Шесть плюс два

Идеальную тишину разрушают возмущения и проклятия, которые сыпятся из Уена, как самая прекрасная музыка, а следом за этим и громкие, не требующие оспорения, аргументы Сана. Даже задерживаются в коридоре, пока Хонджун не выходит из кухни, шлепает каждого полотенцем и отправляет восвояси, потому что уже достали, как он говорит «сраться попусту». Как кошка с собакой с самого детства, хотя и остаются внимательными и заботливыми друг к другу. Сонхва прикрывает лицо рукой, понимая, что завтра с утра опять будет слушать от противной соседки в возрасте, как правильно воспитывать детей. То, что это не ее дело, альфа устал вбивать в чужую голову с любопытным носом. Поэтому просто кивает, а потом сразу же забывает. У них с Хонджуном самые лучшие дети, никакие бабки это не оспорят. — Почему они вообще тусуются вместе, если каждый раз спорят? — удивленно интересуется Сонхва. Отец отцом, но многие загадки своих малышей он не может разгадать вот уже несколько лет. Чонхо, все это время молчавший в углу в уютном кресле, смешливо хмыкает. Он столько раз был свидетелем их непонятных разборок, что сейчас у него банально выработался иммунитет. Ноутбук с непонятной работой по биологии откладывается на маленький столик, чему Чонхо очень рад. Наука в голову никак не лезет, зато поболтать с отцом очень даже неплохо. — У Сана просто синдром старшего брата на постоянной основе работает, — как само собой разумеющееся отвечает самый младший из шестерняшек и подбирает под себя ноги, выискивая тепло. Последние дни января, как никак. Папа думает недолго, а потом кривится слегка и вздрагивает словно вспомнил что-то не самое приятное в своей жизни. Чонхо веселит такая реакция и он приготавливается услышать что-то любопытное. — Я помню, как ваш дядя постоянно опекал вашего папочку, — блаженно улыбается Сонхва от мыслей о своем любимом человеке, но его снова в дрожь берет, когда вспоминает чем закончилось их первое свидание, — хен мне чуть нос не сломал, когда я просто чмокнул Хонджуна в щечку в конце вечера. И я тоже хорош, прям перед их окнами к нему полез. Чонхо рот приоткрывает от удивления и тихо присвистывает, смеясь со смущенного лица отца. Узнавать такие милые моменты своих родителей очень здорово. Хоть они и совсем не примечательные, но для старших занимают особое место в воспоминаниях, с которыми они с удовольствием делятся со своими детьми. И это большая честь на самом деле. — То есть Сану есть в кого, да, — смеется Чонхо и машет рукой, вошедшему в главный зал, Юнхо. — Определенно, — подмигивает отец, и уже обращается к другому своему ребёнку, — что-то случилось, Юн-и? Сегодня выходной день, поэтому дома большая половина семьи, не считая недавно ушедших Сана и Уена. Есан, как обычно, сидел в своей комнате, не желая вылезать куда-то в холод; Минки где-то ошивался на кухне вместе Хонджуном, и по большей части только мешал, пока Сонхва, пряча ухмылку, разбирался с бумажной волокитой, которую взял на дом с работы. И вот непонятно откуда вылез Юнхо, весь какой-то зажатый и скромный, хотя раньше веселье и игривые искры в глазах никак было не скрыть. Старший ребёнок тушуется немного, но все же садится на диван рядом с отцом, который сразу же откладывает важные договоры немного в сторону. Юнхо смотрит на Чонхо, видимо боясь поведывать родителю важный секрет при свидетелях. Но потом успокаивается. Это же Чонхо. Он никогда не болтал чужие тайны, не рассказывал ничего братьям и, по большей части, старался не совать свой нос в чужие дела. Даже если и получалось случайно услышать, то все слова, сказанные другими, оставались при нем же. Младший альфа показывает большой палец вверх и возвращает ноутбук на свои колени, решая продолжить домашнюю работу и не мешать своим родным. — Пап… Юнхо думает и перебирает слова, пока Сонхва старается не расплыться в улыбке от тепла, от доверия, которое ему дарят его собственные дети. Для него это значит очень многое. Обычно в таком возрасте сыновья предпочитают никому ничего не разглашать и решать свои проблемы самостоятельно, в то время как девочки берут советы от матерей и отцов-омег. Но их дети не боятся открыться взрослым, не боятся быть полностью раскрытыми. Может это иногда и не очень хорошо, но им точно все равно. Они сберегут чужое хрупкое доверие и постараются не разбить его. — Как ты ухаживал за папой? И смущается сильно, не веря, что все-таки сумел задать огромной важности вопрос. Вообще Юнхо чувствует себя немного тупо, потому что он действительно не разбирается в таких делах, как тот же Сан. Да даже Минки хоть что-то сечет, ибо несколько раз гулял с одноклассницами после школы и один раз на вечеринке у друга. А вот самый старший так и просидел с точными науками в обнимку, пока неожиданно не стал рыцарем в одной из подворотней. Гонхи красивый очень, улыбается своими кроличьими милыми зубками широко и тепло, и всегда несет какую-то околесицу, забалтывая всех, включая и Юнхо, который тоже поболтать горазд. Омега старше на год, у него в этом году экзамены, и он упорхнет в университет, чего немного боится младший. Парня не хочется никуда от себя далеко отпускать, хочется пойти с ним и защищать его от любой напасти. Юнхо впервые чувствует эту заботу и нежность по отношению к кому-то другому, кроме родителей и братьев, да и эти чувства совсем другие. Они отличаются от них, и альфе немного страшно. Сонхва улыбается, когда видит чужое смятение и тёплые лучики из глаз, и понимает, о ком думает все это время Юнхо. Его ребёнку впервые кто-то нравится. И это так мило. Чонхо втихую умиляется от первого знакомства родителей и краткого пособия о том, как завоевать омегу. Похоже там не отец завоевывал чужие земли, а именно папа, от чего парень пытается еще и не смеяться. А вообще странные они оказывается были. Один активно добивался внимания омеги, пока последний нос воротил, а потом когда первый забил, второй резко проснулся, понимая, что счастье-то его отберут. А отец хитрый жук — специально на глаза не попадался несколько недель. Просто идеальнее плана не придумаешь. Но когда отец начинает рассказывать, как именно он ухаживал, то Чонхо становится очень печально на душе. Потому что он так не сможет, даже если и желает. А он желает. Желает тоже водить человека, который симпатичен, в кино и кафе; заботиться во время тяжёлых школьных и университетских дней; накидывать свою куртку на чужие плечи во время ночных прогулок по набережной и делать скромные комплименты, зачесывая жесткие волосы омеги за ухо. Желает просто любить и дарить эту любовь одному единственному человеку. Но тогда их жизнь превратится в кошмар, а подставлять Есана и душить его своими ненужными чувствами он совсем не хочет. Он такой же, как и отец, как и Юнхо, такой же влюбленный, но такой, черт возьми, неправильный. Буквы в электронном документе давно не складываются в одно целое, а строчки уплывают в своих известных им направлениях. Как и его крыша. Он уже не знает, что делать со своей влюблённостью, потому что есть ощущение, что весь мир против него. Чонхо не замечает, как задумчивый и загруженный новой информацией Юнхо исчезает из зала, а также не слышит, как на кухне Минки громко смеется и вместе с этим получает втрячек от папочки. Ну просто идиллия. Сонхва видит пустые глаза своего ребёнка, чувствует его подавленность. Понимает, что снова все мысли одной головы забиты совсем другой, которая весь день сидит в комнате и, наверное, запускает дрон из окна. Или рисует. Слушает музыку или занимается домашней работой, а может рассматривает детские фотографии. Есан умел занять себя так, что ему никто и не нужен был. Он не был зазнайкой или слишком сильным социофобом, он любил гулять и дурачиться с братьями, проводить время с родителями, общаться с одноклассниками и друзьями, но когда находилась свободная минутка одиночества, Есан пользовался ею, долго не думая. — Малыш, не переживай ты так, — слабо улыбается Сонхва, подсаживаясь рядом на соседнее кресло, — зато мы теперь знаем, что интернаты на последних годах обучения не принимают детей. Ну, это и понятно, откуда они знают, что вы не тупые, верно? Чонхо шипит сквозь зубы и совсем не на последние слова своего отца. — Мне восемнадцать лет и я альфа, — гундосит он, немного раздражаясь, чем вызывает умиленную реакцию родителя, и бесится еще сильнее, — Уена с Есаном «малышами» называть будешь, но никак не меня. С Есаном. Есана. Малышом. Ведь он и правда малыш, весь плюшевый и мягкий, такой ранимый и постоянно плачущий над грустными песнями и даже над боевиками, потому что «им всем больно», когда "эти все" уже погибли от пуль и огня. Есан невероятный малыш, и лучше его никому так не называть, кроме их семьи, иначе Чонхо с удовольствием выбьет дурь каждому, кто только глазочком взглянет на него. На его Есана. Сонхва больше не может улыбаться, выглядеть беззаботным словно это его не касается. Вообще-то да, это его не касается, но он единственный знает огромный секрет своего младшего ребёнка, и ни в коем случае не допустит его раскрытия. Он не доволен, но не чувствует никакой мерзости или брезгливости, лишь чувствует тянущее чувство пустоты и отчаяния за своего сына. Ведь истинных не выбирают. Чонхо еще не понимает, а Сонхва молчит, желая сберечь детей и свою семью.

***

— Блять, Сан, — недовольно возникает альфа, когда кто-то с помощью его крепкой спины прыгает с одной стороны парты на другую, — чего тебе? — Мне ску-у-учно. Чонхо тяжело вздыхает и пытается игнорировать своего дотошного брата, который и не думал сдаваться. У них еще два урока впереди, а сейчас большая перемена, на которой все разбежались по своим делам и всякой ерунде. Братья учатся вместе, от чего некоторые учителя и одноклассники крестятся, но чаще всего они проводят время по-отдельности. Разные круги общения, к тому же разные половые признаки и, чего греха таить, устают друг от друга. — Ты же личный цербер Уена, — невозмутимо говорит Чонхо, продолжая листать новостную ленту и соглашаясь с тем, что нереально скучно, — где твой хозяин? — Ой, заткнись, — фыркает старший и садится на парту к брату, — я должен смотреть за всеми альфами, которые к нему лезут. Вдруг они что-нибудь ему сделают? Да и Уен куда-то смылся со старшим Соном, сказав «важные омежьи штучки, пошел отсюда». Чонхо старается сильно не смеяться над похожей интонацией на Уена и осматривает класс. И находит около окна младшего Сона, который альфа и который тоже играет похожую роль, как у Сана. То есть полного идиота, у которого раз на раз включается синдром старшего брата, и этот идиот запрещает дышать любому, кто подойдет менее чем на три метра. Хотя, насколько Чонхо помнит, Дончжу младший, но это никак не мешает ему активно отгонять альф от своего близнеца. — Вы придурки вообще, — качает головой Чонхо, отворачиваясь от одноклассника, — а когда они мужьями обзаведутся, семьей и детьми, тоже будете рядом крутиться? — Я буду проверять этого альфу со всех сторон, и если увижу, что он достойный, то успокоюсь. Вот такой у них был Сан, хотя за это надо сказать отдельное спасибо и Уену. Потому что тот бегал на свиданки почти каждые две недели, а один раз его чуть не зажал за углом какого-то здания очередной «друг». Сбежать удалось, не показаться родителям на глаза в помятом виде тоже, а вот от Сана спрятаться, не вовремя вышедшего из комнаты, нет. Тогда они снова поссорились, а Чонхо снова стал свидетелем. Ему вообще везет по жизни, хотя бы потому, что он живёт с Саном. Бесплатный цирк каждый день. После этого случая Сан лишь фыркает на возмущения брата-омеги, и никак не отходит от него на улице, искренне боясь и переживая за него. Родители так ничего и не узнали, хотя Сан порывался, прекрасно зная, что отец бы порвал того урода за считанные секунды. За Уена и Есана он и правда может покалечить так, что в больнице месяцы отлеживаться будешь. Хотя Есан у них немного другой, поэтому ни Сан, ни другие старшие альфы за него совсем не боятся. Тот и лишнего выхода на улицу не сделает, что уж там. От мыслей Чонхо отвлекает все тот же брат, спрыгивая с парты и уходя из кабинета. Похоже пришли его друзья с параллельного, такие же а-ля красавчики, не пропускающие ни одной юбки. Сан вообще очень противоречивая личность. Экран смартфона показывает еще десять минут до окончания перемены, и Чонхо откровенно хочет выйти в окно от скуки. Юнхо с Минки куда-то смылись, Уен и Сан тоже разбрелись, и Есана нигде не видно. Только вот если старшие совсем не переживают за старшего брата-омегу, то Чонхо боится. Есан же такой воздушный, такой мягкий и добрый, его обведут вокруг пальца идти кому-нибудь помочь, и он же кинется, не думая. Где он может быть? — Чон-и! Ладно, хорошо, с ним все в порядке. Ложную тревогу можно отбить. Есан садится за переднюю парту и поворачивается к брату, улыбаясь самыми уголочками губ. Чонхо хочет в окно еще больше, потому что омега до дури милый и очаровательный. — Что-то случилось? А еще Чонхо, как обычно резок и грубоват, смотрит холодным взглядом в чужие снова испуганные глаза и очень сильно ругается на себя же. Но по другому он не может — Есан не должен приближаться к нему вообще. Омега старается не показывать своего страха, но получается откровенно плохо. Закусывает нижнюю губу, теребит свои пальцы, почти ломает их, и не знает о чем говорить. Все мысли вылетели напрочь. Есану обидно до ужаса и горько, что брат никак не хочет принимать его, как равного, как такого же братишку, которому можно рассказывать секреты и делиться своими желаниями и мечтами. Из всех братьев Есан всегда хотел быть ближе всего к Чонхо, но он не позволяет даже приблизиться к себе. Не позволяет только ему, Есану. Плакать хочется от несправедливости и обиды. — Ничего не случилось… Просто… Я хотел. Ох, погоди, я вспомню, что я хотел, — смущённо проговаривает омега и, пока он корит себя за то, что ведет себя, как размазня, не замечает влюбленной мягкой полуулыбки. Ведь Есан такой малыш, что не улыбаться не получается. — Я хотел сказать, чтобы ты не переживал из-за интерната, — находит наконец свою мысль брат, а Чонхо успевает вернуть холодную и непрошибаемую маску на лицо, — я, конечно, был против, но никак не хотел, чтобы ты грустил. «Был против» Интересно, почему? Но спросить не дают прошедшие быстро десять минут и школьный звонок. Есан встает быстро, пропуская хозяина места, но не успевает дойти до своей парты, потому что чья-то крупная ладонь хватает его узкое, молочного цвета запястье. И сердце пропускает удар. У Чонхо грубые руки и очень сильные — ломает все фрукты без особых проблем, и вполне ясно, что ударить может так, что и в травмпункт отправит, но сейчас… Он держит его запястье слишком аккуратно, почти не сдавливая, боясь сделать лишний нажим. Но потом и вовсе отпускает, а Есану хочется вернуть эту ладонь на свою руку. Идиот, о чем ты думаешь вообще?! — Я совсем не грущу, Есан-и, — и легонько улыбается той редкой улыбкой, которая всегда адресовывается только старшему омеге, — спасибо. Снова что-то стукнуло внутри. — Пак Чонхо и Пак Есан! Урок уже начался, если вы не заметили! — Простите. А сердце все бьется, как бешенное.

***

Город уже освещается солнцем, а хотя нет даже семи утра. Окно приоткрыто и чувствуется утренняя свежесть — такая приятная и бодрящая, заставляющая кожу покрыться мурашками. Нет ничего лучше утра весной, в этом Есан убеждается уже много лет подряд. Уен снова плохо спал, ему снились какие-то стремные сны, из-за чего проснулся и Есан. Только у последнего уснуть больше не получилось, хотя до будильника еще полтора часа, поэтому он лишь укрывает своим одеялом Уена, и тихими шажочками решает спуститься на кухню. Правда перед этим аккуратно заглядывает в соседнюю комнату. Дверь всего лишь была приоткрыта. Сан спал как обычно, раскидав все конечности по сторонам, и Есан припоминает, как неудобно было остальным в детстве, когда они устраивали ночевки все вместе. А вот Чонхо спит скрытно. Полностью закутывается в одеяло, и только закрытые глаза видны, от чего омега негодует. Вдруг ему дышать тяжело? Одеяло бесшумно поправляется, и Есан чуть не визжит от восторга, когда Чонхо мило чмокает губами во сне, удобнее устраиваясь на подушке. Он впервые видит младшего таким. Таким расслабленным и очень забавным. На кухне Есан много думает. Думает о том, зачем же Чонхо понадобился странный интернат, когда он вполне нормально учился в их школе; думает почему же младший сам по себе такой? Такой скрытный, хмурый постоянно, неразговорчивый совсем. Еще Есан ищет проблемы в себе, ведь что-то отталкивает Чонхо от него. Есть что-то, что брат не любит в нем, не переносит. Они словно не родные люди. Чонхо хорошо общается с братьями-альфами, особенно со старшим Юнхо, да и с Уеном он в прекрасных отношениях, правда журит его иногда за немного легкомысленное отношение к жизни, но принимает все обнимашки тактильного омежки. А вот Есана он не переносит, или ему просто кажется? Губы сжимаются в тонкую полоску — нет, Чонхо точно совсем не любит его, и омега не может понять, почему именно от него он хочет внимания. У него еще четыре брата, которые в нем души не чают, а он зацикливается на самом младшем. Может поэтому и хочет? Чтобы он был нужен всем: и безбашенному Минки, и умному не по годам, но болтливому Юнхо, и постоянно вредным и делающим все наперекор — Уену и Сану, и замкнутому, холодному Чонхо? Есан не знает. Возможно, если бы к нему так относился Минки, то он бы хотел внимания и от него тоже. Ведь так? Или же все происходит сейчас, потому что это Чонхо? Есан запутался. Все так сложно, он не может понять ни себя, ни младшего. — Доброе утро, родной. — Привет, пап. Хонджун целует ребенка в светлую, недавно покрашенную макушку и уходит к холодильнику, думая, чтобы приготовить детям и любимому мужу. Сонхва сегодня только к обеду в компанию, потому он отсыпается, как сурок. Хотя скоро встанут дети, и кажется, вместе с ними поднимется и отец. — Опять рано встал, — недовольно ворчит папа, ставя сковороду на мелкий огонь, — совсем не бережешь себя. Ты завтракать будешь или уже поел? Малыш? Есан! Есан дёргается от родного голоса, и растерянным взглядом утыкается на беспокойного родителя, который удивлённо на него косится. — Ты что-то говорил? Хонджун не отвечает, лишь как-то долго рассматривает своего старшенького омежку, и Есану становится немного не по себе. Но сам виноват, снова задумался на счет всей этой проблемы, в которой он вертится кажется лет с шестнадцати. Когда понял, что Чонхо оказывается холоден только лишь к нему. Папа чему-то улыбается хитренько, и это на самом деле пугает. — Мне кажется или мой сын влюбился? Что? Нет, правда, что?! В смысле?! — Ты чего?! Ни в кого я не влюбился! — откровенно нервничает Есан и, если честно, сам не может понять от чего. Но папа же несет натуральную околесицу — в кого ему влюбляться? Он ни на кого не смотрит — на него никто не обращает внимания, как на Уена, например, и все! Все закономерно и правильно, потому что Есану никто не нужен в таком плане. — И кто этот альфа, малыш? — у Хонджуна глаза загораются вредным огоньком, который младший омега прекрасно знает. Родитель теперь от него точно не отстанет, — о ком ты так сильно задумался с печальными влюбленными глазами? Блять. Какие влюбленные глаза? Что за бред? Кажется пора по-быстрому сматываться, чтобы не напороться еще на кучу вопросов и множество любопытных глаз, которые только просыпаются. — У тебя сейчас сгорит! — Но я же только поставил… И не успевает Хонджун повернуться обратно, как Есана след простывает напрочь. Хорошо у него получается скрываться так, что реально не замечаешь. Улыбка снова трогает пухлые губы — их с Сонхва ребенок о ком-то думает. И думает явно не просто так. Он узнает себя в возрасте ребят, и умиляется. Есану точно кто-то симпатичен.

***

Уен заходит в комнату так, что кажется не только папа с заболевшим Юнхо, но и все соседи понимают, кто вернулся в свою обитель. Второй хозяин этой самой обители показательно закатывает глаза. — Холодильником так хлопать будешь. — Я тогда от папы отхлебну. — Хоть что-то полезное. Уен вторит брату с закатыванием глаз, и кидает рюкзак со значками аниме и айдолов в угол, после чего забирается на чужую кровать под недовольное шипение. Вот куда в школьной форме на чистую постель, хоть и заправленную? Есан любит своего младшенького, но у того тормозов совсем нет, и иногда (всегда) просто невозможно не то, что жить с ним, существовать банально тяжело. — Своего уголка что ли нет? — Тебе нравится Сан? — Чего?! — охреневает, мягко говоря Есан, с тихим шоком смотря на своего соседа. Он что, головой ударился в школе на дополнительных занятиях? — что за чушь ты несешь? — Да прикинь, какая-то девка с выпускного класса меня про Сана спрашивала. — Ну, и что? Его каждый третий в нашей школе спрашивает, — незаинтересованно говорит Есан, никак не понимая причем тут вообще он? И что за еще «тебе нравится Сан?». Уен вообще в курсе, что они все из одного папы вышли, нет? — Вот я и пытаюсь понять, что они в нем находят, — все сокрушается омега, падая на грудь Есану, и совсем не обращает внимания на тихие ругательства над своей головой, — мне тоже интересно с кем он постоянно тусит, в то время, как мне со своими друзьями запрещает. — И правильно делает — все твои «друзья» так и норовят тебя охмурить. Да слезь с меня! — Нет, ну погоди, — все не сдаётся Уен, даже и не думая что-то менять в их положении. Есан же решает отсчитывать до десяти, а потом просто скинуть надоедливую тушу на пол. А можно и с лестницы. Все гениальное просто, — правда, кто тебе из наших больше всего симпатизирует? — Твою мать, Уен… — Представь, что мы не братья тогда, — выдвигает новую, охуительную версию младший, и Есан на самом деле задумывается не только о лестнице, но и о крыше их дома. Эта прилипала от него точно не отстанет, — я же ничего такого не имею в виду. Просто если бы мы правда не были братьями, я на Минки заглядывался бы. Мой типаж во всяком случае. Ну, а насчёт тебя что? Ну давай! Мне интересно! Уен постоянно нагоняет какую-то фигню, которую слушать в большинстве случаев приходится Есану. Вообще все братья у него иногда творят такое, что стыдно потом одному старшему омеге за всех, вот честное слово. И только один-единственный человек никогда этого не делал. Он дарил лишь странную гамму других чувств, которые старшему совсем не понятны. Какой его типаж? Есан, если честно, никогда об этом даже и не думал. Каждый из братьев красив по-своему, он никого не хочет обделять, но если выбирать именно по типажу… — Ну… Чонхо наверное, — задумчиво произносит омега, стараясь сильно не краснеть от любопытного взгляда в свою сторону. Или же может от своего выбора? Уен вытягивает губы в удивлении, с пониманием относясь к такому выбору. — Оу, нашему малышу Есан-и нравятся сильные и крепкие альфы, — противненько ухмыляется он, но сразу получает подзатыльник от смущенного до ужаса брата, — ладно, я же шучу. А прикинь замуж выйдешь за какого-нибудь слабого хлюпика. Да все, молчу! Уен продолжает что-то весело болтать, рассказывая, что было сегодня в школе, совсем не задумываясь о том, что Есан тоже был на всех уроках. Только последний его совсем не слушает. В голове снова рой мыслей, крутящийся вокруг одного человека.

***

Хонджун с самого утра бегает, как ошпаренный, после того, как выпроваживает Сонхва на работу. И очень радуется — все-таки хорошо, что его супруг никогда не берет выходных на свой день рождения. Правда приходит домой такой же уставший и замученный, но к этому моменту Хонджун и целая бригада помощников успевают приготовить все, что нужно для праздника. Все, чтобы застать врасплох счастливые улыбки любимого мужа и отца, на которые он никогда не скупился. Детей он попросил отпроситься с последнего урока, чтобы те помогли ему с подготовкой к вечеру. А этим проказникам только и в радость сбежать от Госпожи Ли с нудной и неинтересной географией. Поэтому уже переодевшиеся дети вовсю были готовы к труду и обороне. Альфы со спокойной душой убирали все комнаты и украшали их милыми шариками и прочими безделушками, на которые был очень падок Сонхва. Будучи сильной и суровой сущностью, он всячески прятал свою милую слабость, но семья на это никак не реагировала. Если любит, то почему нет? Зато было понятно, в кого некоторые из детей. Точно не в папочку, которому сентиментализм в таком проявлении намного был далек. Омежки помогали папе на кухне, готовя любимые блюда отца. Этот день в году они все очень сильно любят и ждут. И хоть отец, к сожалению, совсем не молодеет, и скоро они все разлетятся из этого уютного гнездышка, этот день останется одним из особенных для них. Есан снимает с огня потушенные овощи, тихо ойкает, когда чувствует, что кто-то открывает дверцу духовки, и отходит. Такая суета тоже слишком важна и любима для каждого из них. Все вносят свою лепту в этот знаменательный день, и каждый год хочется его делать незабываемым для родного человека. — Я все сделал, — по-детски улыбается помощник, хлопая в ладоши от радости, и с умилением наблюдает за вторым, который с сосредоточенным лицом проверяет курочку. Хонджун отвлекается от своих дел и ласково теребит пухленькую щечку. — Вы у меня просто молодцы. Ну, а теперь у меня к тебе, Есан-и, важное поручение — сможешь сходить за продуктами? — Конечно, а что такое? Не хватает? — Да, на некоторые вкусняшки, но их я буду делать ближе к вечеру, когда отец придет, — объясняет папочка, на быструю руку записывая список. Есан предотвращает вздох — снова разбираться с немного кривоватым родительским почерком. Как он сам себя-то понимает? — так, и еще один штрих. Чонхо! И омега не понимает, почему он перестает дышать в ожидании своего брата. — Звал, пап? — Да, родной. Поможешь Есану донести пакеты из супермаркета? — Конечно. Хонджун мягко улыбается, в то время как у Есана сердце снова стучит как-то неправильно. Оно не должно так. Но на это он снова перестает обращать внимания. Чонхо хочет застрелиться. Он до последнего надеялся, что звали Юнхо, но не глухой же он на самом деле. И целая прогулка вдвоем со своей первой любовью ему вообще никак никуда не упиралась. Ладно бы у него еще объектом воздыханий была соседская девчонка или миленький паренек с параллели, но нет же! Чонхо пролетает по всем пунктам мимо и в какую-то дыру, и идти куда-то с Есаном он совсем не хочет. Но папе он точно отказать не сможет, да и брат… Не дотащит он эти пакеты до дома. Его самого нужно на руках носить и не выпускать. Вдруг он поранится? Или споткнется? Он же такой хрупкий и маленький, его беречь нужно и не давать ему разбиться. Ни физически, ни морально. Есан снова чувствует этот холод. Чонхо серьезен и молчалив, и омега не знает о чем вообще поговорить. До ближайшего супермаркета недалеко, но это молчание только удручает. Есан так хочет пообщаться с братом, рассказать ему что-нибудь интересное, увидеть, как он смеется и улыбается. Иногда ему кажется, что это единственное, чего он хочет добиться в жизни. — А можно спросить? — все-таки собирается духом старший, и начинает идти чуть быстрее, чтобы не отставать. Чонхо удивленно смотрит в ответ. — Ты можешь не спрашивать разрешения, — пожимает плечами он, и Есан чувствует тепло от этих слов. Они все такие же родные люди, — я на все отвечу в любом случае. И дернул черт ляпнуть Есана то, чего не следовало. — Правда? И даже на то, кто тебе нравится? И впервые омега задумывается, что иногда и он сам виноват в том, что делает друг друга далекими и недоступными. — Кроме этого, Есан. Спрашивай уже, что хотел. Брат же только-только немного приоткрылся ему… И старший сам все испортил. Молодец, Пак Есан, просто двадцать из десяти, не ниже. Чонхо думает, что это полный пиздец. Он никак не хотел задевать или обижать Есана, но не мог же он сказать правду на этот вопрос. Иными словами, признаться человеку, который не то что нравится, в которого он влюблен по уши. Врать-то он не умеет, получается только прятаться за масками. Нет уж, признается только в том случае, когда ядерная война начнется. Как раз они все помрут и, может быть, Чонхо еще подумает. И то, не до раздумий им тогда будет. — Извини, — тихо говорит омега, и Чонхо хочется себя убить. Его малыш никогда не должен чувствовать себя виноватым из-за таких глупостей, — почему ты не ходишь в студию вокала? — Что, прости? А вот это весьма неожиданно. Есан сам поднимает ясные глазки, и младшему просто хочется все бросить и утонуть в этих красивых, глубоких омутах. — Ты же так красиво поешь, — искренне щебечет он, и до Чонхо доходит — еще никто и никогда не дарил ему таких слов, — я случайно несколько раз слышал. Тебе нужно сказать папе, что тебе нравится петь. Он же думает, что нам неинтересна музыка в плане вокала, а тебе как раз совсем наоборот! Альфа улыбается еле заметно, и Есан снова перестает дышать. Да что такое? Ему нужно провериться срочно. То дышать трудно, то сердце стучит так, что вот-вот и выпрыгнет. Может он болен? — Ты правда так думаешь? Старший уверенно кивает, и снова та самая робкая, маленькая улыбка расцветает на его нежном личике, которую так хочется украсть губами. Таких мыслей у Чонхо еще не было. Видел Бог, он не хотел вообще куда-то выходить с Есаном. И именно поэтому. Брат больше ничего не говорит, безмолвно соглашаясь, и омега чувствует себя не совсем счастливым, но определенно радостным и довольным.

***

Ребята оставались одни и раньше, и довольно часто, но каждый раз, когда родителям нужно было уезжать в другой город по срочным делам, Сонхва молился всем, кого знал. Чтобы дети были целы и не травмированы, чтобы дом был в порядке, потому что они те еще затейники и снести все на своем пути, на самом деле, им не составит труда. Хонджун всегда смеялся, что старший преувеличивает, но сам с небольшим страхом покидал родной город. Только вот сейчас у Сонхва еще один страх. — Я надеюсь на тебя, Чонхо, — тихо говорит он, сжимая широкие плечи своего ребенка. — За кого ты меня принимаешь, — почти шепотом отвечает Чонхо, прекрасно понимая, что отец ни разу в нем не сомневается, просто боится. Боится за него, что потеряет голову, боится за Есана, который в случае чего даже отпор дать не сможет. Он не слабый, но по сравнению с братом… Да, габариты там абсолютно разные. — Я живу спокойно целых четыре месяца, — улыбается младший альфа, но Сонхва не верит его эмоциям. Словам да, но и то не всем. — Я же вижу, как ты страдаешь и мучаешься. Даже если так, то он привык. Привык настолько, что уже не обращает внимания, как истерично бьётся сердце при виде этого омеги, как хочется упиваться этим маленьким, фигуристым телом, вдыхать запах чужой кожи и просто защищать от всего плохого и страшного. Они скоро перейдут в последний класс старшей школы, а там уже будет не до копания в себе и в своих чувствах, не до самобичевания. Ему нужно подождать лишь какой-то год и все. Больше он постарается не пересекаться с Есаном. — Об этом даже не думай, отец, — еще тише говорит Чонхо, убирая со своих плеч родные с рождения руки, — остался год и мы все разъедемся. Тогда точно будет легче. И Сонхва снова не верит. Разве может быть легче после потери того, кого любишь всей душой? Мужчина не может представить каково это, ведь Хонджун был рядом с ним почти всю его жизнь, и более того — он подарил ему самую настоящую, крепкую семью. Сонхва боится даже думать о том, что его любимый человек может в один прекрасный момент исчезнуть. Он не выдержит этого, не перенесет. Но единственное «правильно» бьет по всему, загораживает все настоящие, светлые чувства. Сперва Сонхва думал, что Чонхо переболеет, сможет отпустить свои неправильные чувства, и относиться к Есану, не как к омеге, а как брату, другу. Но каждый раз, когда он надеется, одна часть сознания бьет его со всей дури, показывая какой он эгоист. Ведь попроси кто его отказаться от своей любви, мужчина скорее этим людям нос сломает, чем сделает то, что они просят. Но другая часть сознания говорит ровным, твердым голосом, что он глава семьи, и он не может допустить, чтобы такие отношения, такие чувства были среди его детей. Сонхва кажется, что он скоро сойдет с ума, ведь ему так же тяжело, как и его ребёнку. Только Чонхо намного тяжелее и больнее. Но выбор уже давно сделан. Правда отец не знает, что кое-кто ещё потихоньку раскрывает для себя новые чувства.

***

Есан мурлычет себе песенку под нос, сидя на подоконнике в школе, пока ученики снуют туда-сюда, совсем не обращая на него внимания. Странный, нелюдимый омежка, что-то увлеченно рисующий в тетради, который имеет ораву братьев под боком. Но Есану все равно, он привык, что за пределами класса его не очень-то жалуют, но, самое главное, не трогают. Так зачем ему вообще о чем-то волноваться. Но одна интересная особа на класс младше все-таки подходит к нему, и парень удивленно приподнимает бровь. Опять что ли Саном или Минки интересоваться будет, как и многие девушки и омеги до этого? Про Юнхо уже давно никто ничего не спрашивает, прознав, что тот влюблёнными глазами смотрит на какого-то парня с другой школы. Кстати, нужно поинтересоваться хоть, как они. — Привет, — смущенно щебечет девушка, и пока не вызывает никаких отрицательных чувств. Но Есан все равно настороже, — ты же брат Пак Чонхо? А вот об этом он как-то не подумал. Милая особа теребит пиджак школьной формы, и по ней видно, как она хочет сбежать от этого места куда подальше, чувствуя стыд и огромное смущение. Она не похожа на тех, кто до этого спрашивал номер телефона Сана — такие деловые и вульгарные, точно знающие, что все лежит у их ног. Они на Есана смотрели с легким презрением, явно не понимая, как оба могли быть родными братьями. Но вот эта девочка была совсем не такой. И кажется она бета. А еще она интересуется не брат ли он Чонхо. Есан чувствует, как сердце снова сильно бьется о грудную клетку, но теперь есть еще одно непонятное ему чувство. Такое острое, жгучее, оно словно обвивает сердце полностью, при этом забирая воздух. Почему она вообще спрашивает про Чонхо? Про его Чонхо?! — У него таких, как я, еще четверо, — смешливо улыбается Есан, пытаясь отогнать от себя дурные мысли и стремные чувства, которые ему в новинку и которые не дают думать адекватно. Девушка смеется и легко кивает, показывая, что она в курсе их огромной, довольно интересной семьи. — Я… Мне неудобно тебя просить, н-но ты сможешь мне дать его номер телефона? Я сама не смогу подойти и завязать разговор… Бета слишком пугливая и робкая, и Есан, если честно, хорошо ее понимает, но. — Пожалуйста, оппа. Но кажется, что внутри что-то скрипит. И это очень даже неприятно, почти больно.

***

Несмотря на тихую, скромную натуру, Есан хитростью блистал, а вот дальновидностью похоже нет, когда через четыре дня его ловит Чонхо в главном зале с какой-то странной запиской в руках. Но сейчас брат совсем не хмурый и не холодный, лишь удивленный чем-то и растерянный, смотрит на старшего непонятливыми глазами и пытается найти ответы на свои вопросы. Он сейчас так похож на того маленького Чонхо, которого Есан запомнил с самого детства. Пришлось долго копаться в воспоминаниях и среди старых фотографий, чтобы воспроизвести родного человека в памяти после того, как он отдалился от него. — Я нашел это в рюкзаке, — спокойно начинает объяснять альфа, разворачивая скомканную записку, — какая-то девушка написала, что хочет познакомиться… Есан сжимает губы в полоску, а ногти больно впиваются в нежную кожу ладоней. Еще одна? Откуда вообще у Чонхо столько воздыхателей? И почему это так раздражает омегу? Почему хочется этих девушек оттаскать за волосы, чтобы неповадно было вешаться на его брата? — Но не это меня волнует, — отмахивается младший, и Есана топит негодование. Пришел, растрезвонил об этом, уронил его настроение на самое дно своими девками, а теперь не это его волнует? Есан слишком раздражен, и он не уверен, смогут ли они сегодня разойтись, не поссорившись, — тут сказано, что она уже брала мой номер у... Тебя? Но номер оказался неправильным? Чонхо поднимает глаза и в упор смотрит на брата, до которого потихоньку доходит весь смысл. Но вместо стыда или неловкости, приходит лишь непонимание — почему вообще тогда надо было у него что-то спрашивать, если девушка могла спокойно написать записку? Впрочем на это он сразу же забивает. Как бы то ни было, старший ни о чем не жалеет. Чонхо он никому не хочет отдавать. — Есан, меня интересует только одно — почему ты ей дал неправильный? Я не думаю, что ты мог ошибиться. Даже не так — ты не мог ошибиться. — С чего ты это взял? — вздергивает нос омега, ощущая также небольшое тепло внутри. Чонхо действительно знает его. — Есан. И почему он так похож на отца? Только от одного своего имени, сказанного этими двумя, хочется провалиться сквозь землю от стыда и совести, которая дала о себе знать только сейчас. А вообще почему Чонхо так хочет знать правду? Судя по всему та милая, скромная, но настырная девушка оставила свой номер телефона, так почему младшего теперь волнует то, что сделал Есан? Неужели оскорбился за эту девчонку? У него желание теперь не только этой девке волосы оттаскать, но и своему драгоценному брату мозг вынести так, чтобы вообще даже не пытался защищать каких-то особ от него. — Почему? — Потому что. Блять. Просто гениально, Есан. Чонхо смотрит без шуток, он не зол, но достаточно серьезен, от чего у омеги подкашиваются колени, но ему удается удержать себя. Он не знает, что с ним происходит, почему от одного властного взгляда хочется растаять, а в голове собственнические мысли поселяются с каждым днем. Что-то кричит внутри, наверное, та же самая совесть, что это не есть хорошо, что это больше смахивает на абсурд, но Есан затыкает ее, впервые в жизни не давая ей вылезти на свободу. Потому что чувствует — если откажется сейчас, не примет себя и резко навалившееся осознание, то будет жалеть всю жизнь. — Потому что я не хочу, чтобы ты знакомился с ней, разве не очевидно? И пока Чонхо, в прямом смысле, охуевает от настоящей причины, Есан, сжимая зубы, чтобы не сболтнуть лишнего, уходит наверх. Он не знает будет ли когда-нибудь готов озвучить еще более подробный ответ на этот вопрос. Но одно он точно знает. От своей влюбленности он не откажется.

***

Чонхо в растерянности и недоумении, он пытается вспомнить, когда успел потерять своего прежнего милого Есана. Любимого. Конечно, меньше любить он его не перестал, да и вряд ли это когда-нибудь произойдет, но теперешний Есан… Он не искренний. Ненастоящий. Словно брат что-то прячет за этой маской грубости и лжи. Что-то, что он сам определённо разгадал, а вот от других скрывает под семью замками, не желая никому показывать. Чонхо уверен, что в глубине души Есан все такой же — мягкий, плюшевый, такой же острый на язык, и с робкой улыбкой на миловидном личике. И ему совсем не нравится, что старший пытается спрятаться от него и, наверняка, от всех остальных. Он понимает, что сам не безгрешен. Его поведение, холод, короткие разговоры, но он пытается всем этим спасти Есана от себя. Как можно достучаться до него? Донести простую истину, что если Чонхо позволит себе чуть больше, то от себя он свою первую любовь уже не отпустит. Получается Есан мстит ему? Вот таким странным образом, поступая нечестно и некрасиво по отношению к другим? Нет, дело совсем не в этом. Если бы омега мстил, то он делал это тихо и аккуратно, не трогая абсолютно чужих людей. Чонхо бы точно страдал один в таком случае. Но что это? Почему Есан делает так? Альфе, если честно, все равно на ту девушку, но он просто хочет понять почему брат ведет себя так. Больше ему ничего не надо. Юнхо удивляется, но мягко улыбается, когда Чонхо подходит к нему около входных дверей уже собранный и тихо ворчит о том, что немного прогуляется вместе с ним до места встречи с Гонхи. — Обещаю, что свалю сразу, как только он придет. — Ты не будешь мешать нам, успокойся уже, — усмехается Юнхо, взъерошивая чужие черные волосы, — лучше рассказывай, что у тебя случилось. Чонхо знал на что идёт, когда увязался за старшим альфой. И он этого именно хотел. Он давно уже не справляется один, запутывается только больше сам в себе. А Юнхо — мальчик умный, и понимает, что он явно не узнает больше положенного хмурым братцем. — Когда человек не хочет, чтобы ты общался с другими, что это значит? — быстро выпаливает на одном дыхании Чонхо, пока старший удивляется еще больше. Больно странные вопросы и заявления. — Вообще это на эгоизм похоже, — здраво рассуждает Юнхо, стараясь не делать слишком огромные шаги в силу своего роста. Чонхо хоть и не маленький, но тоже не под два метра, — но это смотря с каких сторон еще посмотреть. Если просто общаться, ну так, по-дружески, то чистой воды эгоизм. А вот если в плане встречаться, то вполне возможно, что тот человек, который против, просто не безразличен к тебе и ревнует. Но знаешь, это тоже как-то стремно. Вообще не понимаю, как можно запретить кому-то общаться с другими. Абьюз какой-то. Ревнует? Младший слушал внимательно, и соглашался под каждым словом, но вот это «ревнует»… Неужели действительно так? Но почему? Они с Есаном общаются-то редко, чтобы омега запрещал ему по-дружески с кем-то общаться, да и такого никогда за ним не наблюдалось. Что же происходит с его малышом? Они не заметили, как уже дошли до места встречи — огромного фонтана в городском парке, на отшлифованном камне которого сидел скучающий Гонхи. Ох, Чонхо его давно не видел, но парень ничуть не изменился — остался таким же очень красивым и дружелюбным, с приятной широкой улыбкой и блестящими от озорства глазами. Юнхо буквально за считанные секунды меняется в лице, становясь чуть ли не влюблённым придурком, хотя таковым и является, и младший борется с собой, чтобы не закатить глаза. И кто бы мог подумать, что тот не самый приятный случай в подворотне через два года обернется такими искренними чувствами? Два года дружить и общаться не потому, что Гонхи чувствовал бесконечную благодарность, а потому что видел своего человека в Юнхо. У одного не получилось просто так отпустить. У другого не получилось уйти насовсем. А теперь вот. Вот такая картина. Чонхо серьёзно задумывается, а если он ляпнет, что ждет племянников, получит ли он по шапке? Они немного разговорились, и, если честно, младший брат никогда не чувствовал себя лишним рядом с ними. Гонхи и Юнхо оставались такими же друзьями, никогда не зацикливаясь друг на друге и даря внимание другим, и лишь только наедине они становились парой, к которой шли довольно долго. Также Ли всегда был добр и дружелюбен ко всем братьям своего возлюбленного, и не скрывал своей радости при их не частых встречах. Чонхо рад за них, рад за своего брата, который стал намного счастливее после той встречи в подворотне, а потом и в больнице. — Хен, а как омеги ревнуют? Он расслабился, а Юнхо определенно подгадал момент. И все-то он знает и понимает, черт побери, или Чонхо действительно такой открытый, как книга, что хоть зачитайся? Гонхи странно косится на своего парня, но и до него недолго доходит, сразу переводя взгляд с одного брата-акробата на другого. Они определённо спелись, младший зуб дает. — Ну, например, когда я увидел, что ты ходил с Уеном по торговому центру, я готов был вам обоим сладкую жизнь устроить на много лет вперёд, — легко пожимает плечами омега, а Юнхо закатывает глаза, вспоминая тот самый момент. И они еще даже не встречались. Но у младшего альфы недопонимание написано на лице, и Ли торопится объяснить. — Я тогда не знал, что вас в семье так много, а Уен очень даже симпатичный омежка. Кстати, и Есан у вас очень красивенький. Если бы я тебя и с ним увидел, то… — Мы поняли, ладно, ты очень ревнивый, — смеется альфа, а Чонхо хочется воланчиком закивать на предпоследние слова Гонхи. Есан невероятно красивый. Просто безумно. Омега улыбается широко, но сразу же задумывается, мимолетом обводя взглядом каждого прохожего. Интересно, что он скажет? — На самом деле, мне кажется, что мы больше не ревнуем, а обижаемся. Обижаемся на то, что кто-то другой может занять больше места в вашем сердце. Мы представляем, как вы сближаетесь с другими, забывая про нас, и не знаем, чего хотим больше — себя прибить за то, что ревнуем, или вас, сами знаете за что. Юнхо мягко улыбается на эти слова. Как же он его любит. Только Чонхо еще в большей растерянности. Его любимый человек, которого он столько лет защищал от себя, сейчас все равно страдает из-за него же.

***

Отец стабильно каждый день интересуется в групповом чате их делами и не поубивали ли еще друг друга Сан с Уеном, пока папочка пишет, чтобы они кушали побольше и не вздумали отлынивать от последних дней учёбы. Родители приедут через несколько дней и дают сразу суровый наказ — чтобы никаких сюрпризов. Например, неожиданной беременности, так как теперь сформированных омег двое. Мало ли. Да и к альфам это тоже относится, что уж говорить. На что дети дружно закатывают глаза и пишут одновременно милые возмущения. Но тактично умалчивают уже об одном сюрпризе. — Ты головой совсем не думаешь, придурок, — ворчит недовольно Уен, теребя переносицу, — придурок Сан, — специально выделяет. — И что ты предлагаешь теперь? Бросить ее? — возмущается альфа, пока Минки с Юнхо незаинтересованно поглядывают на них, и возвращаются к более любопытному занятию с лазерной указкой. Есан с Чонхо тоже помалкивают, тихо попивая чай, как истинные англичане-аристократы, а Уен громко цокает и отбирает игрушку у альф. Как дети малые, ей богу. — У нее пузико большое, а вы ещё бегать заставляете, — причитает он и с характерным звуком кладет вещицу на стол, успевает корчить ответно рожицы Минки, и возвращается к разговору с Саном, который намертво приклеился к кухонному шкафчику, — ты притащил к нам беременную кошку! Что мы с котятами делать будем, Мать Тереза? — Ее Бёль зовут, — гордо дергает носом старший — ходячая проблема — брат, и Уен не знает, как с этим упрямцем еще разговаривать. Да и смысл ли? Нежданный, негаданный зверь все равно останется у них, благодаря упертому и невыносимому характеру Сана, так зачем вообще стараться? — Знаете, я просто надеюсь, что нас папа с отцом в детский дом не сдадут после этого, — не в бровь, а в глаз метит Минки, опускаясь на колени рядом с толстенькой серой красавицей. Братья кивают согласно, а Чонхо, околдованный пушистой прелестью, тоже присаживается к старшему, чтобы погладить мохнатый, крупный животик и почесать за ушком. — Сана одного сдать должны так-то. Одним больше, другим меньше, — выдвигает младший альфа, запуская пальцы в вибрирующую от мурлыканья шерсть. Бёль явно была довольна такому вниманию. Сан фыркает недовольно, и наконец отклеивается от своего места. Плывет вальяжно мимо Уена, «случайно» толкает его плечом и получает смачный удар по спине небольшой ладошкой. Слышится равнодушное: «ой бля, задолбали уже». Но на деле, что Сану, что Уену — обоим нравится так друг друга доставать, и сейчас остальные делают вид в очередной раз, что не замечают их довольных, еле заметных улыбок. Привыкли уже. Чонхо немного пододвигается, чтобы уселся один из старших и не расшиб себе лоб о стол, и невольно замирает. Сердце бьется так, что вот-вот и сделает одолжение — вылетит к чертям из крепкой груди. И альфа в какой раз благодарит жизнь, что его организм не имеет привычки краснеть от всего подряд. Все потому что Есан тоже спустился на пол, и очень так неплохо устроился за широкой спиной, прижавшись к ней. И вишенка на торте — удобно уместил свою недавно снова покрашенную блондинистую головушку на чужом плече. Блять. Чонхо готов просто заорать на месте. Что творит этот несносный омега? Может ему все-таки вдолбить во все ту же прекрасную голову, что его братец, пиздец какой грешник, и что еще одна такая выходка — кое-кто точно будет прижат к стене? — Она слишком милая, — умиляется Есан и о чем-то переговаривается с Юнхо, пока Чонхо вспоминает, что они здесь не одни, и ему стоит быть аккуратным. Есан, на самом деле, ведет себя, как обычный братик, как делают все, это младший тут и краснеет кого-то, и дыхание задерживает, и себя сдерживает, чтобы не повернуться и не мазануть губами по пухлой, чужой щечке. Вкратце, у Чонхо есть прекрасные шансы проебаться, да. Только не знает он одного, что если бы Есан был в курсе всего этого, то он был бы совсем не против чужого такого проеба. Бёль продолжает довольно мурлыкать.

***

Есан понимает, что все происходящее с ним это не совсем хорошо, но ничего не может с собой поделать. Новые, неизведанные до этого чувства слишком сладкие и приятные, но и вместе с тем болезненные от понимания того, что они всегда будут под запретом. Из любопытства он один раз поинтересовался у всемирной сети, что это такое. Но был неприятно удивлен, и пообещал себе никогда больше не вводить это слово в поисковую систему. Вокруг была одна похабщина, омежки и девушки вступали в связь со своими братьями только лишь для новых ощущений, и тогда Есан почувствовал, как ком встал поперек горла. Неужели и он такой? Извращенный, неправильный, мерзкий? И тогда ему стало слишком страшно. Но в груди все сжималось от одних воспоминаний о Чонхо, хотелось улыбаться, когда он видел, что его брат счастлив, а не ходит с серьезным, вечно хмурым лицом; хотелось обнимать его, прижиматься сильнее к чужому телу в поисках тепла, и дарить это тепло самому. Хотелось гулять под ручку под луной или в теплый июньский день, хотелось быть опорой и поддержкой для этого человека. Есан просто любил Чонхо, и никакие новые ощущения ему к черту не сдались. И эта любовь не пугала его, пугал только окружающий мир. Когда омега аккуратно прижимался к спине своего брата он впервые чувствовал себя как-то по особенному. Было слишком приятно, вокруг него ластилось чувство защиты и спокойствия. Есан знал конечно, что его братья настоящие альфы, а не их подобия, как частенько бывает среди людей, но именно в Чонхо он чувствовал не просто альфу, а своего альфу. Тогда было огромное желание потереться носиком о чужое плечо, можно даже поближе к шее, и мурлыкать от тихого, совсем не извращенного удовольствия. С Чонхо очень хорошо и не только, как с альфой, но и как с человеком. Есану нужна эта любовь, он нуждается в ней остро, нуждается в Чонхо, но прекрасно понимает, что этому никогда не быть. Ведь это неправильно и аморально. А он всего лишь любит. — Ты опять что ли смотришь, как вещи стираются? — забывшись, улыбается Чонхо, когда обнаруживает на полу не запертой ванной маленький комочек, уткнувшийся в колени. Так хочется спрятать его от всего плохого, защищать и не позволять ему быть печальным. Есан даже не дергается от неожиданности, лишь бубнит согласие, и продолжает наблюдать за цветными вещами, которые яркой радугой переливаются в барабане. А еще там что-то беленькое явно будет не беленьким, но он надеется, что Минки его не убьет. Омега настолько погружен в свои мысли, что даже не видит чужую улыбку в словах, не видит какой Чонхо мягкий и умиляющийся с него. Не замечает такой же влюблённости. Брат переступает через него, чтобы пройти к раковине — недавно только в дом зашел, и аккуратно интересуется, что происходит с ним, но получает лишь молчание и надоедливые звуки стиральной машины. По-хорошему надо отсюда уходить, потому что это Есан. Чонхо уже привык сбегать от него, но сейчас что-то задерживает. Он не может уйти просто так, ведь омега чем-то очень сильно загружен. Может хоть раз стоит попробовать быть нормальным братом и узнать, что гложет старшего? Постараться помочь? Альфа садится рядом, и их плечи соприкасаются, от чего оба вздрагивают, но не замечают этого друг за другом. Дома тихо совсем: родители приезжают завтра, Сан и Минки повезли Бёль к ветеринару узнать о состоянии ее животика, пока Юнхо отмазывал последнего в студии танцев. Уен в школе сдавал некоторые долги по физкультуре, чтобы через несколько дней со спокойной душой уйти на последние школьные каникулы. А они вот. Смотрят, как стирается белье в ванной комнате на полу. Весьма увлекательно. — Мои мысли, как эти вещи, — тихо говорит Есан, зная, что младший его слушает, — все крутятся, крутятся, но в отличие от них, никогда не распутаются. Хотя нет, шмотки яркие слишком. Вон те подойдут, — и кивает на рядом стоящую корзину с черным бельем. Чонхо тяжело вздыхает. — С чего ты решил, что в твоей голове мрачно и темно? Ох, если бы ты знал. — Потому что я точно знаю, что это так. Я влюбился в родного брата, неужели это будет радостно и ярко? — А мне кажется, что нет, — упрямо отрицает Чонхо, пытаясь подобрать слова. Есан нуждается в поддержке, и альфа, несмотря на тупую боль в груди и желание зарыться носом в светлые волосы, попытается дать ее, — ты очень светлый, чересчур нежный и милый, в тебе нет ни грамма темного. Ты само солнышко, Есан-и. Щечки предательски краснеют на чужом личике, и младший замечает эту очаровательную прелесть. — С чего ты решил, что так хорошо знаешь меня? — поворачивает омега голову к брату, наплевав на смущение. И смотрит своими большими глазками в самую душу, но в них Чонхо замечает вселенскую печаль. Их лица совсем рядом, изредка пересекаются взглядами, в основном они стараются не смотреть друг на друга, и никто из них не думает даже отворачиваться. Наконец чувствуется аромат малины и ванили, он слишком незаметный для других, если не прислушиваться, но для альфы он самый любимый. Он ощущал его постоянно, но сейчас он находится так близко к омеге, что не может надышаться этим запахом. И впервые в жизни ужасно чешутся клыки, а манящая, тонкая шея, аккуратно выглядывающая из-под толстовки, только усугубляет все дело. — Я хорошо знаю тебя, малыш. Есан чувствует холодные мурашки по спине, но даже не думает отодвигаться, с интересом наблюдая за братом, который в ответ тоже не отводит взгляда. И оба не замечают, как расстояние между ними становится все меньше, а дыхание становится одно на двоих. А может замечают, но любопытство слишком губительно. Каково это? Целовать своего любимого человека? Мягко. И слишком сладко. Чонхо не видит никаких фейерверков, звездочек перед глазами как из тех романов, которые любит Уен. Он лишь чувствует, как невольно дыхание задерживается, когда прикасается своими губами к чужим, и насколько это приятно, нежно. Губы у Есана мягкие, но немного суховатые, потому что гигиеничка давно стерлась, а еще они дрожат тихонько, но уверенно прижимаются ближе. Никто не пытается углубить поцелуй — и так много ощущений за один день, но Есан не хочет отстраняться, понимая, что его первый поцелуй произошел с тем, кто ему не безразличен. Почему никто не говорил, что это самое классное ощущение? Есан жмурит глазки и чувствует, как внутри все заполняется приятным, ласковым теплом. Но хорошего должно быть понемногу, ведь так? Чонхо вспоминает кто он, а кто перед ним, вспоминает кого он целует так сладко и от кого сердце в груди бьется слишком сильно, что почти больно. Вспоминает, что это ненормально. Есан тянется за прикосновениями, переборов себя не хныкать от пустоты, но сразу же ощущает, как внутри что-то шатается, когда Чонхо испугано отталкивает его и резко встает, уходя из ванной комнатой. До слуха омеги долетает только тихое: «прости». Нет. Нет, нет, нет, нет! Чонхо чувствует, как на него налетают, от чего на доли секунд его топит удивление с тихой радостью, но он быстро берет себя в руки. Нет, это неправильно. Неправильно. И Есан должен это понимать. Но как оказывается тяжело бороться с собой, когда уже прознал каков на вкус любимый человек. И хочется убить себя несколько больше, когда он слышит сломанный голос своей любви. Это все из-за него. Если бы он сдержался, то ничего этого сейчас не было. Альфа не хочет понимать, что все это из-за того, что он так легко его отпустил. Есан чувствует слезы на своих глазах, но пытается быть большим мальчиком, а не той плаксой с самого детства, когда Чонхо и Минки любили его подразнивать. Почему Чонхо всегда делает больно именно ему? Даже сейчас. Дарит ту самую маленькую надежду на то, что все взаимно, что он тоже не безразличен альфе, и отбирает, ломая ее на маленькие кусочки. Чем он это заслужил? — Почему ты так поступаешь со мной? — Есан… Кричать, выяснять отношения у него нет сил. Губы горят от одного легкого поцелуя, что хочется закусать их, а глаза теряют фокус из-за влаги. Так паршиво. И так больно. Почему папа никогда не говорил ему, что любить больно? И Юнхо? Почему они молчали?! Есану хочется истерить, но последние силы уходят лишь на тихие вопросы, на которые ответы очевидны. Он просто наивный придурок, раз надеется, что Чонхо когда-нибудь посмотрит на него. На родного брата. Боже, до чего же абсурдно. Альфа теряется от чужих слов, сказанных убитым, тихим голосом, от горячего, трясущегося тела, которое прижимается так же, как и двумя днями ранее. В поисках тепла и заботы, защиты и поддержки. Но Чонхо не может этого дать, он не тот, кто должен делать это в конкретной ситуации. В глазах тяжело. Говорят, альфы тоже умеют плакать, и он, кажется, это как раз проверит. — Пожалуйста, забудь об этом. Есан стекает по двери, за которой только что спрятался альфа. Его альфа. Как он не понимает?! Щеки покрасневшие и мокрые, веки неприятно липнут и чешутся, пока внутри расшатанное что-то окончательно разбивается, оставляя глубокие порезы. Разве он мог предположить, что обычное желание получить внимание брата, обернется так? Обернется собственной любовью, которая никому к черту не сдалась. Но все верно. Так и должно быть, ведь это Есан неправильный, ненормальный, почти больной. Грязный от одних только мыслей о своем брате, которого старше буквально на минуты. На Чонхо обижаться даже смешно, ведь он прав. Руки трясутся, но аккуратно прикрывают губы, из которых льются тихие рыдания, вперемешку со всхлипами. Их невозможно держать в себе. Он такой идиот. Входная дверь достаточно слышно отворяется, и дом заполняют громкие разговоры и непонятные шуршания, которые сейчас были совсем не кстати. — Есть кто дома? — слышится какой-то пораженный голос Минки с нотками паники, — у нас Бёль неожиданно родила! Шесть котят, представляете? Нам помощь нужна! Шесть. Есан глупо улыбается, сквозь слезы. Прям, как и их. Шесть. Хоть какая-то радость. Минки с Саном ни капли не верят, когда Есан, вытирая рукавами собственные щеки, бесцеремонно врет, что историческая дорама грустная, что любимого героя убили, что любовь случилась. Последнему они уже верят. Только любовь связывают совсем не с дорамой. У младших братьев желание огромное спросить, докопаться до истины, но глаза омеги потухшие и болезненно влюбленные, что, вроде как, даже все очевидно. «Все хорошо», — улыбается он, и перечить безмолвной просьбе не лезть альфы не решаются. Только сердце теперь болит у всех. Они же все чувствуют.

***

Если кто-то думает, что Чонхо легко или ему все равно, можно смело подставлять этого человека вместо яблока. Есан плакал. И плакал из-за него. У Чонхо желание выпилиться, а еще стереть память, только не себе, а брату, чтобы забыл его, забыл об этом поцелуе, забыл обо всем, лишь бы не чувствовал боли. Чонхо кажется, что у омеги лёгкое помутнение, привязанность, которую он слишком быстро принял за нечто большее. И альфа не может так с ним поступить, он должен спасти его от этого порочного чувства. Даже если он решает за Есана, Чонхо должен его защищать. Слезы отстойные на самом деле — мокрые, противные, то горячие, то резко становятся холодными, а еще голова потом болит сильно вместе с опухшими глазами. Он плакал в последний раз, когда семья хоронила горячо любимую бабушку. Им было по пятнадцать лет. Тогда со слезами на глазах он наблюдал, как папочка убивается в надёжных, заботливых руках отца. Чонхо чувствовал адскую боль в груди, а взгляд невольно падал на громко рыдающий комочек, который ласково обнимал Сан. Возможно, тогда он и начал влюбляться в Есана, когда подошел и прижал его к себе с другой стороны, пытаясь успокоить. И ведь только с приходом самого младшего альфочки, Есан затих и, расслабляясь, изредка пошмыгивал носом. Чонхо это прекрасно помнит. Чонхо, если честно, не знает, что будет правильно, а что нет. Он устал, желание вернуть своего омегу и крепко обнимать, никуда не отпускать — бьется в мыслях, в груди, везде, где только можно. Есан у него под кожу введен, и без него очень тяжело, почти невыносимо. Как наркотик — один раз попробуешь, и все, ломка тебе обеспечена. Вот кто его дернул целовать Есана, прекрасно зная, что он будет ломаться? Еще он не знал, даже представить не мог, что брат, его старший братик, вечно тихий, вечно спокойный и робкий, ответит ему. Единственное, что мягко обволакивает его покореженное сердце. Но может быть это и есть то самое правильно? Уен, после утреннего пробуждения, не нашел брата ни на соседней кровати, ни на кухне, ни в зале, где альфы уже собрались и с умилением разглядывали котят. Со стороны это выглядит очень комично и слишком мило — почти двухметровые мужики в огромном восторге от мохнатых малышей. Словно им по пять лет, не более. Уен думает, что это какой-то прикол, за который родители им сегодня устроят нагоняй. Вот какие звери в их доме? Отродясь никогда их не было, а тут одна бесплатно и шесть в подарок. Ну просто дар с небес. Уен не злой, он любит животных, просто считает, что при решении заводить их, нужно все тщательно обдумывать и взвешивать. Точно так же, как при желании рожать ребенка. Такая же большая ответственность на плечах. А тут Сану ни с того, ни с сего приспичило, и вот у них уже семь домашних животных. Тут кто угодно в шоке будет и в легком недовольстве от ситуации. — Чур, не я первый получаю пиздюлей от папы, — сразу говорит омега, обращая на себя внимание своих братьев, — вы не видели Есана? — И его нет? — В смысле и его? — Я Чонхо утром тоже не нашел в комнате, — чешет макушку Сан, поворачиваясь всем корпусом к Уену, — но потом он сам вылез из заднего двора. Помятый какой-то, грустный и молчаливый. Сейчас он уже в комнате. Да, и Есана с ним не было. — Вам не кажется, что между ними происходит какая-то хрень, непонятная нам? — спрашивает Минки, аккуратно поглаживая котяток, пока новоиспеченная мамочка беззвучно мяукала, намекая не трогать, — они что-то скрывают от нас. Но задуматься над этими словами им не дает хлопок входной двери. Парни замирают, прислушиваясь — вдруг Есан вернулся с неожиданной прогулки, но два родных голоса отметают это предположение. — И почему наши малыши нас не встречают? Уен счастливо смеется над этим и сразу кидается в коридор, пока альфы недовольно бурчат, что никакие они уже не малыши. Вот что значит — родители приехали. — Когда я говорил без сюрпризов с вами, я не имел в виду, что такие тоже можно, — замечает Хонджун, смотря на маленькую мохнатую семью, и чуть вздрагивает, когда слышит писклявое мяуканье. Кошка привстала, явно утомившись кормить новорожденных, а те и заплакали от потери тепла и молока. Сыновья стоят смущенные и уже прижученные папой, пока Сонхва смеется в ладонь, наблюдая за своим немного обалдевшим мужем. Но после переводит взгляд во внутрь большой коробки. — Да ладно тебе. Лучше смотри, у нее шесть котят, — спокойно говорит он, опуская руку к кошке и поглаживая мягкую шерстку, — словно ты с нашими детьми. — Что?! Я один?! Пак Сонхва, я же говорил восемнадцать лет назад, что ты нас бросишь! Получается в другой реальности ты нас взаправду бросил! — Что ты несешь, Господи, — недовольно тянет альфа, прикладывая со смачным звуком ладонь к своему лицу, — и с чего ты решил, что кот их бросил? Кошечку же Сан подобрал… — Бёль. — Что? — Ее Бёль зовут, — отвечает Сан и получает подзатыльник от Уена. Ну, здесь точно ничего не изменилось. — Бёль, хорошо. Бёль же Сан подобрал на улице. Кот ее наверное просто потерял, — спокойно объясняет Сонхва, думая, как они к этому вообще пришли. Кошки в их доме. Офигеть. Дети никогда не просили животных в детстве, а сейчас видимо эта запоздалая прихоть догнала Сана. Ну что ж, бывает. Хонджун дует губы, но все же соглашается со своим супругом. Смотрит недолго на малышей - у которых шерстка в основном серенькая, у двух только пятна черные есть - и не может не улыбнуться. Они такие милашки. — Я котят назову в честь вас. — Чего?! — Ну, па-а-ап. — Не папкать, — чеканит Хонджун, но сам не сдерживает улыбку, когда слышит возмущения сыновей. — Пап, ну ты прикинь, гости придут да, и ты такой: «Юнхо, сколько можно царапать диван?» или «Твою мать, Сан опять нассал в тапки!» — слишком красочно описывает Юнхо и кое-как отбивается от рук возмущенного еще больше Сана, пока Уен с Минки на пару с Сонхва стараются сильно не смеяться. — Ради этого стоило завести животных раньше, не думаете? — Папа! — Ну ладно, ладно, — все-таки не сдерживает маску сурового родителя Хонджун, и заливисто смеется. Но идея опять же хорошая, он ее внимательно позже обдумает. Сейчас его интересует немного другое, от чего он сразу становится серьёзным, — где Есан с Чонхо? Атмосфера меняется, становится немного напряженной, пока Сонхва подозрительно осматривает детей. Что-то здесь не так. Почему они так напряглись? — Чонхо в нашей комнате спрятался, — первый говорит Сан. — А Есана нет дома с самого утра, — кивает следом Уен и цепляется за толстовку Юнхо, ища поддержки. — Нам кажется, они поссорились, — заканчивает Минки, — в последнее время они оба очень странно себя ведут. Вчера Есан вообще в слезах весь вышел. Уен с Саном коротко кивают, пока Юнхо думает о чем-то своем. Сонхва кажется, что он тоже потихоньку догадывается в чем дело. Что ж. Теперь его черед. Сонхва переспрашивает про Чонхо и ловит взгляд своего омеги. Хонджун смотрит недолго, неуверенно, но все же прикрывает веки, выдавая согласие. Так больше продолжаться не может. Отец стучит коротко и отворяет дверь, сразу натыкаясь на одну незаправленную кровать. Глаза закатываются сами по себе, а чего Сонхва вообще хотел? Комната еще и Сана же, давно привыкнуть пора. — Папа? Голос сломанный, но не менее радостный, и Сонхва тепло становится, что ребенок все же рад его видеть. — Привет, малыш. Чонхо даже не обращает внимания на нелюбимое прозвище, сразу тянется с объятиями к отцу, наконец за долгое время теряясь в спокойствии и родительской любви. Родные руки теребят пушистые, темные волосы, и Чонхо впадает в детство, когда он любил сидеть на коленях отца и много-много обниматься. Он давно вырос, к тому же вырос суровой сущности, это Уен с Есаном иногда могли себе позволить снова забраться на колени к отцу и тонуть в его любящих объятиях, альфы же этого допустить никак не могли. Но сейчас Чонхо впервые чувствует себя капельку счастливым. Впервые за несколько лет. — Прости меня, — тихо шепчет ребенок, немного отодвигаясь, и утыкается взглядом в пол, — я не справился… Я не могу так больше… Чонхо иногда так хочется ляпнуть, чтобы старший альфа его убил. Потому что ну какой родитель примет такого ребенка? Это Сонхва слишком добрый, мало того, что не отвернулся от него, так еще и пытался помочь, давал советы, и хоть как-то пытался поддерживать. Хотя если бы отец его реально прибил, Чонхо даже зла не держал бы. Отчаяние каждого доводит до таких мыслей. Но Сонхва удивляет его. — Больше и не нужно справляться, Чон-и, — шепчет он тихо, и в голосе слышится смирение. Чонхо чувствует, как на его плечи опускаются широкие ладони, как несколькими неделями ранее. Только если тогда отец просил не наделать глупостей, то сейчас он говорит такое, чего Чонхо никогда бы не ждал от него. Да и вообще, от кого-либо другого тоже. — Только не обижай его. Не может быть. Чонхо не может ни слова вымолвить, а телу становится слишком жарко от напряжения. Он правильно понимает папу? Или это его больная фантазия выдает желаемое за действительное? Сонхва видит потерянное лицо своего ребенка и грустно улыбается. — Я никогда не смогу до конца это принять, ровно так же, как и твой папа. Да, он тоже в курсе, — кивает легко альфа, когда чувствует, как напрягаются чужие плечи под пальцами, — но для нас важнее ваше счастье. Счастье каждого. Никто не должен быть обделен, и ни ты, ни Есан не виноваты в том, что вы истинные. — Так ты знал… — Я знал с самого начала. Но тут стоит другой вопрос, когда ты это понял сам? Чонхо как-то стыдно признавать, что буквально сегодня ранним утром. Может подсознательно он и догадывался давно, но точно убедился в этом только сегодня. — Прости, что молчал об этом, — продолжает Сонхва, поняв все и без слов, — я так надеялся, что ты сможешь перебороть свои чувства, пока не понял, что это слишком жестоко по отношению к вам. — Но это же неправильно… — А что же правильно, Чонхо? Смотреть нам, как ты загинаешься? Как задыхаешься от своих же чувств? Смотреть, как Есан тоскует по тебе? А когда вы разъедетесь? Каждый ваш приезд с замиранием и болью в сердце ждать, чтобы увидеть, как вы стали чужими и сломанными людьми? Это будет правильно? Чонхо пораженно смотрит на отца и чувствует, что ком встает поперек горла. Все эти слова так больно бьют по сердцу, и альфа правда понимает, как тяжело будет не только им. — Если Есан чувствует к тебе то же самое, что и ты к нему, — говорит дальше после минутной паузы Сонхва, когда понимает, что сыну добавить абсолютно нечего, — мы не будем этому препятствовать. Раньше Чонхо не знал, что он сделал ужасного в прошлой жизни, раз в этой по уши увяз в родном брате. Но теперь он думает, что и хорошее что-то было, если у него такие родители. Сонхва снова улыбается. Его дело сделано. Хонджун рассказывал детям, что было на конференциях в другом городе у отца, что происходило у него самого на записи его с дядей Енджо песен для одного соло-артиста, пока мимо дверей зала кто-то не прошел быстрым шагом, а следом уже в саму комнату зашел Сонхва. Уставший, не до конца смирившийся, но довольный. И Хонджуна отпускает.

***

Без пяти минут летнее солнце приятно греет белесую макушку и поникшие плечи, но в груди нет даже и отголоска тепла — все болит и сжимается, и Есан понимает, он еще не все выплакал этой ночью. Он с самого утра сидит в парке, расположенном недалеко от их дома, в самом спрятанном углу, который нашел несколько лет назад. Скамейка всего одна, но не каждый доходит до этого места, потому она всегда пыльная и обшарпанная. Здесь тихо и уютно, скромная душа Есана всегда радуется, когда выпадает возможность побыть в этом уголочке одному. Омега сидит прямо с ногами на лавочке, коленями уперевшись в подбородок, и безразличным взглядом смотрит на впереди стоящее, одинокое дерево. У него ужасно болит голова и неприятно ноют глаза, хочется вообще спать после бессонной ночи, но он продолжает упрямо сидеть и пытаться хоть о чем-то думать, кроме вчерашнего дня. Кроме брата, который заполнил все его мысли, всю его душу. Ну вот, снова больно. В толстовке душно, даже несмотря на то, что она светлая, и Есан жалеет, что утром не подумал хотя бы футболку под нее натянуть. Он немного ерзает и аккуратно дергает горловину, пытаясь хоть чуть-чуть пустить воздуха. — Жарко сегодня, да? — Да, очень тепло, — отвечает быстро Есан, даже не задумываясь. — Тогда можешь снять. Здесь все равно, кроме нас, никого нет. Что? Светловолосый испуганно поворачивает голову, чтобы в следующий момент наткнуться на хитрый оскал и наглые, бессовестные глаза неизвестного ему альфы. Кажется еще и нетрезвые с утра пораньше. Блять. Это же нереальное попадалово! Удивительно, как легко оказывается можно встретить неприятности в столь ранний час, когда ты их совсем не ждешь. — Знаете, я, пожалуй, откажусь, — нервно улыбается Есан, уже готовясь встать и валить оттуда к чертям собачьим, как его грубо хватают за смуглую кисть. Он вскрикивает от неожиданности, и пытается вырваться из чужой схватки, но все попытки тщетны. — Да брось, малыш, не надо стесняться, — парень криво усмехается, явно довольствуясь чужим страхом. Есану же плохо становится, когда он чувствует чужой, возбужденный запах альфы, приправленный алкоголем. Как же это мерзко и отвратительно. — Отпустите меня! — Много хочешь, детка, а что мне за это будет? — Тебе, блять, непонятно сказали или ты тупой? Будущий насильник недовольно поднимает голову, а у Есана все внутри замирает от счастья, спокойствия, боли и прочих чувств, которые может вызвать только Чонхо. Он пользуется тем, что извращенец отвлекся, и с болью выдирает руку из чужой хватки. Сбегает прямо из-под носа, а неожиданно появившийся Чонхо прячет его за своей спиной, с презрением смотря на парня. — Да брось ты, пацан, смотри какая куколка, — пьяно ухмыляется он, кивая в сторону испуганного Есана. Как же гадко, — можем вместе развлечься, если хочешь. Есан совсем не задумывается об этих ужасных словах, все его внимание направлено лишь на чужую злость и ненависть, что исходит от Чонхо. Он видит, как крупные ладони сжимаются в кулаки, но не успевает схватить брата за руку, чтобы хотя бы попытаться попросить уйти из этого места. — Нет, ты точно охуел, — сплевывает сквозь зубы Чонхо и твердым шагом направляется к альфе, который, кажется, на несколько лет старше их обоих. Есан в тихом шоке наблюдает, как сильный удар приходится в чужую скулу, а в следующий момент этот парень оказывается прижат к скамейке лицом, пока Чонхо заламывает руку за спину. Если бы не алкоголь, то парень может быть и попробовал бы дать отпор, а так даже жалко смотреть. — Быстро извинился перед моим омегой. Есан застывает, а внутри осколки нагреваются глупой надеждой. — Так он твой?! — Ты опять меня не понял?! — зверем рычит Чонхо, и, наконец, до нетрезвой головы доходят такие простые слова. Извинения вылетают с альфы в полупьяном и испуганном бреду, и когда Чонхо его отпускает, перед этим еще раз прижав со всей дури к скамье, то сбегает почти сразу же. Пиздец. У младшего гребанное дежавю и адреналин в крови. Хоть он и не был свидетелем той потасовки Юнхо с местной гопотой, но ощущение этого дежавю очень острое. Люди всегда говорили, что из всех братьев, они с Юнхо больше всего похожи, и сейчас Чонхо даже верить в это начинает. — Ты в порядке? Сильно испугался? — обеспокоенно спрашивает младший, тщательно рассматривая Есана. Если он хоть одну царапинку найдет на аккуратном и изящном теле, то тому мудаку точно не жить. Есан кивает легонько, непонятно на первый или второй вопрос, и успокаивается. Его дыхание становится размеренным, а сам он перестает трястись от полученного стресса. Только вот вместе со спокойствием в голову возвращается и вчерашний день, и поцелуй на полу в ванной, и жгучая боль от чужих действий. Но еще кое-что не давало покоя. Что Чонхо делает здесь? Последнему очень хочется отругать брата за его безрассудство, что тот ходит непонятно где с самого утра, даже не предупредив никого, а братья беспокоятся за него. Но понимает, что если он сделает это, то только добавит Есану отрицательных эмоций, которых и так навалом. И почти все они из-за него. — Как ты меня нашел? — шепот тихий совсем, глаза вновь наполняются болезненной печалью, а руки слабо обнимают свои же плечи. Чонхо сам себе отвратителен. Он довел своего любимого человека до такого состояния. Есан отходит на шаг, и Чонхо не смеет даже сделать ответный. Не сейчас. — Я знал, что это твое любимое место, — таким же спокойным тоном отвечает альфа, и Есан уже ничему не удивляется. Брат и правда знает его лучше, чем кто-либо еще. — Я знаю о тебе почти все, ведь всегда наблюдал именно за тобой. Может и не с детства, но по крайней мере последние три года точно. Знаю, что отца по-детски ревнуешь к Уену. Знаю, что ты принципиально смотришь грустные дорамы, чтобы проплакаться, ведь тебе потом становится легче. Знаю, что это место ты нашел после ссоры с Минки и Саном, — Чонхо запинается, а Есан все же поднимает большие глаза на брата, удивляясь всему сказанному. Но альфа снова продолжает, опережая его. — Я не хотел следить за тобой тогда, но ты ушел вечером, а я не мог допустить, чтобы ты нарвался на неприятности. Если бы пошёл с тобой, то разозлил бы тебя ещё больше. Есан не сдерживает легкого фырка. Так вот почему в тот день, несколько лет назад, было странное спокойствие и не было страха, несмотря на вечерний мрак и редкий фонарь в этом самом месте. Словно кто-то его оберегал. Чонхо рассказывает вещи, которые сейчас вообще не уместны, но омега читает все между строк. И прекрасно понимает, что он хочет сказать. — Я знаю тебя так хорошо, но не знаю сможешь ли ты простить меня за мое равнодушие, за грубость и боль, которую я причинил тебе не только вчера, — еле слышно закачивает Чонхо, немного отводя взгляд от чужого лица. На самом деле хочется сказать еще много чего, но сейчас важны были именно эти слова. Есан же молчит, потому что прислушивается к себе. Потому что глубоко внутри, у самого сердца, расцветает что-то мягкое, пылкое, влюблённое. Правильно, неправильно — теперь это неважно. Чонхо сам его нашёл и сам собрал все осколки, которые были из-за него же. Он нужен альфе так же, как и альфа ему. — Ты сказал однажды, что никогда не ответишь на один вопрос, — улыбается Есан той самой робкой улыбкой, по которой младший так успел соскучиться, — ответь на него, и тогда я тебя прощу. Но он уже простил. Чонхо помнит этот вопрос. И кажется сейчас он точно готов дать ответ, ничего не утаивая. — Но мне никто не нравится. Есан теряется от легкого и непринужденного голоса, пока личико покрывается алым от стыда, а глаза готовы снова вот-вот потухнуть. Неужели он снова ошибся?.. Чонхо замечает чужое изменение, но на этот раз он ничего не испортит. Горячими ладонями альфа обхватывает пухлые, нежные щечки брата, которые так и хочется затискать и зацеловать, после чего аккуратно просит посмотреть на него. Вокруг все такая же тишина, и они вдвоем надеются, что стук сердца каждого слышен им обоим. Опять же неправильно? Или правильно? — Мне не может нравиться кто-то, ведь я полностью и безоговорочно погряз в тебе, — и шепот в самые губы, словно кто-то может их услышать в безлюдном парке в воскресное утро. Есан отвечает мягко, немного боязно, до сих пор не веря, что это не сон. Может он так устал за бессонную ночь, что сейчас просто уснул на той самой скамейке, и все произошедшее лишь игра его сновидений? И если это так, то он не хочет просыпаться. Без своего Чонхо не хочет. Но поцелуи до того реальные, что Есан не сдерживает счастливой улыбки, которую альфа мягко сцеловывает, тоже делясь своим счастьем. Они так влюблены. Трепетно и слишком сильно. Чонхо прекрасно помнит, кого он целует сейчас, и кого обнимает за талию, прижимая ближе к себе. Но совесть впервые в жизни не вылазит наружу, совершенно наплевав на своего хозяина, потому что надоел. Чонхо тоже улыбается. Нет, дело не в этом. Потому что любовь оказалась сильнее.

***

Спустя год — Я с Чонхо снова пойду на вокал. Мне понравилось. И никто не замечает, как аккуратно под столом пальцы их самого младшенького касаются холодной ладони омеги. Есан хихикает смущенно, когда чувствует легкую щекотку в области шеи, а после еле ощутимые, нежные прикосновения губ к своей коже. Крепкие руки бережно обнимают со спины, и омега откидывается назад, на чужую грудь, полностью доверяя. В комнате тихо, как и во всем доме — родители где-то внизу, наверняка милуются друг с другом, а больше нет ни души. Бёль, возможно снова где-то спит, не желая, как и все кошки, долго возиться с людьми, а вот котяток нет уже больше полугода. Что не говори, но семь котов в доме было немного слишком, поэтому пришлось долго искать хозяев таким очаровательным малышам. — Нам идти пора, Есан-и, — вырывает омегу из своих мыслей Чонхо, тыкаясь носиком в нежную кожу на загривке, — задумался о чем-то? Есан отрицательно кивает головой, с улыбкой поворачиваясь к парню, и завлекая того в поцелуй. За год ничего не изменилось, только поцелуи стали смелее и увереннее, неправильные отношения крепче, а любовь сильнее. Но такое кошмарное слово, как «течка», постоянно мешает возлюбленным. Проводить хочется ее вместе, но совести у них пока предостаточно, чтобы не делать этого в родительском доме. У всех и так впечатлений по горло, еще не хватало этим шокировать. Это очень больно и невыносимо, что омеге, которая чувствует свою пару, что альфе, который знает, как тяжело его истинному. Но делать пока нечего, приходится терпеть и бороться с этим. Подумать только — прошел целый год. Почти ничего не поменялось — родители относятся так же, как и всегда, с любовью и лаской, ведь они все равно оставались их детьми. Правда изредка, что Чонхо, что Есан, ловили печальные взгляды любимого папочки. Принять это до сих пор тяжело, но они стараются. Братья тоже ничего не говорят, для них точно ничего не изменилось. Уен даже специально пропадает на некоторое время, чтобы дать побыть возлюбленным вместе в комнате. Когда он с Минки или Юнхо, то все вполне нормально, но когда он исчезает в комнате Сана, то это чистый пиздец. Эти двое и часу не могут без перепалок, поэтому весь дом потом стоит на ушах. Чонхо, как считал это цирком, так и продолжал считать, ничему уже не удивляясь. Ничего не поменялось, ведь за пределами дома они оставались такими же братьями, такими же скрытными и не разговорчивыми. Хотя однажды одноклассница мимолетно заметила, что от Есана почему-то пахло братом, и пришлось придумывать историю про то, что все в семье таскают рубашки друг друга. На габариты Юнхо и Минки она, конечно, посмотрела с подозрением, но все же решила дальше не докапываться до правды, приняв ложь за правду. А еще это не ее дело, как правильно она тогда заметила, и Уен поспешил отвести подружку от Есана подальше. Поэтому сейчас они, как никто, радовались тому, что закончили школу. — Если мы не поторопимся, то опоздаем, — мурлычет в пухлые губы напротив Есан, и пальцами зарывается в черные волосы, приятно массируя чужую голову. И вопреки словам снова целует, плавясь в сильных руках, которые обнимали ласково, но все же крепко, боясь отпустить. — Я снова не смогу касаться тебя, когда мы выйдем из дома, — по-детски обижается Чонхо, напоследок куснув нижнюю губу омеги, и зарывается носом в местечко над ключицей, где запах ванили и малины был особенно сильным. Так хочется укусить. Есан улыбается, прикрывая глаза, и прижимается к любимому человеку ближе. Впереди еще целая жизнь.

***

Сонхва наблюдает из окна, как их с Хонджуном дети спокойно отдаляются от дома, соблюдая дистанцию и о чем-то разговаривая. А ведь еще год назад он наблюдал за страданиями своего младшего сына, переживал за него, но постоянно повторял, что так нужно, скрепя сердцем. Жалеет ли он об этом? Нет. Ведь такие отношения все равно остаются неправильными, но они, по крайней мере, старались. Жалеет ли Сонхва о том, что он позволил собственным детям любить друг друга? Тоже нет. Может сперва маленькое семя сомнения и закрадывалось глубоко внутри, но видя счастливое лицо Чонхо и постоянную улыбку Есана, их искренние, совсем не фальшивые чувства, отец понял, что жалеть тут просто бессмысленно. Счастливы дети, счастлив и он. — Хе-ен, а подсматривать нехорошо, — хихикает Хонджун, сидя на диване и рассматривая своего супруга. Как был двадцать пять лет назад красивым и утонченным, так и остался, — иди ко мне лучше. Сонхва смеется, но слушается, подходя к дивану, который вынес на себе шестерых детей с самого детства. Хонджун сразу юркает в чужие объятия, старший даже присесть не успевает, и голову кладет на сильное, надежное плечо. В груди растекается тепло. Столько лет вместе, а чувства никак не притупляются, лишь становятся сильнее. — До сих пор не смогу свыкнуться, если честно, — виновато шепчет омега, тяжело выдыхая. Это действительно трудно. Не противно, не мерзко или ужасно. А всего лишь трудно. Как-то странно осознавать, что твои собственные дети влюблены друг в друга. Он даже никогда не думал, что так реально можно, хотя и ненормально это. Неужели судьба правда может так издеваться, чтобы сделать истинными родных людей? Для Хонджуна это ново и непривычно, но он старается с каждым днем принять это. Возможно, до конца и не получится, но его дети счастливы. И этому счастью он никак не посмеет помешать. Его родители много лет назад дали ему свободу и выбор, о котором он ни разу не пожалел, и теперь его очередь. Сонхва понимает его, но ничего не отвечает, слова тут ни к чему. Он лишь обнимает крепче своего омегу, давая понять, что он рядом. Всегда будет. — Наверное, мы тоже с тобой какие-то неправильные, — улыбается Сонхва, прикрывая глаза, и чувствует плечом ответную улыбку. Может быть. Но разве это важно?