Незнание

Кровь все никак не хотела останавливаться. Армитаж запрокинул голову повыше, но кровь все равно текла по губам и подбородку. Больно не было, только в ушах стучало и на языке появился противный солоноватый привкус. «Кровь из носа течет только у слабаков», — так говорил отец. Щеки горели от стыда. Армитаж попытался вытереть лицо, но, кажется, только сильнее запачкался. Теперь отец точно узнает. От него ничего нельзя было скрыть, он всегда догадывался о самых плохих и стыдных вещах. На секунду Армитажу отчаянно захотелось исчезнуть, чтобы не выслушивать отцовские насмешки, не презирать себя, не… Не быть. Армитаж распахнул глаза и сел на кровати. Сердце бешено колотилось в груди, колени тряслись. Он провел рукой по лицу и внимательно рассмотрел пальцы: крови не было. «Это сон, — напомнил себе Армитаж. — Просто сон, он мертв, а я взрослый. Не раскисать, сегодня важный день». До начала смены оставалось еще два часа, но было ясно: уснуть не выйдет, после таких снов никогда не выходило. Первое время Армитаж пытался заставлять себя, но быстро сдался. Лихорадочную бодрость не могли победить даже огромные дозы снотворного. Кайло Рен пришел к власти год назад, и весь этот год Армитажу снились кошмары. Чаще всего о детстве и об отце, иногда о том, как он сам умирает. Смерть чаще всего приходила от руки Рена, и это лишний раз убеждало в том, что изматывающие кошмары — плоды его стараний. Армитажу, впрочем, не было по-настоящему страшно. Он прекрасно понимал, что реальной власти у него больше нет, однако он знал и другое: игра еще не кончена. Если бы Рен хотел его смерти, то убил бы его сразу, но он медлил. Возможно, Рен понимал, что Армитаж объективно полезен в перспективе. Или — это было маловероятно, но Армитаж не мог перестать об этом думать — Рен почему-то не мог его убить. «Он больше не может прочесть твои мысли, и это останавливает его», — в бессчетный раз мелькнуло в голове. Армитаж стиснул ладонями виски и прикрыл глаза: он привык, что подобные размышления неизменно вызывают приступ головной боли и тошноты. Следовало просто переждать. Это было легко: ждать Армитаж всегда умел. Не вспоминать тот день, когда он начал догадываться, выходило куда хуже. Мысленная картинка была болезненно яркой: очередное собрание, Рен и его идиотские планы, его нелепая погоня за призраками и вязкое, навязчивое ощущение неизбежной катастрофы. «Почему ты не умер», — подумал Армитаж прежде, чем испугаться этой слишком отчетливой мысли. — Почему ты просто не можешь умереть». Рен, безусловно, услышал его — вернее, так тогда показалось. — Вы слишком громко думаете, генерал Хакс, — медленно проговорил он. — Если вам есть, что сказать, говорите, мы все внимательно слушаем. Армитаж медленно сглотнул и попытался установить нечто похожее на ментальный щит. Незапамятно давно, в прошлой жизни, Верховный лидер Сноук то ли в насмешку, то ли от скуки сказал ему, что четкий визуальный образ навроде пламени или воды может защитить разум от проникновения форс-юзера, особенно если тот не слишком опытен. Безусловно, Рен обладал немалым опытом, и любая попытка противостоять ему была обречена на провал, но все же Армитаж представил стену огня, что разделяла их. Он понятия не имел, получилось ли у него хоть что-то. Скорее всего, нет. На миг Армитажу захотелось озвучить свои настоящие мысли, ведь Рен все равно прочел их, и… Армитаж встряхнул головой. Прежде он не отслеживал присутствие Рена в своей голове, но теперь оно было очень явным. Рен даже не пытался прятаться, и Армитаж почувствовал: он в замешательстве, он пытается прочесть его мысли и не может. В следующую секунду в глазах потемнело от острого приступа головной боли. Армитаж плохо помнил, что случилось дальше. Он очнулся в своей каюте, совершенно не помня, как добрался до нее. Последним связным воспоминанием был взгляд Рена, изумленный и как будто обиженный. Любое движение отзывалось приступом тошноты и головной боли, но Армитаж заставил себя встать и вернуться к делам. Он старался не вспоминать о произошедшим, об этом очередном унижении в череде многих, однако в памяти отпечаталось: Рен не может — или почти не может — читать его мысли. Были и другие эпизоды, более мелкие и незначительные, которые подтверждали: по неким причинам Рен больше не может залезть Армитажу в голову. Он нарочно думал о том, что взбесит Рена — о том, что его власть держится исключительно на страхе, о том, как нелепо выглядят его попытки отыскать мусорщицу, о том, что он никогда не достигнет мощи своего деда. Несколько раз Армитаж с неприязнью вспоминал ночь после разрушения Старкиллера, когда ему показалось, будто они могут найти взаимопонимание. Но Рен будто бы слышал лишь отголоски этих мыслей, и от его попыток прочесть их полностью неизменно болела голова. Вдобавок к головным болям Армитажа мучали кошмары, от которых он неизменно просыпался разбитым и усталым. Однако они словно бы подкрепляли уверенность: Рен не может читать его мысли, что-то защищало его разум. Армитаж понимал, что может ошибаться, что все это лишь приятная иллюзия — и все же он верил, потому что это было его единственным шансом выжить. Пусть Рен забирает себе Первый Орден, вместе с бесполезными стариками, что поддерживают его в иллюзиях. Армитаж начнет все заново, на этот раз сам. С теми, кто верен ему. Последние полгода Армитаж постепенно готовил почву. Существовало несколько вариантов развития событий, и на случай худшего расклада у него было место, где можно залечь на дно, несколько комплектов фальшивых документов, банковские счета и, что самое главное, связи. Но прежде всего нужно было выжить — и обезвредить Рена, окончательно свихнувшегося и, кажется, искренне уверовавшего, что император Палпатин воскрес из мертвых. Иногда Армитаж позволял себе задуматься: что, если Рен прав? Что, если на его стороне сила, противостоять которой не выйдет? В такие моменты Армитаж до боли царапал ладони и напоминал себе: Рен не может читать его мысли. От частого повторения эти слова стали напоминать молитву некому божеству, и Армитаж все сильнее напоминал себе безумца, так похожего на Рена. Они оба вложили всю свою веру в нечто абсолютно эфемерное и нестабильное. То, что не имело доказательств. Но отступать было поздно. Армитаж понял это, когда впервые вступил в контакт с Сопротивлением. Поначалу это были ничтожные кусочки информации о планах Первого Ордена, и на месте сопротивленцев Армитаж не стал бы доверять себе, но те, кажется, были в отчаянном положении и оттого легко верили всему. Впрочем, в своих сливах Армитаж был честен. Смешно, но уже давно не был ни с кем настолько честен. Оглушительно запиликал будильник, и Армитаж неохотно открыл глаза. Он сам не заметил, как снова провалился в сон, на этот раз без кошмаров. Разбитость никак не проходила — наверное, оттого что кошмары были ничем не лучше, чем бесконечный бег одинаковых мыслей по кругу во сне и наяву. Однако сегодня все должно было закончиться. Вчера, после того, как они вернулись с Мустафара, Армитаж передал сопротивлению то, что им следовало знать. Рен нашел путь на Экзегол, к Палпатину — или, что вероятнее, к тому существу, что называет себя так. Осталось только выследить его и дать мусорщице закончить начатое. Да, сегодня все закончится. Эта приятная мысль почему-то отозвалась ознобом. Кое-как поднявшись с кровати, Армитаж пошел в душ. На миг ему показалось, будто в углу шевелится что-то темное. Он моргнул, и видение исчезло. Однако, уже стоя в душе, Армитаж никак не мог отделаться от воспоминаний об одном глупом неприятном сне, что время от времени повторялся. Он старался не думать о нем, ведь этот сон явно не имел смысла, но мысли упрямо возвращались к одному и тому же образу: стены каюты, покрытые серо-зелеными пятнами, от которых никак не выходит избавиться. Пятна пахли сыростью; от запаха мутило, и Армитаж неизменно понимал, что это не его каюта. Это место лишь притворялось знакомым. На самом деле Армитаж был глубоко под землей, вокруг темнели чьи-то статуи, под ногами стелился серый туман. В этот миг он каждый раз просыпался от мучительного приступа головной боли и весь день не мог избавиться от ощущения, будто за ним наблюдают. Армитаж ущипнул себя за руку, заставляя вернуться в реальность. На миг он увидел серо-зеленое склизкое пятно прямо перед собой, на ослепительно белой стене, и с трудом поборол желание оттереть его. Вместо этого Армитаж царапнул себя по запястью. Разумеется, пятно на стене мгновенно исчезло.