Пять

Знакомая собака стояла у перекрестка и выла, задрав морду к небу. Странно, почему-то беззвучно. Никто из водителей и ждущих зеленого пешеходов не обращал на ретривера внимания, будто его не видели. Когда я поъехал к зебре, собака залаяла, быстро-быстро виляя хвостом, но я опять не услышал ни звука. Что за нах?.. Точно пора завязывать с гулянками. Ведь при белке чудятся совсем не белки. Не поеду сегодня в клуб, сделаю паузу. — Тебя нет, чертова псина, — я зажмурился. Открыл глаза — место, где только что находилась собака, было пусто. Жутко-то как, мамочка… Сзади засигналили — чего, мол, мотоциклист, застопорился, трогай, задерживаешь, и я очнулся от морока, надавил пяткой на педаль скорости, не взглянув на светофор. Визг тормозов, истошный женский вопль, мощный удар в бок — и полет кубарем в кювет. Больно-больно-больно, а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!! Я очень смутно помнил, как лежал на спине, раскинув руки-ноги и кашляя чем-то солоновато-пузырящимся, прущим в рот откуда-то изнутри, как вокруг меня суетились с причитаниями люди, оглушающую сирену вызванной кем-то из свидетелей аварии скорой. Лиц медиков, осторожно перетаскивающих мое переломанное безвольное тело, не запомнил вообще — они расплывались и качались. А потом вдруг настала тьма, наполненная шорохами. В этой темноте было неплохо, по крайней мере я перестал мучиться от боли. Вообще перестал чувствовать себя, словно висел в пустоте с отключенными чувствами. И потянулись минуты недоумения. Есть я — ну вроде есть. Продолжаю осознавать себя и думать. Есть непроглядный мрак вокруг. Но только непроглядный ли? Что это за светящаяся точка вон там, словно бы далеко-далеко? Невольно потянулся к замеченной точке разумом, и та вдруг начала стремительно увеличиваться, будто приближалась. Вот она размером с мелкую монетку, с тарелку, с детский батут… Ширится, ширится во всех направлениях сразу, ослепляя белым сиянием… Миг, и я, зажмурившись от ужаса, провалился в свет, но не упал, а ощутил — стою на твердой поверхности. — Не бойся, душа, — услышал приятный мужской голос. — Тебе воздастся по мирским деяниям твоим, не более. Чужих грехов, искуплять, не припишу. Я обалдело открыл глаза, принялся растерянно озираться. Шлем исчез, мои волосы ласково перебирал теплый ветер. Вокруг… вокруг от горизонта до горизонта простиралась зеленая, усыпанная яркими полевыми цветами равнина. Прямо передо мной стоял привлекательный стройный мужчина лет тридцати-тридцати пяти, в белой рубахе до пят, теребил седую бороду. Его длинные седые волосы, как и мои, трепал ветер. Лицо мужчины выражало покой и умиротворение. То ли старовер из сектантов, то ли сбрендивший поп без креста на груди. Занятно. — Ты в частилище, о душа, — сказал незнакомец напевно. — Отсюда у тебя две дороги — в ад или в рай. Сейчас взвесим все твои дела и проступки и узнаем, что перевесит, — он поднял раскрытую ладонь. — Готов? Эм-м… Я на подобное не подписывался точно. Какой еще ад, какой рай? Их не существует так же, как и бога. Опять галюники, дьявол! Решено, завяжу с клубами на некоторое время, мозг устал. — Звали? — второй мужчина материализовался из воздуха. Тоже весьма высокий и симпатичный брюнет, смуглый, без бороды. Черты резче, чем у седого, кутается в безразмерный черный плащ с алой оторочкой, на голове — пара изогнутых угольно-черных рожек. Милый маскарад. Ему бы еще хвост… — Хвост не дам, — рогатый поплотнее запахнулся в плащ. — Там у меня — эрогенная зона. Я только избранным демонам и демоницам разрешаю его трогать. Бородач лучезарно улыбнулся новоприбывшему. — Где весы, Люцик, — вздохнул. — Опять их в кости проиграл и не выкупил? Брюнет стыдливо потупился. — Злопамятный ты, Ахве, — сказал. — Это было-то всего один раз. Сколько меня можно попрекать тем случаем? — взмахнул полой плаща и вскрикнул: — Але-е-е го-о-оп! Воздух между ним и бородачом замерцал, и я увидел странное, похожее на качели сооружение из металла и дерева. Сваренное из железных трубок прямоугольное основание с крестовиной от углов, короткая мачта — бревно и закрепленная на вершине этой мачты качающаяся перекладина со сбитыми из досочек стульчаками на обоих концах. В каждом из стульчаков сидело по голому рогатому чумазому мальчишке лет, на вскидку, шести-семи. — Кыш, дети! — рыкнул на озорников брюнет. — Вам запрещено находиться в чистилище днем! Мальчишки и не подумали пугаться, просто прекратили раскачиваться и с мольбой уставились на старшего. — А ночью мы спим, — заныли хором. — Ну папа! Брюнет щелкунул пальцами, и дети исчезли, оставив шлейф серного, щедро сдобренного гарью аромата. — Вот весы, — он ткнул пальцем в качели. — Кого взвешивать? Его, что ли? — сдержанный кивок в мою сторону. — Эт мы легко, эт мы запросто. Душа, — опять мне, — открывай нутро. Плохое валим вправо, хорошее — влево. Яхве, не тормози, я за тебя, лентяя просветленного, пахать не намерен. Я похватал ртом воздух и, внезапно обессилев, опустился в траву. А внутри у меня будто разворачивалась туго свернутая пружина. Едва слышное шипение, короткий всплеск жара, и из моей груди брызнуло две струи непонятной субстанции — сияющая белая и кипящая черная. Белая прицельно ударила в левый стульчак, черная — в правый, и весы пришли в движение, теряя равновес между стульчаками. Ой… белая струя оборвалась, едва родившись, черная — нет. Удар сердца, еще удар, мой выдох, и она оборвалась тоже. Поздно — правый стульчак уже опустился чуть ли не к земле, тогда как левый устремился высоко в небо. Чет многовато во мне зла. Кхм. Мне казалось — поменьше… — Забирай душеньку, Люцик, — бородач погрустнел и отвернулся. — Тут без вариантов, торговаться не о чем. Я протестующе вскинулся, собираясь отстаивать свое право на рай скандалом — брюнет неумолимо надвинулся, распахивая плащ. — При жизни думать следовало, — удод хищно скалился. — Сейчас поздновато вопить «помогите». Я смотрел, как он приближается, дрожал и не понимал. Лихорадочно оглядывался в поисках спасения и вдруг увидел ее — почти белую собаку в нешироком темном ошейнике. Собака бежала к нам через поле, громко тявкая. Добежала до бородача и запрыгала, отчаянно скуля. — Подожди, великий, не торопись! — сумел разобрать близкий к обмороку я в лае ретривера. — Дай ему шанс исправиться, молю! Бородач жестом остановил брюнета и присел перед собакой на корточки. Ретривер лизнул мужчину в нос и, прекратив скакать, что-то тихо зарычал в его подставленное ухо, приклацивая зубами. Бородач слушал, кивал и в конце концов хмыкнул: — Может получиться. Ты хорошо изложил задачу, пес. Попробуем. Он поднялся обратно на ноги, порылся за пазухой и протянул мне на ладони нечто маленькое, на черном шнурочке. — Возьми, — сказал, — вздень на шею, слушай и запоминай. Тебе нужно за три месяца искренне, не ожидая платы или благодарности, выполнить в вашем земном, суетливом и насквозь прогнившем мире пять добрых дел. Сумеешь — будешь жить дальше и умрешь естественной смертью. Не сумеешь — сгинешь в аду без права на помилование. Я, напрочь утратив способность соображать, взял предложенную вещицу, сжал в кулаке и… очнулся. Равнина в цветах, бородач, рогатый и собака исчезли. Я пялился в ровный белый потолок с выключеной лампой дневного света. В уши что-то ритмично, но не раздражающе пикало в такт биению моего сердца. Ничего не болит, давит полный мочевой пузырь, левая рука скована тяжестью — опа, гипс, и вдохнуть глубоко не получается. А в правой руке… Я с усилием поднял к лицу правую, весящую тонну руку и с трудом сосредоточил взгляд на зажатой в кулаке вещице — крохотный пустой флакончик бесцветного прозрачного стекла, на закупоренной воском узкой горловине хитрым узлом закреплен тонкий черный замшевый шнурок. Откуда у меня этот предмет? Из сна про чистилище? Бред. Кто-то из друзей принес, типа амулет, либо мама с папой. Выкидывать жалко — человек старался. А, надену на шею, авось не переломлюсь. Пусть висит, места не провисит.