут и будут маленькими, хорошенькими омежками? Прям как я. Сонхва прыскает от смеха в чужую макушку и которую незамедлительно целует. — Тогда они будут самыми прекрасными омегами, — соглашается он, обнимая своего возлюбленного сильнее, — в любом случае, это не важно. Я всех вас очень люблю. Им будет очень тяжело, но пока они есть друг у друга, то справятся со всем вместе.

***

Сонхва старается, как можно тише зайти домой, ведь сорок минут назад, когда он уходил за продуктами, Хонджун, его мама и папа Сонхва укладывали малышей спать. Это, конечно, задача далеко не из легких, учитывая, что их целых шесть, но все же весьма реальная. Какими бы они не были самостоятельными, одним им было все равно не справиться, поэтому очень продуктивный дуэт в виде родителей-омег был очень кстати. Часто теперь забегал еще Хванун, которому очень нравилось сидеть с малышами, а их с Енджо ребеночек должен был родиться уже через три месяца. Альфу встречает его папа и один из детишек, которого он убаюкивает. Улыбка сама так и просится на лицо. — Минки? — Уен, глупая твоя голова, — закатывает глаза папа, и если бы не Уен, то Сонхва точно получил болючий щелбан в лоб, — скажи спасибо, что Хонджун не слышит. О, это точно. Альфе достаточно хватило двух дней бойкота, когда он перепутал Чонхо с Саном, и накормил уже сытого Сана. Тогда было очень весело. — Без бирочек их сложно отличить, — шепотом канючит Сонхва унося пакеты на кухню, где его ждала мама Хонджуна с еще одним карапузиком, — а вот здесь у нас уже Минки? Мама беззвучно смеется, но кивает, гордясь своим зятем, который уже делает прогресс. — Конечно сложно, поэтому ты должен научиться, — ругается беззлобно его папа, — не ходить же им всю жизнь с бирочками. Сонхва вздыхает что-то вроде «ладно, ладно, я понял», целует каждого малыша в лобик, из-за чего получает снова нагоняй от папы, ведь «разбудишь же!» и уходит в небольшую детскую. Когда малыши станут больше, им нужны будут уже совсем отдельные комнаты и желательно штуки три, чтобы жили по двое пока маленькие, а там уже видно будет. В редкие свободные минуты, когда дети спят, Сонхва ищет по интернету другую площадь для всей своей огромной семьи. Скоро они уже смогут переехать. Хонджун спит прямо на полу, возле одной из кроваток, в которой сопит один их сыночек. Трое уже видят сладкие сны на другой кроватке, а двое гуляют по квартире с бабушкой и дедушкой. Альфа устало улыбается и, подойдя к своей паре, аккуратно берет ее на руки, чтобы унести в их спальню и дать немного поспать. Им сложно. Дети постоянно просыпаются и не могут подолгу уснуть, иногда даже родителей мало, чтобы им помочь. На работе Сонхва больше не появляется, но его отец уверил, что все в порядке, а своему мужу и детям он нужен сейчас гораздо больше, чем в бизнесе. Альфа тогда долго извинялся перед своим родителем, но тот в свою очередь лишь твердил: «позаботься о своей семье, не стань таким, каким был я в твоем детстве». А Сонхва это время помнит. Помнит, но уже давно не обижается и даёт слово. Им тяжело. Часто на почве нервов и шума возникают ссоры, иногда Хонджун может долго плакать, потому что этого он и боялся. Боялся, что не справится. Но Сонхва никогда не давал ему упасть духом, даже если самому тяжко и очень хочется куда-нибудь уйти на несколько часов, он всегда был рядом со своей омегой. Утирает слезы большими пальцами, целует покрасневшие и мокрые щеки, шепчет, что он самый лучший папа, самый заботливый и самый невероятный. Говорит, что они точно справятся, что не даст ему просто так сдаться. На данный момент они единственное, что есть у детей. Кто, если не они? А Хонджун продолжал плакать. Но уже от стыда и вины, от того, что такой слабый, раз так легко ведётся на свою усталость. Он хочет быть, как Сонхва, таким же сильным и стойким, но у него не получается. Омега просто устал, и старший понимает его. Но если он тоже даст слабину, то все может с легкостью разрушиться. А он этого точно не допустит. И только Сонхва может видеть слезы Хонджуна, которые он губами собирает и целует закрытые веки, шепча слова поддержки. — Я не услышал, как ты пришел, — сонно шепчет младший, чуть потягиваясь на свежих простынях. Похоже мама поменяла, пока они с папой супруга купали малышей. Чтобы они без них делали? — Все в порядке. Спи, любовь моя, — также шепотом отвечает Сонхва, оставляя на лбу мягкий поцелуй. В соседней комнате слышится тихое кряхтенье. — Похоже кто-то проснулся… — Хонджун, ложись, — чеканит старший, когда супруг чуть привстает, — отдохни, хорошо? Я сам уложу спать и, если что накормлю. Ты кушал сегодня? Хонджун кивает, на что получает нежную улыбку и снова спокойное и ласковое «тогда спи». — Я люблю тебя, ты же знаешь? — Знаю, малыш. И я тебя безумно люблю.

***

Сонхва говорит по телефону с Хвануном, успевая при этом не только объяснять, какие отчеты должны быть переданы ему, но и очень уж сосредоточенно надевать теплые носочки на маленькие ножки Уена. Рядом сидит Сан, переговариваясь о чем-то своем с братиком, а вокруг бегают друг за другом Юнхо и Есан, пока Чонхо странно гипнотизирует яблоки, стоявшие в вазе на верхней полке от греха подальше. Хонджун с Минки на руках ходят по квартире, дожидаясь любимого папу и непослушные носки Уена. Малышам уже пять, и сегодня очень важный для них день — они едут в специальную лабораторию, которая укажет каждому свою сущность. В свое время родители Сонхва и Хонджуна там же определяли своих деточек, теперь пришла пора нового поколения. Пять лет счастья и таких же пять лет многих проблем и трудностей, которые им удалось преодолеть не без помощи родных и близких. Но все это того стоило, чтобы каждый день слышать детский смех из всех комнат, видеть, как малыши растут и познают мир, целовать пухлые щеки каждого и говорить какие они умницы, когда у них что-то получается. Иногда ругаться, когда они слишком шалят, и учить, что так делать нельзя, но все так же сильно любить. Первые зубки, первые шаги, первые слова, первые рисунки на стене, за которые каждый легко получил по попке от папочки — все это хранится в сердце. — Ну все, — наконец завершает все дела Сонхва и Уен весело прокричав «ура!» уже смылся вместе с Чонхо и Юнхо. А вот Сан чувствует себя брошенным, тут же ластится к отцу, выпячивая полную нижнюю губку, — малыш, не расстраивайся. Скоро ножка заживет и ты будешь бегать вместе со всеми. На коленке уже несколько дней цветет фиолетовый синяк, который Сан получил, когда бегал за бабочками на улице. Неудачно споткнулся и расшиб себе все локти и колени, а на ладонях заживают слабые царапины. Вот сколько родители и дедушки с бабушкой говорят не бегать сильно? Или хотя бы смотреть под ноги? Все мимо ушей проходит и вот результат. Хонджун тогда долго ворчал, пока обрабатывал раны, а Минки с Уеном пытались братика отвлечь от боли, из-за которой пролилось много слез. — Наконец-то, нас там уже заждались, — облегченно вздыхает омега, когда видит всех шестерых собранными, — ну что, хотите узнать, кто альфа, а кто омега? Равнодушных к такому точно не было.

***

Кто-то тихо скользит по полу босыми ножками, но Сонхва решает, что ему это кажется, и пытается уснуть, обнимая со спины своего спящего супруга. Но легкие прикосновения к ноге, спрятанной под покрывалом все же доказывают, что шажочки в коридоре совсем не показались. — Пап, папа, — зовёт Есан, теребя одеяло, — па-а-ап. — Есан-и, малыш, почему ты не спишь? — Мне страшно… — И мне! — И нам страшно! Оказывается, дети были настолько тихими, что пробрались в спальню родителей дружной компанией. Сонхва тихо стонет в чужую спину, но старается не разбудить своего любимого, который и так набегался за очередной шумный день. Укрыв Хонджуна одеялом, старший все же выходит в коридор вместе с маленькими полуночниками. Делать было нечего — если они все не спят в час ночи, значит нужна сказка, но комнат целых три и не будет же Сонхва несколько штук зачитывать. Ему еще на работу в шесть утра… — Пошли в гостиную, вредные мои, — улыбается отец, пока малыши дуют губки (Уен с Есаном совсем, как Хонджун, эх), но послушно спускаются вниз. И когда они понимают, что собрался делать их любимый папа, то радостно бегут к дивану, который уже через мгновение становится разобранным родителем и полным различных подушек и игрушек. Сонхва устраивается посередине, с одного бока довольно жмутся Юнхо и Минки, с другого Есан с Уеном, переплетая ножки, чуть ниже уже лежит Сан, удобно устроив голову на маленькой груди Уена. И завершает картину Чонхо, с облегчением выдыхая на животе отца и прижимаясь к нему ближе. Альфа никогда не думал, что у него будет такое счастье. — Готовы? — улыбается он, открывая большую книгу со сказками, но которая, к сожалению, закрывает прекрасное личико самого младшенького, — Чонхо, тебе удобно? — Очень, — мурлыкают в ответ, и Сонхва все же возвращает книгу обратно. — Ну тогда слушайте… Шторы были неплотно закрыты, из-за чего один острый лучик падает прямо на лицо Хонджуну. Недовольные возмущения неожиданно прерывают свои собственные мысли. Почему его никто не будит? Сонхва, возможно, уже давно на работе, ведь судя по солнцу, сейчас около девяти часов утра, но где дети? Сегодня суббота и детский сад, в отличие от компании Сонхва и его отца, отдыхает, но мелкие должны были давно его разбудить. Хоть не специально, но криками и воплями случайно точно должны были. Хонджун сладко потягивается, совсем не желая вставать с нагретой мягкой постельки, но детей не слышно и это пугает. Слишком тихо, что даже немного непривычно и неприятно. Он привык к шуму, к радости и наивности своих ребят, привык к тому, что каждый день что-то новенькое, но сейчас этого всего нет. Сперва Хонджун пугается. Почти хочет закричать, когда не обнаруживает ни в одной комнате малышей, хотя бы одного. Но омега старается успокоить себя и здраво решает еще посмотреть все остальные комнаты в доме, а потом поднимать панику и звонить своему мужу. Но как хорошо, что ни паники, ни звонков совершать совсем не нужно было. Хонджун не может сдержать блаженную улыбку, которую прячет за своими ладонями. Дети целы и здоровы, более того, они спят младенческим сном, окружив такого же счастливого отца. Он даже улыбается во сне, чувствуя целый кокон тепла и любви. Несколько фотографий остается на память, а одна отправляется к отцу Сонхва, который даже умиляется и разрешает своему ребенку никуда не ехать, а остаться с семьей. Они никогда не злоупотребляли таким, но сегодня причина была достаточно веская, и Хонджун, улыбаясь, убирает телефон в карман пижамных штанов, а книгу, немного мешающую ножкам длинноногих Минки и Юнхо, возвращает на полку. Пускай ещё поспят.

***

— Юнхо, мы опаздываем! — Да бегу я, бегу! — Стоять. Хонджун вырастает грозной маленькой тучкой, но Юнхо с Минки все равно становится немного не по себе, когда видят медленно приближающегося папочку. Вот вроде бы альфы, а страшно. За кухонным столом сидят угарающие остальные четыре братца, и Минки хочется им средним пальцем помахать, но прекрасно понимает, что потом их папа тоже может полотенцем не хило так размахаться. — Ну, папуль, мы правда опаздываем, — канючит всегда ласковый Юнхо, стараясь вспомнить, где и как они разозлили родителя. — Это я понял. Куда? — На танцы конечно, куда же еще, — искренне недоумевает Минки, — и, Уен! — зовет уже своего брата, — если ты все ещё хочешь, то сегодня тебя ждут к трем! Из кухни слышится довольный писк, из-за чего даже Хонджун прыскает в ладонь, но снова возвращает маску недовольного и обиженного жизнью человека. — Пап, ну ты хоть намекни, что мы натворили-то. Ситуацию спасает Сонхва, неожиданно выплывший со второго этажа. И проходя между двумя огнями, незаметно сыновьям тыкает в щеку, и до тех сразу доходит. Правда, Хонджун замечает эти подсказки и несильно хлопает рукой по чужой заднице. — Ай, за что, дорогая? — За все прекрасное, дорогой, — в тон отвечает младший, не обращая внимания на групповой смех из кухни, — ну так что? Да. Двухметровые двадцатилетние альфы чуть не получили фееричных люлей за то, что не поцеловали в щечку на прощание своего папочку. Кому расскажи, не поверят. Когда одни мальчишки все же искупляют свою вину и уходят на свои репетиции, Хонджун возвращается к оставшимся своим детям, которые преспокойно продолжали попивать чаек вместе с отцом. Они уже такие взрослые. Хонджун помнит, как будто все было вчера. Малыши ещё несколько лет назад стали сформированными альфами и омегами, а сейчас уже такие красивые парни со своими целями и желаниями. В этом году они все поступили в университет, но сейчас у них заслуженные каникулы, которые каждый проводит, как ему нравится. — А вы куда сегодня торопитесь? — улыбается Хонджун и садится рядом с Сонхва. — Я на вокал как обычно побегу, — пожимает плечами Чонхо. — Я на тренировку, — довольно отвечает Сан и незаметно старается щелкнуть по шее спокойного пока Уена, — нужно же мне добить все-таки этот черный пояс… — Да что ты, как маленький, отвали уже! — возмущается теперь злой и напыщенный Уен, отпихивая от себя противного братца. Но бойню комнатных масштабов удается перекрыть Сонхва, недовольно зыркнувшего на Сана. Вот постоянно к нему лезет, хоть разделяй их насовсем, — а я сегодня впервые на танцы пойду, буду с Юнхо и Минки тусоваться. — Тебе лишь бы тусоваться. — Знаешь что? — Ну, и что? — Так! — достаточно громко говорит Хонджун, и когда видит, что два их главных драчуна (и пофиг, что один омега, другой альфа — грызутся они только с друг другом) обратили на него внимание и успокоились, обращается уже к Есану, — а ты куда, притихший и молчаливый наш? Есан лишь улыбается ласково, размешивая ложечкой сахар в чае. Как обычно, похож на витающего в облаках романтика. — Я с Чонхо снова пойду на вокал. Мне понравилось. И никто не замечает, как аккуратно под столом пальцы их самого младшенького касаются холодной ладони омеги.

***

Они снова остались вдвоем. Сыновья разбежались по своим делам, а у Сонхва еще двадцать минут обеденного перерыва в запасе, после которых опять возвращаться на работу. Хонджун же, как обычно приготовит ужин, пройдётся по всем комнатам, и не найдя ни одной пылинки (потому что пацаны у них поддерживают порядок в комнате, как бы те не хотели (Сонхва научил)), сядет за написание песен. К ним он вернулся совсем недавно, когда понял, что дети у них уже совсем взрослые, и вполне могут позаботиться о себе сами, а от профессии преподавателя он уже давно отвык. — Я боюсь их отпускать в общагу, — тихо вздыхает Хонджун, не изменяя своей любимой и давней привычке класть голову на крепкое родное плечо. — Помнится, двадцать лет назад ты говорил, что боишься воспитывать их, — улыбается Сонхва, пропуская мягкие волосы через пальцы, — теперь посмотри, какие они у нас. Омега смеется, вспоминая те былые дни многолетней давности. Тогда было совсем не смешно, тогда было до ужаса страшно носить в себе шесть человечков, рожать их, потом воспитывать и растить. Но все эти двадцать лет были незабываемыми, насыщенными и прекрасными. Если у Хонджуна спросят - поменял бы он что-нибудь в своей жизни, его ответ был бы кротким и доступным. Нет. Никогда и ни за что на свете. Ведь он самый счастливый. И останется таким, если рядом с ним всегда будет любимый человек и шесть ангелочков, которые навсегда останутся для них с Сонхва маленькими детками. Сонхва улыбается задумчивому Хонджуну и мягко целует обветренные, ставшие родными, губы. Их любовь точно будет длиться всю жизнь.