Шесть плюс два

4 года Хонджун пытается отплеваться от пены, которая только и делает, что попадает в рот, нос, глаза — да во все подряд — пока маленькие вредители с еще большей энергией бьют нежными ладошками по мыльной воде. Несколько резиновых уточек с боевым кличем выкидываются за пределы ванны, и омега не сдерживается — закатывает глаза так сильно, что даже голова кружиться начинает. Он всегда строго себе запрещал вздыхать глубоко, закатывать глаза и думать «да за что все это?», но впервые в жизни не сдержался. Да и дети маленькие, все равно не поймут. И не увидят, вон сколько пены взбили. Смех стоит громкий — это только Чонхо с Уеном, а впереди еще Сан и Юнхо, которые бегают по главному залу первого этажа. Их даже отсюда слышно. Минки с Есаном уже искупаны и переданы в надёжные руки отца, и Хонджун надеется, что, когда он выйдет, эти двое будут спать. Или хотя бы лежать. Но не кричать, не визжать или бегать! Нет-нет, Хонджун очень любил своих детей, просто… Он устал. Когда малыши были маленькими, с ними все же было легче. Накорми, поменяй памперс, усыпи и все! Дальше ты предоставлен сам себе, пока кто-то из деток первым не проснется. Чаще всего это был Уен, но не важно. А сейчас им четыре годика, и шуму стоит, что позавидует любой детский сад. Игрушки разбросаны по всему дому, что родители уже не видят смысла их убирать, хотя Сонхва, наперекор всему, каждый день все складывает и убирает, потихоньку начиная учить и детей. Поддается пока только Есан, но отец не сдается. Телевизор играет каждый день на каналах с мультиками, и у Хонджуна в голове уже одни лисички да бабочки бегают, долбя по мозгам. Иногда это просто невыносимо. — Ну, как у вас дела? — улыбается Сонхва, заходя в комнату, и не может сдержать смеха, когда видит своего супруга всего в пене, — вижу, что нормально, тогда я… — А ну вернулся назад! — Шучу, шучу, малыш, — альфа все еще смеется, но с любовью убирает мыло с запахом клубники обратно в ванну, — зачем столько налил? Потом всю ванную отмывать. Дети подозрительно затихли, но на самом деле они всегда становятся спокойными, когда видят отца. И это очень странно, учитывая, что Сонхва ни разу не строг с ними. Аура над ним такая что ли? — Зато детям счастье, — бурчит смущенно Хонджун, откупоривая клапан, чтобы вода потихоньку уходила. Теперь нужно третью набирать… — Сан-и с Юн-и я сам искупаю, хорошо? А ты уложишь спать Чон-и и Ен-и, — спокойно предлагает Сонхва, и омега не может отказаться. Он уже сжарился в этой ванной. Хонджун спрашивает насчет Есана и Минки, спят ли они, но на все вопросы отвечают громкие крики из соседней комнаты и тихое хныканье. Похоже снова засоне Есану досталось. — А ведь я их укладывал, — стонет страдальчески Сонхва и уходит к оставшимся детям. Хонджун же в какой раз смывает с себя пену.

***

6 лет Уен грустит с самого утра, и это замечают не только родители, но и чуткий Юнхо с Есаном. Малыш даже не чмокает последнего в щечку, а хотя у него это целый утренний ритуал. Они стали жить вместе после того, как оказалось, что оба омежки, и взрослые, недолго думая, сразу сделали небольшой переворот. Так будет правда лучше. Прошел уже год после их визита в лабораторию, и все было относительно спокойно. До этого момента. — Пап, а омегой быть совсем не круто, да? Хонджун теряется, Сонхва перестает накладывать полезную, питательную кашку по небольшим тарелочкам, а Есан прислушивается. Тоже ведь такой же. У них ранний завтрак, после которого все малыши поедут в детский сад, а отец всего семейства на работу, пока Хонджун будет хозяйничать по дому. И такая обыденность у них была каждое утро, но сегодняшний день явно исключение. Сонхва расставляет тарелочки и кружечки с молоком, шепчет супругу, что пойдет позовет альфочек, которые затеяли в зале войнушки, на деле же позволяя Хонджуну спокойно поговорить об этом с Уеном и Есаном. Только омега может понять омегу, даже такую маленькую. Уен грустно ковыряется в тарелке с овсянкой, которую он любит, но сегодня ни один кусок в горло не лезет. Есан же отпивает молочко, и большими печальными глазами уставляется на папочку, чувствуя грусть от рядом сидящего братика. Хонджун сжимает губы в полосочку, но все же встает, чтобы обойти стол, и усаживается на колени рядом с детьми. Салфеткой вытирает Есану молочные усы и чмокает в щеку. И это срабатывает. Сколько бы Уен ни грустил или ни обижался, но терять свою ласку и нежные поцелуи от папочки он не собирается, потому подставляет свою пухлую щечку, получает чмок и снова горестно вздыхает. — Почему ты считаешь, что быть омегой это не круто? — с улыбкой спрашивает Хонджун, пальцами перебирая темные редкие волосики, — я омега, разве я не крутой? Есан шепчет тихое: «клутой, еще какой клутой». Уен же поднимает глаза и смотрит так, что у папочки сердце сжимается до размеров маленького орешка. Манипулятором будет ого-го каким. — Вонмин сказал, что омеги слабые, и что они ничего не умеют, — шмыгает носом ребенок, пока второй аккуратно поглаживает чужое плечико. Вот значит как. Уже в таком возрасте проявляются омегоненавистники получается. Хонджун опешил, если честно, но никак не показал своего удивления. Что его поразило больше, так это то, как Есан и Уен по-разному относятся к этим словам. Если младшенького это задевает чертовски сильно, то старшенький лишь не обращает внимания. — Дулака этого слушаешь, — тихо произносит последний, и Хонджун даже не одергивает его за «дурака». Иногда можно. — Есан-и прав, — начинает он, обнимая обоих, — Уен, ты такой же, как и Вонмин, и умеешь на данный момент столько же, сколько и он. В будущем все будет зависеть только от тебя и твоего желания. Конечно разница между омегой и альфой есть, посмотри на меня и на папу. Мы же разные? — ребеночек кивает головой, чуть-чуть начиная улыбаться, — и вы все разные. Поэтому не грусти, а этому умнику дай в… — Так, так, никому в глаз давать не нужно, — смеется Сонхва, успевший на последние высказывания, а за ним четверо запыхавшихся альфочек. Хонджун смущенно улыбается, понимая, что немного вспылил, — Уен, просто не слушай этого мальчика. Вы с Есаном самые крутые омеги вместе со своим папочкой. Договорились? Яркие улыбки и счастливые детские глаза — самое дорогое, что может быть на свете.

***

6,5 лет Минки жмется ближе к Юнхо, когда слышит громкий голос папочки. Папочка зол, папочка впервые в жизни так сильно кричит на папу, что становится очень страшно. Раньше он мог чуть-чуть повысить голос или недовольно пожурить и их, и отца, но сегодня… Сегодня все по-другому. Уен хмурит брови, сидя на кровати, и слегка дергается, когда снова слышит крики. Папу тоже слышно, но папа говорит спокойно и твёрдо, а вот папочка начинает истерить. Дети не знают, что происходит, им очень страшно и непонятно, что будет дальше. Они все собрались в комнате Сана и Чонхо, когда услышали повышенный голос папочки, но спуститься так и не рискнули. За окном уже темно, и Чонхо предполагает, что может, потому что папа вернулся поздно, поэтому они ссорятся? Им всегда говорили домой возвращаться вовремя и нигде не задерживаться. Сан с Юнхо пожимают плечами, но ничего не говорят, а вот Есан тихо плачет в углу. За дверью все слышно достаточно хорошо: и строгий, но немного виноватый голос отца, и громкий, почти злой, папочки. Все же малыш не выдерживает. — Есан! Хонджун зол. Хонджун невероятно зол, а его спящая внутренняя омега, которая на самом деле капризная и истерящая по любому поводу, проснулась спустя столько лет спокойствия. Сонхва знал на что идет, когда еще в старшей школе предлагал встречаться своему теперешнему супругу, и нисколько не удивлен сейчас. Потому что их ссоры хоть и были редкими, но очень сильными и громкими — это альфа помнит еще со школы, с университета. И помнит, что Хонджун до ужаса ревнивый, и что лучше ему выплеснуть всю злость, высказать все, что думает на эмоциях, чтобы его разбушевавшаяся омега затихла на долгие годы. Сонхва знает, что он не виноват, и Хонджун прекрасно понимает, что его альфа верный и ходить направо и налево точно не будет. Но какой уже день Сонхва задерживается на работе, а супруг все же не смог сдержаться. Только об одном они забыли. — Папа! Сонхва с ужасом наблюдает, как маленький комочек вихрем бежит на него и хватается за ноги, становясь к ошарашенному и сразу замолчавшему Хонджуну спинкой. Есан плачет, Сонхва слышит это, и только сейчас понимает, что они устроили разборку при своих же детях. Хочется спрыгнуть с крыши, чтобы не чувствовать этого позора перед любимыми малютками. Хонджун прижимает ладони к губам, большими глазами наблюдая за Есаном, который разворачивается и смотрит на него агрессивно, со злостью в глазах. Теперь Хонджуну от самого себя тошно и противно. — Не кличи на папу! Не кличи! — шмыгает носиком заплаканный омежка и дергается от рук Сонхва. — Малыш… — Не кличи! — громко вопит Есан, все так же не выговаривая некоторые буковки, — кличи на меня, но не на папу! Хонджун всегда знал, что у Есана особая любовь к Сонхва. Он не знает точно, как это объяснить. Малыши любят обоих родителей одинаково, как и все дети, но именно Есан… Сначала молодой папа думал, что это потому что Есан омежка, вот и тянется сильнее всего к отцу, ведь так частенько происходит в семьях. Дочери и сыновья-омежки ближе становятся именно с отцами, а вот сыновья-альфочки, и нередко девочки-альфочки, тянутся к матерям и папочкам. Но за Уеном такого не наблюдалось, он хорошо чувствовал себя с обоими родителями, а вот малыш Есан… Он очень любил Сонхва. Это было видно невооружённым глазом, и Хонджун никогда не грустил и, более того, не смел обижаться. Даже в мыслях не было. Наоборот, умилялся с ребеночка, когда тот делал многое, чтобы добиться внимания Сонхва, которое тот давал одинаково всем своим детям, и беспрекословно слушался его. Но сейчас… Сейчас Есан удивил. И тихое семя безнадежности прячется глубоко в груди Хонджуна. Есан может любить Сонхва сильнее его. Омега смотрит в чужие глаза напротив, и вся злость, все эмоции улетучиваются из него одним взмахом. Сонхва взгляда не отводит в ответ и легко кивает, намекая, что продолжат они чуть позже и уже в нормальной обстановке. — Иди ко мне, — шепчет старший и аккуратно поднимает маленького заплаканного мальчишку, который сразу утыкается мокрым носиком в чужую рубашку, — ну, все-все, малыш, все хорошо… Сонхва выходит вместе с ребенком на руках, оставляя супруга одного со своими мыслями. Хонджун еле сдерживает слезы, когда понимает, что он натворил. Их дети будут его ненавидеть. Отец заходит в комнату, на которую указал пальчиком Есан, и сразу чувствует, как в ней неуютно, все пропитано детским страхом и непониманием. Черт, какие же они идиоты. Дети смотрят на него боязливо, тихо слышится хлюпанье носиком Минки, пока Юнхо и Уен пытаются успокоить маленького альфочку. В детской включён только светильник, но и его достаточно, чтобы увидеть — у них всех влажные глазки. Сонхва сам себе этого никогда не простит. — Думаю, пора спать, — спокойно говорит он, и это не предположение, а неоспоримый факт. — Можно… Мы все вместе поспим? — просит Сан, умоляющими глазками смотря на отца. — Вместе… — задумчиво повторяет Сонхва, все также держа в руках притихшего Есана, который ни в какую не хотел слезать с отцовских крепких рук. Он обводит взглядом комнату, останавливаясь на кроватях, которые в принципе можно сдвинуть, и тогда дети смогут поместиться все, — хорошо. Отец не знает сколько времени проходит — десять минут, полчаса, час? Время словно остановилось в этой комнате, пока малыши лежат большой кучкой, внимательно разглядывая своего родителя. Молчат. И Сонхва молчит, охраняя чужой покой и легкую дрему, которая в скором времени перейдет в сладкий сон. Еще очень плохо. От осознания того, что выясняя свои отношения, они совсем забыли про детей. Что Хонджун, что Сонхва. От этого так тошно, что альфа впервые чувствует, как хочет зарыдать от усталости и тяжести. Он был сильным, когда они с Хонджуном узнали, что ждут шестерню; был сильным, когда его омега отходил от тяжёлых и болезненных родов, а новорожденные малыши кричали в инкубаторах для вынашивания; был сильным, когда они ночами не спали, напевая колыбельные и укачивая детей; но он оказался слаб, когда позволил Хонджуну усомниться в нем, когда оказалось, что дети теперь тоже знают их настоящие стороны. Конечно, ни одна семья не может без ссор, но сегодняшний вечер… Его теперь будет очень трудно забыть. — Почему папочка кричал на тебя? — любопытствует успокоившийся Юнхо, в которого уткнулся уставший Есан. И похоже спит. Сонхва выдыхает — это хорошо. — Потому что ваш отец сделал кое-что такое, что вашему папе о-о-очень не понравилось, — пытается объяснить мужчина, сидя на краешке кровати и ласково нажимая на чужие носики-кнопки, — но больше папочка так не будет. И я не буду делать то, что сможет причинить папе боль. Обещаю. Чонхо тихо хихикает от легкого нажима и уже более ясными глазками смотрит на Сонхва. — Ты поздно вернулся домой, да? — А ты у меня смышленый, — смеется Сонхва, любуясь чужими глазами, которые так напоминали Хонджуна. Но нужно было прояснить еще один момент, который дети наверняка могут принять на свой счет. Они и так шокированы, и, возможно, теперь боятся родного человека. Этого альфа допустить не мог, — но папа никогда не повысит голос на вас. — Папочка нас любит? — догадывается Минки, высовывая нос из-под одеяла. Дети снова смотрят на Сонхва, даже проснувшийся и сонный Есан клюёт носом, но ждет своей правды. Легкая улыбка трогает губы Сонхва. — Даже не представляете, как сильно, — шепчет он, поправляя одеяло, — никогда не думайте о том, что мы можем вас не любить. Вы — наше все. И пусть малыши пока не поймут смысл последней фразы, но воспоминания о той ночи, когда Сонхва сидел на коленях и целовал чужой, большой животик, навсегда останутся с ним. Вы — мое все. Хонджун сидит на диване, уткнувшись лицом в собственные колени, и подавляет огромное желание разреветься. Еще напиться страшно хочется, что было в последний раз на курсе четвёртом или пятом. Чтобы так основательно, вдрызг. Не хочется смотреть на себя, не хочется быть в собственном в теле, потому что произошло то, чего он всегда боялся. Он стал монстром в глазах родных детей. Что может быть хуже? Чьи-то руки не дают окончательно забыться в себе, притягивают ближе к себе, заставляя один нервный большой комок распутаться, и в ответ обнять крепко, почти до хруста костей. Как Сонхва терпит его?.. — Они не ненавидят тебя, — шепчет тихо то, что нужно альфа, и ладонью поглаживает чужую узкую спину. И как только такая спинка смогла вынести шестерых малышей… — все хорошо, все в порядке… Время второй час ночи, утром они возможно получат кучу возмущений от соседей, а еще не выспятся совсем. Но это вообще не важно. — А это... Почему ты допоздна-то на работе пропадал? — Тебе сюрприз готовил, глупый. У нас же годовщина скоро с тобой. — Пиздец. Лучше бы ты такие вещи не помнил. Я бы орал, но не так сильно. — Логичный ты мой… Хонджуну стремно. Очень стремно. Прям слишком стремно идти будить своих детей, которых он вчера напугал до слез. Стыд и вина топят его с головой, но что сделано — того не воротишь. Сейчас главное — извиниться. Омега стоит напротив двери, в которой вчера дружной гурьбой уснули ребята, и никак не может заставить себя войти. На помощь приходит Сонхва, мягко подталкивая со спины. И только с его поддержкой Хонджун чувствует, что у него все получится, он все сможет. Сонхва верит в него больше, чем кто-либо. Дверь приоткрывается. Шесть удивленных пар глаз уставляются на парня, пока в ответ он тоже склоняет голову. — А вы не спите что ли? Легкие отрицательные кивки и мягкие улыбки расползаются на их личиках. Хонджуну больше ничего не надо. Но неожиданно Чонхо подпрыгивает с места и руки разводит в стороны, перегородив проход, и только сейчас папа замечает, что его малыши что-то старательно делают за столом, чуть не залазив на него с ногами. Тихая паника закрадывается внутри — лишь бы никто не улетел и не расшиб себе ничего. А еще дети не умытые и взлохмаченные все, от чего Хонджун хмурится и переводит недовольный взгляд на Сонхва, но тот похоже и сам удивлён не меньше, опираясь о косяк. Тоже думал, что малышня-то спит. Обычно, как просыпаются их дети, слышит весь дом. — Все! — восторженно вскрикивает Сан, и все радостные медвежата наконец спускаются со стульев и стола. Папа еще и инфаркт ловит, когда Уен неловко оступается и чуть не заваливается на пол. Они становятся небольшим полукругом возле Хонджуна, в руках Сана обычный альбомный листок, а чужие щечки и ладошки в рваных линиях разных цветов. Снова купаться… — Это тебе, папочка, — тянет бумагу альфочка, светя своими маленькими детскими ямочками. — Мы не хотим, чтобы вы с папой ругались, — тихо, но достаточно слышно молвит Минки. — Когда вы ругаетесь, то вам плохо. А значит плохо и нам, — твердо произносит Юнхо. — И папа больше не будет поздно приходить домой, — до сих пор довольный собой, что отгадал эту загадку, говорит Чонхо. Хонджун слышит, как смешливо фыркает Сонхва. — Да, и расстраивать папочку не будет, — подхватывает счастливый Уен, хлопая в ладоши. Хонджун чувствует, как улыбается за спиной Сонхва. — И мы не будем, — заканчивает тихо Есан, робко теребя любимую розовую ночнушку с котенком на груди, — ведь мы тебя очень-очень любим… Все-таки Хонджун больше не может сдержать слез, которые на этот раз уже от счастья. От большого счастья, которого целых шесть, и каждый жмется к папочке с любовью и нежностью, пока седьмое расслабленно выдыхает и не прячет свою счастливую улыбку. А на рисунке восемь разноцветных человечков, нарисованных и разукрашенных немного коряво, но со многими искренними чувствами, которые могут быть только у детей.

***

8 лет Началось все с того, что они целовались на кухне. Хотя нет, начиналось все вполне безобидно: Хонджун разбудил супруга ласковыми словами и прикосновениями и отправил в ванную, пока Уен, спавший сегодня между ними, тихонько ворочался. Дети уже большие, потихоньку самостоятельными становятся, но когда дело доходит до страшных снов, то тут уже ничего не поделаешь. Слишком слабы родители перед испуганными глазками и тихим мурлыканьем, когда эти проказники оказываются между ними, поочерёдно прижимаясь то к теплому боку папы, то отца. Уен остался спать дальше еще на минут двадцать, а Хонджун ушел приготавливать завтрак. И не смог найти маленькие кастрюльки на своем обычном месте — походу Сонхва снова стрельнуло вылизать всю кухню и теперь ищи все это в идеальной чистоте. И когда только успевает? Таким его и находит Сонхва — задницей к верху, что-то сосредоточенно ищущего в нижнем шкафчике. — Ты чего тут светишь перед мной? — и шлепает смачно по мягкой части тела омегу, от чего тот взвизгивает и сразу переходит в нападение, маленькими кулачками ударяя по крепкой груди. — Хочу да свечу, — успокоившись, гордо произносит Хонджун, находясь слишком близко к чужому телу, — не могу уже перед своим мужем посветить что ли? О, может. Еще как может. Сонхва скалится опасно, в его глазах обычные звездочки становятся адскими огнями, которые всегда доводили его омегу до различных чувств. — Только тебе стоит знать, детка, — шепчет в чужие губы он, изредка касаясь их, — что будет после, если ты раззадоришь своего мужа. Ответить Хонджуну никто не дал, страстно целуя и покусывая каждую полную губу, с каждой секундой лишь углубляя поцелуй. А что может делать младший? Правильно, только отвечать не менее пылко и жадно, прижимая любимого человека ближе к себе. После родов течки у Хонджуна стали редким явлением, поэтому все внимание было абсолютно детям. Но когда очень хотелось, то приходилось и прятаться по ночам в ванной, и, стараясь тихо, в спальне изучать друг друга, как в первый раз. Сонхва меняет себя местами с омегой, прижимая к шкафчикам сильнее, почти врывается в чужой рот и обшаривает маленькое, стройное тело ненасытными руками. Попадается белесый длинный шрам на животе — настоящее напоминание о мученических родах, которые перенес его маленький, но такой сильный Хонджун. — А что вы делаете? Бля. А вот и одно из маленьких чудес, которых выносил Хонджун. Сан смотрит с детским любопытством в глазах, разглядывая и покрасневшего папочку, и взлохмаченного от чужих ладоней папу. Немного забылись, хех. — А… А папа сейчас тебе все объяснит, а я пока завтрак приготовлю, — ловко сваливает все стрелки омега и с сожалением выкручивается из любимых рук. А Сонхва кажется попал. — Ты папу ел? Хонджун аж поперхнулся воздухом от такого заявления, но быстро взял себя в руки. И у него дежавю. Почему все серьезные разговоры происходят именно утром, именно на кухне? Двое альф сидели за столом, и взрослый тщательно, стараясь не заумно, объяснял маленькому почему люди целуются. Судя по глазкам Сана, он все понял, от чего папочка почти выдохнул свободно, но не тут то было. — Значит я могу поцеловать Минки? Еще лучше. Хонджун обжегся о ту самую кастрюльку. — Почему Минки?! — Ну я же всех вас люблю. Сонхва нужно точнее давать трактовку «того, кого любишь». Определенно. — Нет, родной, это не то, — улыбается альфа и взглядом просит помощи у супруга, но тот лишь жмет плечами, — с Минки нельзя, он альфа. — С Есаном тогда. — Да что ты будешь делать, — не сдерживается Сонхва, ладонью отшибая себе лоб. Хонджуну его даже жалко… Но старший должен сам поговорить об этом с сыном, — нет, Сан-и, из нас ты вообще ни с кем не должен этого делать. Кроме как в щечку. Через несколько лет, когда ты будешь взрослым и красивым альфой, ты найдешь ту самую омегу, которой будешь дарить все-все свои поцелуи. Вроде бы Сан все понял. Во всяком случае родители надеются на это. Ребенок сидит, о чем-то сосредоточенно думает, когда на этаже сверху слышатся голоса его братьев. Сонхва уже хотел вставать и идти всех встречать, как маленький альфочка снова остановил его. — А папочку ты тоже нашел? Мужчина немного теряется и поднимает взгляд на того, о ком идет речь. Хонджун смотрит с хитрой улыбкой и нежной любовью в глазах. — Нет, — выдыхает отец и переводит взгляд на любопытного ребенка, — это папочка нашел меня. … когда бежал по длинному коридору старшей школы, но налетел на незнакомого парня, который выходил из кабинета. Тогда даже никто и не думал, что через много лет все сложится таким образом.

***

13 лет Есан стучится тихо в дверь и осматривается по сторонам, пока терпеливо ждет, когда ее откроют. В коридоре никого нет, что очень хорошо. Дверь мрачно скрипит и чья-то худая рука хватает парня за локоть, утягивая в пугающую темноту… — Занимайся давай, иначе из комнаты не выйдешь до конца своих дней, — Есан пугает редко, но Минки его раздражает, поэтому приходится подпинывать этого придурка, который попался на том, что подделывал оценки. Есану до сих пор смешно и стыдно, хотя и ни в чем не виноват. Минки закатывает глаза, но все же старается вникнуть в задачи по математике, которые ему никак не даются. Ну подумаешь несколько оценок переправил, но отец дал такой втык, что мальчишка перестал себя спасать уже на второй минуте. Все-таки если разозлить отца, то это будет слишком феерично и ужасно. Это был первый раз, когда он видел всегда веселого и любящего папу таким… И лучше его таким вообще не делать. Еще стыдно было. Потому что немного подорвал доверие того, кто дорог. Пожалуй, это самое ужасное было для Минки. — Ты неправильно делаешь, — со спины вылезает Юнхо и присаживается рядом, попутно начиная объяснять темы, в которых достаточно хорошо разбирался. Брат тоже на домашнем аресте. Не послушался папочку и пришел домой в десятом часу вечера, а на кухне его уже поджидали. Вообще у Юнхо, как и у других, воспоминания о ночной ссоре родителей накрепко засели в душе, но в этот раз папа ничего не сказал, лишь посмотрел недовольным, почти злым взглядом, и припечатал два дня сидеть в комнате. И по иронии судьбы, Юнхо жил с Минки, поэтому их комната была, так сказать, заблокирована. Хотя Есану удавалось втихую пробираться к ним и проводить время, чтобы братьям было не скучно. Вдруг громкие голоса разрывают тишину всего второго этажа, а в соседней комнате кто-то категорично топает ногой. Ругаются долго, минут десять, пока не хлопает дверь с такой силы, что даже стены дрожат. Юнхо с Минки переглядываются и в упор пялятся на Есана, который лишь тяжело вздыхает. Снова. Омега выглядывает тихонько из комнаты заложников на ближайшие несколько дней, и обнаруживает Чонхо, выходящего из соседней комнаты. Уставшего, даже заебанного немного. — Ты что ли орал, как резанный? — удивленно спрашивает Есан, выходя полностью. Чонхо смотрит странно несколько секунд, словно изучает, да так досконально, что становится не по себе; переводит взгляд с брата на дверь и немного дергается. Есан, если честно, ничего не понял, лишь увидел маленький огонек злости в чужих глазах. Чонхо всегда его пугал. — Нет, — спокойно произносит он, распутывая наушники, которые успел скомкать за пару минут, — эти двое снова посрались на пустом месте. Достали уже. Ни в комнате, нигде нельзя побыть одному и в тишине. Есан слышит снизу громкое: «пап, я гулять!» и мощный хлопок двери. Тишина, которую так желал Чонхо, давит. Хотя в последнее время она стала все чаще и чаще. Они отдаляются друг от друга. И это делает омеге больнее, чем сломанная рука два года назад. Глаза Хонджуна закрыты, пока до его слуха доносится ругань с верхнего этажа и сильные хлопки дверьми. Потом все затихает, а сердце начинает ныть только сильнее, чувствуя паршивое настроение каждого своего малыша. Хотя какие уже они малыши-то. Четырнадцатый год идет, дети взрослеют, выходят из скорлупы наивности и тепла в реальность, которая порою бывает жестока. С тяжелым вздохом омега все же распахивает веки и наблюдает, как одинокий Чонхо медленно уходит от дома. Переходный возраст на пути, и ни Хонджун, ни Сонхва не смогут остановить его.

***

15 лет Уен бездумно машет ногой на подоконнике, пока в голове перебирает весь запас ругательств и нытья, которые ему хочется обрушить на отца. Вот почему он такой? Уен же просто спросил можно ли ему погулять с мальчиком, с которым он познакомился на одном фестивале анимешников. Чисто дружеская прогулка, ничего такого! Но то, что они знакомы от силы три дня, наверно это не понравилось отцу… Но подросток и здесь не видит ничего страшного, и вообще нужно было ничего не говорить родителю, а просто смыться. — Бесит, бесит, бесит! — дергается мальчишка, но вся энергия быстро улетучивается. Устал уже загружать себя. Минки заходит всегда громко и без предупреждения, чем сильно раздражает Уена с Есаном. У них может свои секретики есть, какого черта? Брат что-то слишком активный с утра пораньше, хотя и понятно — летние каникулы, отдых, тепло, гуляй хоть весь день. Только молчать нужно с кем, это Уен уже уяснил. — Чего сидишь-то здесь один? Все во дворе водой брызгаются, а тебя нет, — улыбается Минки, присаживаясь на идеально заправленную кровать Есана. — Только складок не оставь, иначе Есан-и тебя вынесет, — хмыкает брат, искоса наблюдая за старшим на… Уен не знает насколько, но родители говорили, что Минки был первее. Забавно, — не хочу я. Солнце слишком ярко светит в лицо, от чего омега щурится и с тихими матами слезает с подоконника, усаживаясь рядом с Минки. Разнесут их обоих, но что теперь поделать. — Почему папа такой? — ворчливо спрашивает хозяин комнаты, рассматривая узоры на чужом покрывале. — Какой такой? — не понимает Минки, приготавливаясь слушать брата. Ежу понятно, что что-то случилось. И Уен рассказывает. Про парня, с которым ему хочется погулять, про незаметный контроль отца, который никто не замечает, кроме него; заикается даже, что хочется на всю ночь уйти в клуб и потусоваться от души, но тогда отец его точно к стенке прибьет. У Уена обыкновенные желания для подростка, когда хочется испробовать все и вся, но родительская опека хоть и ненавязчивая, но весьма ощутимая, давит на него. У него пять братьев, хоть на одного-то и можно было не обращать внимания, но нет, что папа, что отец, смотрят за каждым, заботятся о всех, никого не упуская из виду. Глубоко в душе Уен восхищен этим и благодарен родителям. Но иногда так хотелось свободы, чтобы ни у кого ничего не спрашивать, а просто уходить. Но и делать что-то наперекор родителям, он не собирается. Все-таки совесть у него есть, хотя и такие эгоистичные желания иногда притесняют ее. — Ну, я например его понимаю, — спокойно начинает Минки, облокачиваясь назад на руки. Уен непонимающе хмурит брови, — ты же его совсем не знаешь. Попереписывался бы там хотя бы недельку или две, тогда я бы еще подумал, и то не факт, что пустил бы. — Ну, Минки-и, — канючит по-детски омега, снова оказавшись в проигрыше. И почему все против него? — А если он тебе что-нибудь сделает? Ен-и, тебе нужно быть очень аккуратным и внимательным, и не злиться на отца. О тебе и Есане он переживает в первую очередь, поэтому прислушивайся к нему, хорошо? Уен вздыхает, но все же пытается признать, что и он был немного не прав. Сейчас действительно не слишком безопасно так доверять всем, кому не попадя, особенно этого не стоит делать девушкам и омегам, поэтому придется подавлять свое внутреннее наивное желание, которое иногда считает всех подряд добрыми и пушистыми. — Тогда давай ты со мной погуляешь? — Давай и остальных позовем? Можно со всеми сходить в кино, а потом в парк. Мы давно вместе не выбирались. — Я согласен. Ну давай, давай! Пойдем! — восклицает снова радостный Уен и тянет за собой несопротивляющегося брата. Если эта наивность будет только среди своих, то Минки совсем не против.

***

16 лет Юнхо шипит сквозь зубы, когда ему ставят капельницу, но еще больнее, когда он случайно касается мощной гематомы на левом боку. Все тело болит страшно, запах медикаментов застрял в легких, а белый цвет больничной палаты режет глаза. Медсестра ничего не говорит, но сочувствующе посматривает. Хорошо мальчишку подбили, даже одно ребро треснуло и вся рука в гипсе. Бета конечно много видела людей, которые поступили сюда после потасовок и драк за гаражами, но этот мальчик… Юнхо возвращался домой с дополнительных занятий, когда все произошло. Хотя братья частенько возвращались вместе, но на этот раз самый старший задерживался, потому попросил его не ждать, а сам преспокойно остался на физике. Нравятся ему точные науки, никак не скроешь. А недалеко от школы какого-то мальчишку зажала дворовая шпана. Ну, так сперва показалось Юнхо. Только потом когда он подошёл и вежливо сказал, что с омегой так обращаться нельзя, оказалось, что дворовая шпана очень даже бешенная и агрессивная. Но Юнхо то сам не лыком сшит, и двух ему удалось уложить, получив только синяки и царапины, пока третий не ударил его в грудную клетку так, что на минуту он даже отключился. Самым неожиданным и определенно нужным было то, что этот омега вернулся, но уже со своим рюкзаком, и одним незаметным движением вырубил третьего. Когда сознание начало уплывать, Юнхо понял, что это был электрошокер. И вот теперь молодому альфе, с кучей ран по всему телу, прописан больничный на несколько месяцев, а где-то в коридоре слышится переживающий голос папочки, который примчался тут же, как только узнал, и суровый тембр отца, который остается непоколебимым даже в стрессовых ситуациях. — Юнхо, боже мой! — Хонджун влетает так, что только пыль за ним собирается, и сразу начинает много-много говорить, что он делает всегда, когда слишком сильно нервничает. Напряженный, как тетива от лука, Сонхва заходит следом, а врач предупреждает, что навещать можно совсем недолго, так как пострадавшему нужен покой и хороший сон. Юнхо посмеивается — когда придут все его братья, больнице еще веселее будет. — Пап, не переживай, — ласково улыбается большой ребёнок, но шипит от ноющей ранки под губой, — урод, не хило так врезал… — Вот зачем ты полез в драку? — все причитает Хонджун, накрывая крупную ладонь своей. Беспокоится, боится, переживает. Омега слишком сильно испугался, когда ему позвонили из больницы и сказали, что его сын у них. Потом были звонки в истерике Сонхва, строгое наказание остальным сидеть дома, так как те тоже порывались поехать вместе с родителями, и бесконечные несколько минут езды, за которые Хонджун себя чуть не сожрал всеми нервами и мыслями. Хорошо, что Сонхва всегда остается холоден, как лед, и это в какой-то мере успокаивает младшего. — Они омегу зажимали в переулке, — рассказывает Юнхо, снова дергаясь от губы, к которой он прикоснулся. И улыбается отцу, когда тот тихо шепчет заботливое: «не трогай», — он, кстати, потом вернулся и выручил меня. Вырубил чувака шокером и вызвал скорую. А вот милицию уже не знаю — он или врачи… черт, если я не смогу танцевать после этого, я их найду и в землю закопаю. Юнхо рычал. Рычал с агрессией и со злостью за этого неизвестного мальчишку, и за себя. Хонджун в удивлении наблюдает за злыми и болезненными глазами своего ребенка, пока Сонхва спокойно и с легкой улыбкой смотрит на них. Ему знакомо это чувство. Юнхо взрослеет, он становится настоящим альфой, который сможет постоять за себя и за тех, кого любит. — Извините… Дверь в палату аккуратно приоткрывается и за ней стоит неизвестный худенький парень и чуть поодаль недовольный врач. Юнхо узнает того самого парнишку, и только сейчас понимает, какой омега высокий и красивый с большими ясными глазами. — Это из-за меня ваш сын попал сюда… Но он меня спас, поэтому я вам очень-очень благодарен, — и кланяется так низко, что Хонджун от неожиданности и смущения привстает. А парнишка боится даже взгляд поднять, но упрямо продолжает стоять, — меня зовут Ли Гонхи. Приятно познакомиться. И все же смотрит на своего спасителя и улыбается так мягко, что в груди у Юнхо что-то переворачивается. Доктор все-таки выгоняет всех из палаты.

***

18 лет — Есан? — шепчет вяло Уен, сладко потягиваясь, когда сквозь сон слышит тихий скулеж, — Есан, ты чего? Снова кошмар приснился? Но в нос ударяет сладкий аромат ванили и малины, оседая в легких, и Уен подскакивает, как ошпаренный, осматриваясь в непонятных чувствах по сторонам. И подбегает к чужой кровати. Есан весь красный и влажный, его бьет сильной дрожью, а непослушный язык то и дело собирает соленый пот, собирающийся над губой. — Твою мать… — тянет Уен и совсем теряется. У его брата течка. Течка! — твою мать, твою мать, что делать, что делать, господи… Он впервые видит такое состояние своего брата, да что там, он впервые течку видит! А за стеной четыре брата-альфы и… О, боже, это полная катастрофа. — Держись, малыш, держись, — шепчет в страхе Уен, когда слышит болезненные стоны. Есан дергается от чужих рук, уходит от них и прячется под одеялом — не хочет, чтобы его видели таким слабым и… Возбужденным, — я сейчас. И тут же вылетает за пределы комнаты, захлопывая дверь, на звуки которой выходит ничего не понимающий Сан и видит только мелькающую темную макушку со стороны лестницы. Еще запах стоит в коридоре. Какой-то странный, слишком сладкий, от которого становится теплее… За спиной слышится тихое рычание, но Сан не зацикливается на этом. А хотя стоило. Хонджун почти выбивает дверь в комнату омежек и замечает маленький клубочек из одеяла, который тихо скулит и трясется, от чего родительское сердце замирает от боли. Течка пришла вовремя, у него и его покойной матери было также, но только Хонджун помнит, как он страдал от невыносимого желания и болезненных чувств, а еще от жара и простого желания выкинуться в окно, потому что терпеть это без альфы — очень тяжело. — Маленький мой, — шепчет тихо папочка, поглаживая влажные, скользкие волосы. Похоже началось еще ночью, — бедненький мой, подожди немного. Я скоро вернусь. Сонхва! Бери оставшихся детей и улепетывайте к дедушкам на неделю! Чонхо понимает, что попал, когда выйдя из дома, он не только теряет сладкий аромат, но и чувствует сильное желание вернуться. Остаться рядом, хотя бы за стенкой и вслушиваться в тихие поскуливания, разрушающие тишину, в которой тонет его брат. И он следом за ним. Им уже восемнадцать, но Чонхо кажется, что они все слишком привязаны к своим родителям. Их миры крутятся вокруг папы и отца, и куда бы они ни ушли, они все равно вернутся к ним. И дело не в самих взрослых, которые привязали их к себе, совсем нет. Они поддержат своих детей в любых начинаниях, и дадут ту свободу, о которой они мечтают, которую ждет Уен, которой боится слишком замкнутый и нелюдимый Есан. Но им всем будет не хватать того тепла и уюта, который создают их родители. Рано или поздно они покинут их. Прошло дня три или четыре — Чонхо не следил. Он все также ходил в школу вместе со всеми (кроме Есана, который «болеет»), слушал перепалки Уена и Сана, помогал Минки вместе с Юнхо готовиться к важной контрольной, и пел любимые песни, прячась от всех во дворе родительского дома отца. Они с Есаном были похожи. Но если Есан просто всегда молчалив, но не одинок, то Чонхо любил одиночество, в котором не было Есана. Хотя любил ли? Сказано немного громко. Он не любил, но так было легче, а потому, наверное, привык. И вроде бы все тоже самое, был бы Есан с ними, он вел себя точно так же, но это неправда. Без брата тяжело, не чувствуется его присутствие, нет той робкой улыбки, которую он дарит всем братьям и родителям, нет его спокойного голоса, когда он много разговаривает с Уеном, нет тихого смеха, в который Чонхо окунается с головой. Из всех шестерняшек, именно они двое далеки друг от друга. Есан общается близко со всеми, но к Чонхо подходит максимально редко. Чонхо подтрунивает над всеми и смеется со всеми, а Есана никогда не трогает. Чонхо слышал однажды кое-что, чисто случайно, когда проходил мимо кухни, в которой секретничали братья-омеги. Есан грустил, и грустил из-за него. Потому что хмурый постоянно, не общается совсем, а когда он что-нибудь у него спросит, то Чонхо ответит слишком холодно и незаинтересованно. Есан мягкая, ранимая душа, хоть и замкнутая, но ему нужна ласка и тепло, что он получает от всех, кроме Чонхо. Альфа знает об этом. Но не может по другому, только так он отгородит Есана от себя. Защитит его от себя. Чонхо не хочет этого, не хочет, не хочет, не хочет, но не может иначе. У дедушки очень интересный гель для душа — ваниль и малина, и еще какая-то ягода, которая полностью перебивает аромат, так похожий на природный запах Есана. Может это и к лучшему, Чонхо хоть с ума сходить не будет. Сонхва находит его во дворе, в тени, где не бывает ни одна живая душа. Кроме Чонхо разумеется. Дедушка рассказал сыну, что младшенький альфочка очень странно себя ведет. Сначала он обнаружил его в ванной, прикладывающим бутылочку с гелем к лицу, а потом Чонхо и вовсе пришел к нему и спросил разрешения забрать этот гель. Нет, дедушке конечно не жалко, бери на здоровье, но это очень странно и любопытно. Сонхва же улыбается натянуто и болезненно. Он присаживается рядом, когда Чонхо задумчиво перебирает траву от нечего делать. И сразу даёт ему эту злосчастную бутылочку. — Черника все перебивает, — кидает небрежно младший, — хотя и запах далек от настоящего. Сонхва вдыхает в себя, но чувствует лишь обычный запах геля для душа, которым, сколько он помнит, всегда пах его родной папочка. Хотя и понимает на чей аромат похоже это смешение «природы». По сути химия одна, Есан пахнет намного приятнее. — Чонхо… — Я знаю, пап, — не дает и слова сказать сын, отбирая бутылочку обратно в карман, — знаю. Но я не хотел, правда не хотел! Я не знаю, что мне делать, я уже не могу! Сонхва молчит, дает выговориться и не перебивает, лишь аккуратно сжимает чужое плечо, не давая Чонхо впасть в уныние. Он догадывался. Догадывался, что Чонхо почти игнорирует брата не просто так, но не хотел верить в это. Неправильно, абсурдно, неприемлемо. От таких чувств нужно отказываться сразу, что Чонхо и пытался делать. Сонхва даже гордится им, но понимает, что ребёнок не железный, и рано или поздно он бы сорвался. Отец никогда не думал, что такое может случиться в их семье. Они с Хонджуном не доглядели. — Ты же осознаешь всю критичность ситуации, Чонхо? — строго спрашивает он, решая поставить все точки в незаконченных предложениях. — Все я осознаю, черт возьми, — рычит раненным зверем альфа и грубо спихивает со своего плеча чужую руку. Сонхва молчит, хоть и недоволен таким поведением собственного ребёнка, — я долго пытался и хотел продолжать все в том же духе, пока не эта гребаная течка! Ты знаешь, как он пахнет? Знаешь, но не обращаешь внимания, потому что, как для альфы, для тебя есть только один-единственный запах — это папы! И для меня есть один-единственный, и что мне с ним делать?! Что?! Я устал бороться с этим со всем! Было бы проще, будь он бетой, тогда ничего бы не мешало тупо потупить свои чувства и все! Чонхо выдыхается, больше не может говорить и прячет лицо в своих ладонях. Какой же херни он сейчас наговорил отцу… Сонхва продолжает молчать, думая, как поступить в этой ситуации. Но впервые понимает, что бессилен. Он не тиран и не диктатор, и не сможет превратить себя в них, чтобы только отгородить друг от друга своих детей. Он сильный, надежный альфа для своего супруга и своей семьи, но оказался слишком слаб перед чувствами своих же детей. — Прости, Чонхо, но я не позволю твоим чувствам выйти наружу, — все-таки решает Сонхва, пытаясь превратиться в ту строгость и совесть, которых требует ситуация. На улице спокойно и свежо, слышно громких Минки с Юнхо, а еще снова грызутся Сан с Уеном. Все, как обычно. Чонхо наконец улыбается. Хоть и горько, с нотками невыносимой боли, но так будет лучше. Сонхва внимательно смотрит на самого младшего сына, пытаясь найти в родном лице отголоски шутки, или хотя бы неуверенности, но ничего из этого нет и в помине. Ребенок серьезен, как никогда. Прошла уже неделя с окончания внезапной первой течки Есана, и все вернулось на свои места. Правда теперь в доме добавились к ароматам альф пикантные сладкие нотки, которые приятно разбавляли картину. Альфы всегда формировались раньше омег, поэтому даже младшенький Чонхо давно имеет свой запах, и остался сейчас недовольный Уен, которому вообще не нравилось быть белой вороной. Хонджун улыбается — везет же. Еще несколько дней или месяцев не иметь того, что чаще всего сводит с ума более сильных сущностей. Дома сейчас тихо и спокойно — все дети уходили по своим делам, когда Сонхва приехал на обед, а Хонджун работал над своей последней песней. И старший, даже не успел пиджак нормально снять, как дорогу ему перегородил Чонхо, который непонятно когда успел вернуться. — Ты сможешь отправить меня в школу-интернат? — Что, прости? И вот, оказавшись в главном зале, Сонхва до сих пор ждет, что ребёнок его разыгрывает, но как раз этот ребёнок, в отличие от остальных, не имел привычки шутить над отцом. Над папой, да, бывает иногда, но над отцом — никогда. Чонхо вздыхает глубоко, ладонью потирая шею, тем самым показывая, как он нервничает, но сразу берет себя в руки. — Возможно ли отправить меня в интернат? Я читал, что там углубленное изучение иностранных языков. — С каких пор ты иностранными языками заинтересовался? — Ну, пап… — И у тебя последний год в старшей школе, — продолжает вразумлять сына Сонхва, смотря на него в упор, — ты сможешь перестроиться на других учителей, на другое окружение за такое короткое время, и нормально подготовиться к экзаменам? — Я не знаю! — вспыхивает Чонхо, чуть краснея от возмущения, — думаю, что смогу. По крайней мере, я постараюсь, но так будет лучше для всех нас. Сонхва встает с дивана, чувствуя, как его топит негодование. Но задать еще что-либо он не успевает. — Хотя бы для Есана, — реакция Чонхо срабатывает быстрее. И тогда мужчина наконец понимает. А Чонхо устал. Ему тяжелее с каждым днем, и он бы рад запихать все свои ненужные чувства глубоко в себя, спрятать их за миллионами замками, или вырвать из себя вместе с глупым сердцем, у которого не получилось даже выбрать правильного человека, но не может. Сердце такое же, как и ее хозяин — бестолковое и слишком влюблённое. Лицо Сонхва не выражает никаких эмоций, ему тяжело понять чужие чувства, которые, наверное, он никогда не сможет принять. Хотя печаль и тоска затапливает его с головой, и он боится представить, как себя чувствует его ребенок. — Ты говорил, что не позволишь моим чувствам взять надо мной вверх, — подойдя ближе, спокойно продолжает маленький альфа, который незаметно так повзрослел, — мне тяжело находиться с ним в одном классе, не могу просто так сидеть в своей комнате, зная, что за стеной он… Помоги, прошу. Я один не справлюсь. Чонхо умоляет — старший это слышит. Но не понимает одного. Не хочет понимать. Остальные сыновья-альфы, к огромному счастью, никак не засматривались ни на Есана, ни на Уена, но почему Чонхо? Сонхва боится предполагать. И если это так, то разлучать их ни в коем случае не стоит, но так тоже нельзя. Ни к чему хорошему это не приведет. И Сонхва рад, что сын все понимает, хотя и испытывает много боли и страданий. — Как скажешь, — тихо шепчет он, пытаясь приподнять уголочки губ в ответ на искреннюю, но все такую же болезненную улыбку напротив. Пора закрывать этот разговор, чтобы Чонхо совсем не утонул в своих чувствах. Этим он очень был похож на Хонджуна, — я постараюсь договориться с директором интерната. Только скажи в какой ты хочешь. — Интернат?! Это определенное фиаско. Только Есана им для полного сейчас счастья не хватало. Чонхо медленно поворачивается и натыкается на родные, большие глаза, в которых сейчас нет ласки и мягкости, к которой он привык, а лишь тихий шок и откуда-то зарождающаяся злость. Его брови нахмурены, ладошки сжимаются в кулачки, а дыхание слишком тяжелое. Альфа, если честно, впервые видит своего брата… таким. — Какой к черту интернат?! — А я и забыл, что опаздываю! Все, пап, пока! Есан-и, тоже пока! Сонхва думает, что это какой-то цирк, не иначе. Младшего уже нет буквально через минуту, зато остался недовольный Есан, который походит на злого дракончика, только из носа пар не выходит. Но почему он такой?.. Есан подходит ближе, и Сонхва замечает, что он очень устал за сегодняшний день что-то объяснять, рассказывать, пытаться вразумить. Почему, когда дети вроде стали взрослыми и самостоятельными, стало все только сложнее? — Ты же только пришел? Давай оторвем папу от музыки и пойдем пообедаем? — Не переводи тему! — взвизгивает омега, и Сонхва даже на несколько секунд умиляется. Он впервые видит его таким — слишком милым, и одновременно с этим агрессивным. Только агрессия у него, как у маленького котеночка, — на кой черт этому придурку сдался интернат?! — Так, ну во-первых, не называй своего брата придурком. Сбавь обороты, дорогой мой, — строго говорит отец, внутри удивляясь таким переменам мальчишки, — во-вторых, это желание Чонхо. Я уже поговорил с ним об этом, и он серьезно намерен выполнить то, что задумал. — Поговорил и даже не стал отговаривать от этой затеи?! — психует Есан, размахивая руками в разные стороны, — почему он ничего не рассказал нам? А если он не справится с нагрузкой? На носу выпускные экзамены, о чем он думает вообще?! — Есан. Жесткий, как сталь, голос останавливает всегда молчаливого омегу от неожиданного потока слов, в котором не все было понятно. Как и непонятно то, откуда вообще появилась эта нервозность и странная злость. — Чонхо еще ничего не сделал и никуда не уехал, — чеканит Сонхва, глядя прямо в большие глаза, которые тут же заинтересованно переметнулись на стену, — что с тобой такое? Есан дергается от этого вопроса, как от удара током. Что с ним такое? Хоть убейте, но он не знает. Не знает почему чужое желание выбило его из колеи, впервые сделало таким агрессивным, что парень в шоке сам от себя. Но он знает одно — если брата не будет рядом, то его душевное равновесие точно пошатнется. — Что за шум, а драки нет? — улыбается Хонджун, заходя в комнату, и Сонхва чувствует прилив сил, которые за последние полчаса у него высосали двое сыновей, — даже не слышал, как вы пришли. Почему не позвали? Я бы давно стол накрыл. Но Есана и след простывает, как минутами ранее Чонхо, пока альфа напряженно выдыхает и тянет к себе омегу, удивленного чужим поведением. У него на языке множество вопросов, но получит ответы на них он точно не сейчас. И только обнимает уставшего супруга в ответ, пытаясь подарить поддержку. Есан же спиной скатывается по стене в их с Уеном комнате и совсем запутывается в себе, своих странных, смешанных чувствах. Он бы с удовольствием все свалил на то, что они братья, и конечно он будет переживать, как за Чонхо, так и за остальных. Но сейчас все совсем по-другому. Что это — Есан не знает. Он больше ни в чем не уверен. «Так будет лучше для тебя»