Патология

Ты женщина, а значит, ты — актриса. ©

Небо — белый флаг, истрепанный ветром и выцветший от бесконечных баталий; холодная морось дождя по мостовой раскатывается мелким бисером. У Маши, по ощущениям, внутри также безнадежно-серо, сыро и отвратительно — бессильная злость в подреберье закручивается смерчем. И ей бы сейчас сорвать с вешалки отсыревший насквозь плащ, галантно стянутый с плеч издевательски заботливыми руками, и бежать, бежать — из этой небольшой светлой квартирки, от тихо мурлыкающей музыки, от пристально-жаркого, почти собственнического взгляда, — бежать, только бежать уже некуда. Мобильный заходится трелью, и в горле горечь становится комом — не сглотнуть. Сын.       — Да, Костик? Уже в аэропорту? До папы все еще дозвониться не можешь? Телефон, наверное, сел… Да, конечно, мы тебя встретим… Да, я тоже соскучилась… Приземлишься — позвони. Спина у Маши — натянутая струна, коснешься — надорвется; голос — отточенно-ровный, как острие, и только пальцы ходуном ходят, будто под переменным током — Красное море в винном бокале выходит из берегов.       — Маша, вы что, боитесь меня? — вкрадчивый голос над ухом рассыпает мурашки искрами — вот-вот гореть. Вопросы риторические, ответы — лишь нецензурные. Но Маша — умная женщина и умеет вовремя промолчать.

---

Еще глоток и мы горим. ©

От Маши веет прохладным питерским дождем, неуловимой терпкостью легких духов и напряжением в добрые двести двадцать — не влезай, убьет. Пьянит почище коллекционного красного. Маша, впрочем, и сама вариант для коллекции; в ряду смазливеньких секретарш и молоденьких следачек — штучный экземпляр, уникальный экспонат, звездный трофей — такими не хвастаются, такими завершают карьеру охотника, если только сами не попадают в капкан. Железные тиски захлопываются беззвучно — охотник уже попал.

---

Простыни скомканные и раскаленные — как листы бумаги, готовые вот-вот вспыхнуть, а может это Маше самое время сгореть от бессилия и стыда — тоже своего рода костер Инквизиции; совесть — главный палач, куда страшнее того, что терзает ее неуместной нежностью уже бесконечность. Она в его руках — пластилином, податливая, покорная, мягкая: просто — женщина, просто — его. Хотя бы на бесконечное сейчас. Захмелевшим бесам очень хочется верить в невозможное.

---

Маша ищет блузку в руинах рухнувшей с треском морали; Святослав Андреевич, взглядом полируя напряженный излом спины, слушает в телефонной трубке механический оркестр гудков.       — Николай Петрович? Да, я. Что там по нашему делу? Ходатайство уже написали? Николай Петрович, а знаете что? Порвите вы к чертовой матери это ходатайство. Да, да, правильно понимаете, мужа… бывшего мужа Марьи Сергеевны освободить, — и голос сочится таким расслабленным самодовольством, что у Маши в солнечном сплетении смерзается Арктика. — Все остальные детали дела доложите завтра на совещании. У Маши из-под непослушных пальцев выскальзывает отлетевшая пуговица, попрыгунчиком отскакивает куда-то под плинтус — туда же, где оказались похоронены принципы.

---

Дождь на улице падает стеной, смывает запах дорогого парфюма и лихорадочный жар чужого безумия — дышать становится чуть-чуть легче. Святослав Андреевич, застыв в оконном проеме, долго смотрит в неподвижный силуэт, размытый дождливыми сумерками. Спина — надорванная струна. И это, оказывается. Больно.