Пять

Я понял, что папа не в настроении, едва переступил порог кабинета. Мужчина сидел в придвинутом к столу кресле и веером держал в руках пачку фотографий. При моем появлении он швырнул их на столешницу и выпрямился. — А ты опять взялся за старое, сын, — сказал ровным, нагоняющим страх тоном. Я запнулся о край ковра и едва не растянулся на полу, но в последний момент чудом вернул утерянное равновесие и встал по стойке смирно — любой солдат позавидует. — Э-э-э, — заблеял, тщетно пытаясь изобразить неведение. — Ты о чем? Папа крутанулся в кресле и потыкал в фотографии пальцем. — Хоть бы клубы менял, — вздохнул. — Та же «Радужная зебра», тот же вискарь литрами. Только парнишка другой, еще моложе прежнего. Кир, ему шестнадцать-то есть? Я понятия не имел, кого из моих теперешних шалавных сосок папа имел в виду, но им всем было восемнадцать плюс. Потому рвано кивнул и опять вытянулся в струнку. — Я не хочу проблем с законом! — вякнул. — Несовершеннолетние это статья! Папа молча протянул один из снимков, и я уставился на запечатленную на нем обнимающуюся веселенькую парочку. Признал Масю и с трудом сдержал улыбку. Мася лишь выглядит малолеткой, на самом деле — просто на диво субтилен и глазаст, словно олененок Бэмби. — Он мой ровесник, просто недокормыш, — сказал, немного успокаиваясь. — Твои шпионы отвратительно работают, пап. Уволь их к ебеням и найми новых. Папа покачал головой и протянул другое фото. На нем тоже был я, целовался с каким-то совершенно незнакомым мне худеньким светловолосым пацаном, явно старшего школьного возраста. Бля. Попадос. Откуда в «Радужной зебре» школьник, вход строго с двадцати одного года, по паспортам? Заберу снимок и предъявлю хозяину клуба, пусть устроит охране раздрай! — Забирай, — папа расстался с фотографией без сожаления. — Кир, ты когда уже покончишь с блядством? Я не знал и нервно переступил с ноги на ногу. Наверное, когда встречу своего единственного и влюблюсь без памяти. А этого не случится, пока сплю с разными задохликами. На самом же деле мой сексуальный тип совсем иной — парни нормального, даже крепкого сложения, желательно имеющие рост повыше среднего. Но друзьям нравятся задохлики, и вообще, официально в моей компании я — акт-победитель, кручу на хую нежных пассиков пачками…  — …образумит, — втирал тем временем папа. — Девушка волевая, не тряпка. При ней не поблядуешь, прижмет к ногтю — не пикнешь… «Что?! Ох нет. Нет-нет-нет. Папочка, я не приспособлен для женитьбы! Еще — девушки меня не возбуждают! Папа!» — Я не спрашиваю. Я утверждаю, — папа давил тяжелым, исключающим компромисс взглядом. — Ты женишься. Девушка выбрана. С ее родителями обговорено. Попробуешь увильнуть — отправлю в свободное плавание, отлучу от дома и закрою счета. Я могу, ты знаешь. Я знал, да. Потому — смиренно вздохнул: хорошо, пап, и попятился на выход. — Куда?! — рявкнул папа, приподнимаясь с кресла. — Я тебя не отпускал! Я застыл, с положенной уже на дверную ручку ладонью, и приготовился к дальнейшему унижению. — Кредитка у тебя с собой? — дождался утвердительного ответа и кивнул: — Замечательно. Ты прямо немедленно едешь покупать невесте подарок: колечко, браслетик, сережки, на твой вкус. Вы встречаетесь для первого знакомства завтра днем в теннисном клубе. Поучишь девушку мячи отбивать. Я, уже привычно, всхлипнул: да, пап, и толкнул дверь. — Девушку зовут Галиной! — полетело в спину тикающему прочь мне. — Запомни, лазоревый недоумок — Галя! Пригодится! «Естественно, пригодится. Надо же как-то величать навязанную силой невесту»… У переднего колеса оставленного мной напротив входа в здание офиса мотика сидела большая бежевая собака, то ли лабрадор, то ли ретривер, из удаления не разберешь. Я смигнул, толкая плечом вращающуюся стеклянную дверь — ан нет, не сидит, примерещилось. Странно, во второй раз за день кажется, во дворе с утра сидела на газоне похожая и тоже исчезла без следа, когда я решил рассмотреть ее получше. Пора завязывать с бухлом и косяками, пока до белочки не доигрался. Воспоминание кольнуло изнутри: высокий смеющийся парень бежит по аллее, размахивая поводком; его коротко остриженные русые волосы золотит яркое летнее солнце. За парнем, вывалив из открытой пасти розовый влажный язык, прыжками несется почти белый голден ретривер, забавно задирает лапы. Прошлое. Не о чем сожалеть. Не сошлись характерами и расстались врагами. Номер этого парня давно стерт из памяти моей мобилки, а собаки меня не интересовали никогда. Выудив из кармана куртки ключи, я вогнал их в замок зажигания и водрузил на голову шлем, который забрал на посту охраны. Беззвучно опустил на лицо щиток. Папа требует купить украшение для Галины — нет проблем, куплю. В городе полно ювелирных магазинов.

***

Мася позвонил, когда я выруливал из зоны офисов на центральное шоссе. — Кир! — затараторил, не здороваясь. — На Невском открывают завтра новый клуб! Собираемся к трем, не опаздывай! Я плохо представлял себе клуб, открывающийся в середине ночи и поморщился. — Не смогу, — сказал в укрепленный у рта микрофон. — Я днем занят, встречаюсь с невестой. — С кем? — не понял Мася, решил — ослышался. — С невестой! — повторил я раздраженно. — Отец меня женит! Прикинь, прикол? Мася не поверил, заржал. Я рыкнул на идиота, и парень, похоже, обиделся, отключился. Я мысленно плюнул и нацелил мотик в промежуток между автобусом и грязным белым Москвичом. Помиримся позже, подарю этой выпендрючей соске какую-нибудь дорогую безделицу… Собака, почти белый голден ретривер, трусила по обочине вдоль шоссе, опустив нос к земле. Что-то вынюхивала, куда-то торопилась. На шее собаки виднелся неширокий, пальца на полтора, темный кожаный ошейник. Я смигнул — нет собаки, и затряс головой в шлеме. Какая странная повторяющаяся галлюцинация, однако! Впрочем, уже через мгновение я забыл о собаке — вести мотик по трассе, битком забитой транспортом, требовало сосредоточения. Попаду в аварию — не куплю невесте драгоценную побрякушку с камешками и отец изойдется на говно. Примется кричать, махать руками, угрожать аннулировать мне кредит. Да ну, нахер. Люблю тишину.

***

Украшений в ювелирке было — море-океан, и отнюдь не только золото с брильянтами. Я долго рассматривал предложенные продавщицей, милой девушкой в вишневом юбочном костюме, лотки с кольцами, потом — с серьгами, и растерялся, проклиная здешнее блескучее изобилие. — Диаметра пальца не знаю, ага, — продавщица, не вдаваясь более в вопросы, убрала в сторону кольца. — Я даже не в курсах, проколоты ли у нее уши… Продавщица, ослепительно улыбаясь, достала квадратный лоток с кулончиками и принялась показывать покрытым бесцветным лаком, аккуратно подпиленным ноготком: — Тогда — вот, можно отдельно, можно с цепочкой… Я узрел среди кулонов и кулончиков один — летящую птицу, усыпанную по расправленным крылышкам мелкими зеленовато-голубыми камешками, и облегченно выдохнул. Стоила птица как сотня полновесных страусов, и? Платит папа. — Цепочку подберите на ваш вкус, — велел продавщице. — Ну и коробочку покрасивше, пожалуйста. Вы на коробочки шелковые бантики налепляете? Забыл, что в подобных магазинах бирюльки упаковывают в коробочки, обклеенные бархатом, дурак. Продавщица сдержалась, не заржала мне в лицо — отлично вышколенная умница. Я попробовал дать девушке тысячу в благодарность за терпение и услуги, как всегда давал официанткам и гостиничной обслуге — девушка вежливо отказалась, пряча в зрачках раздражение. Объяснила — она работает за зарплату, а не за чаевые. Расплатившись на кассе, я забрал покупку вместе с обменным чеком — вдруг невесте не понравится кулон — и покинул магазин. Дело сделано, ура, пора домой, бриться-переодеваться. Через четыре часа откроют Зебру, обмоем с друзьями мою стихийную помолвку.