Патология

Спектакль окончен. Опущен занавес, сброшены маски. Маша, нервно вжимая палец в кнопку звонка, плечом бессильно опирается о холодную бетонную стену и пытается не дрожать.       — Господи, Мань, что случилось? На тебе лица нет. Альбина смотрит с концентрированным беспокойством и настойчиво тянет в квартиру; сил у Маши хватает только переступить порог и рухнуть на вычурную банкетку в прихожей, закрывая руками отчаянно пылающее лицо.       — Аль, как же я себя ненавижу…

---

На кухню проходит уже ненормально-спокойная; кожу от ледяной воды покалывает мурашками.       — Маш, ну прекрати меня так пугать. — В кухне сигаретный дым стоит сизым туманом, а тон у Альбины почти умоляющий. Лезет в настенный шкафчик за бокалами, при взгляде на страшно молчащую Швецову вполголоса чертыхается — вином здесь явно не обойтись. Тянет с полки бутылку элитного коньяка.       — Не обращай внимания, Аль, я уже в норме, — Маша вертит в руках фужер и с облегчением замечает, что пальцы почти не дрожат.       — В норме?! — подруга заводится с пол-оборота. — Ты это называешь «в норме»? Ничего себе норма! Немедленно рассказывай, что случилось!       — Аль, не спрашивай меня ни о чем, ладно? — У Маши в голосе — монолиты усталой горечи; давит так, что рухнуть впору. Хотя куда уж ниже-то? Оказывается, чувствовать себя продажной насквозь — то еще удовольствие. Даже если цена — свобода близкого человека.       — Маш, только не говори мне, что ты… Впрочем, говорить ничего и не требуется — Альбина слишком хорошо знает свою подругу. А еще Крутицкая далеко не дура и понимает о взаимоотношениях почти все, о взаимоотношениях мужчины и женщины в частности. Да и красноватые вспышки на светлой коже в вороте наспех застегнутой блузки примета более чем очевидная. Маша только кивает коротко и костяшки пальцев закусывает почти до боли.       — Господи, Машка, бедная моя… Как же ты… А я тебе говорила, твой Андрюшенька этого не стоит! — все же срывается на поучительный тон, хотя внутри от возмущенной ярости все звенит. Маша только измученно утыкается ей в плечо и тихо дрожит. От Альбины пахнет коньячной нетрезвостью, жженной ванилью тонких дамских сигарет и дорогими духами. А еще она, кажется, искренне жалеет и вовсе не осуждает — и Маше, как ни странно, становится легче.

---

Домой Альбина ее не отпускает. Стелит постель в гостевой спальне и сует в руку телефонную трубку — «Позвони своему Андрюшеньке, пусть присмотрит за ребенком, должна же быть от него какая-то польза». Маша покорно набирает по памяти нужный номер, что-то наспех врет Андрею на его вопросы про внезапное освобождение и дает инструкции насчет Златы, получая в ответ предсказуемо-недовольное «знаю, я же все-таки отец». Засыпает Маша лишь после полуночи — тяжело, неспокойно, удушливо. Успевая только подумать — если бы это все оказалось сном… Но у худших кошмаров есть жестокое свойство сбываться.

---

Он видит ее на следующий же день. В небольшом кафе малолюдно и уютно почти по-домашнему; тихая музыка льется из динамиков ненавязчивым фоном. Святослав Андреевич, сидя за дальним столиком с чашкой кофе, даже не сразу их замечает: невзрачный непрезентабельный мужчина, нескладный подросток и очаровательная Златовласка лет шести. И Маша. И в груди почему-то — шквальный январский ветер ледяными порывами. Может быть потому что рука Маши в чужой мужской руке отчаянно не-смотрится. А может потому что Маша вроде бы совершенно искренне чему-то смеется, лбом почти касаясь чужого плеча. А может потому что это чужая семейная идиллия — и ему в ней места решительно нет. Штормит. Маша чувствует сверлом входящий в спину взгляд и медленно оборачивается, тут же едва не смахивая рукой стоящую на краю кофейную чашку. Смотрят глаза в глаза всего несколько бесконечных секунд. В его глазах оттенка ранней ласковой осени — мягкая насмешка и снисходительное… тепло? В Машиных глазах — паническая чернота промерзших до основания стылых озер. Становится ощутимо холодно. Отводят взгляды почти одновременно. И Маша уже суетливо срывает со спинки стула плащ, теребит в руках сумку, что-то торопливо говорит детям и настойчиво тянет к выходу. В лихорадочной поспешности задевает забытую чашку — фарфор брызжет осколками. Когда за дружной компанией хлопает дверь, в кафе становится как-то особенно тихо. А может, это только его сильнее динамита глушит яростно-стылая боль в отчаянно-карих. В кофейной лужице на паркете — фарфоровые айсберги и осколки треснувшей гордости.