Пять

Отчаявшись до меня дозвониться, друзья прикатили сами на двух машинах. Растерянная мама впустила этот шумящий табун в квартиру. — Кир спит, — сказала наполнившим нашу просторную прихожую парням, — кажется. Подождите, сейчас проверю. Я не спал, но совершенно не хотел видеть свою бывшую компашку и отказался выходить из комнаты наотрез.  — Передай им, — велел маме, натягивая одеяло до подбородка, — что я принял обезболивающие и отрубился. А мама взяла и не пожелала передавать мои слова кому бы-то ни было. И объяснила отказ так: — Со своими друзьями разбирайся сам. Решил с ними больше не общаться — твое право. Ты меня раньше в ваши отношения не посвящал, не посвящай и дальше, но встревать «между», не зная деталей, не заставляй. И я смирился с судьбой. Откинул одеяло к стене и встал, морщась от боли в сломанных руке и ребрах. Нашарил под кроватью тапки, обулся и поплелся обрубать концы. — Явились? — спросил у кинувшихся обниматься предателей ледяным тоном. — Я вас не приглашал. Уебывайте, откуда приперлись, — и вытолкал их всех обратно на лестничную клетку, не обращая внимания на протесты. Захлопнул дверь и запер на замок. — Бай, удоды, — вздохнул и привалился спиной к стене, чувствуя — перед глазами темнеет от напряжения. — Не приезжайте больше никогда. Мама, судя по выражению ее лица, мой поступок вполне одобряла. — Подрядчик только что кинул смс-ку, — она заправила за ухо выбившуюся из прически прядь волос, — работы в твоей квартире закончат завтра. Ты уверен, что справишься один? Я медленно отлепился от стены и присел на приткнутую под вешалкой табуретку. «Подрядчик? — задумался. — А, точно. Нанятая папой бригада рабочих завершила ремонт в моей хате. Ну здорово, только нахуя теперь нужна отдельная хата, если я разогнал всех сосок?» — Справишься с чем? — спросил у мамы устало. — В смысле — с хозяйством, уборка — готовка? Не справлюсь, конечно. Пока у вас поживу, если вы не против. Мама не возражала, наоборот обрадовалась, закудахтала — курица-курицей. Я же сидел на табуретке и вяло, на пробу размышлял, как бы вели себя родители, погибни я в том ДТП. Не улыбались бы точно. Кто я для мамы с папой вообще? Единственный ребенок, ага. Взрослый единственный ребенок, которого они ни в чем не ограничивают. Приняли без особого ора мою ориентацию, терпят мои бесконечные загулы и не кривятся на моих постоянно меняющихся любовников-полусодержанок. Щедро снабжают меня баблом. Кхм… Визг тормозов, истошный, рвущий барабанные перепонки женский вопль, удар. И, не вмешайся дух Лорда… Оказывается, лишь короткий миг порою отделяет человека от смерти. И не важно, богат он или беден. Какие на его запястье часы тоже не важно — смерть не разделяет. Просветление… выглядит именно так? Мама слушала мои пространные, путаные рассуждения, приоткрыв рот, иногда кивала, роняя с трепещущих ресниц слезинки. — Я тебя люблю, мамочка. И папу люблю. Мы обнялись и некоторое время молчали, потом я отстранился и встал, намереваясь вернуться в постель. Мама меня не удерживала, чуяла — ее долгожданно взрослеющему сыну требуется одиночество.

***

После ужина, как обычно вкусного, я привычно закинул грязную тарелку в мойку — прислуга разберется — и вернулся в постель думать. Сытому думалось почему-то хуже, чем голодному, еще не давал покоя вопрос — а куда, вообще, девалась прислуга? Днем вроде сновала по кухне, брякая кастрюлями, потом исчезла и вечером не появлялась. Ну, по крайней мере я ее не видел. Поломав над исчезновением прислуги мозг, позвонил маме. Та объяснила — у прислуги родилась внучка, вот и отпросилась пораньше, а на завтра взяла выходной. Мама объясняла, и параллельно ее спокойному, насыщенному недовольными нотками голосу отчетливо журчала вода. — Ты что делаешь, мам? — удивился я. — Ванну наливаешь? Мама ответила: мою посуду и отключилась. А я завис с трубой у уха: мама моет посуду? Хотя — логично, раз прислуги нет. Ну, пусть моет. Не нам же с папой ее мыть, честное слово. Папа приехал из офиса усталый, без настроения. Я посуду не мыл сроду… С посуды мои мысли плавно перетекли на уборку. Интересно, а насколько тяжело управлять нашим пылесосом? Дома у меня пылесосик автоматический и нет ковров — ползает сам по себе по линолеуму, лишь вовремя заряжай от сети… Проведу-ка, от скуки, эксперимент! Мама выскочила из кухни на грохот падающих с полок в кладовке предметов, вытирая мокрые руки полотенчиком. Наблюдала, не произнося ни звука, как я достаю пылесос и после — зависаю, почесывая в затылке. К пылесосу-то — засада — прилагались еще какие-то трубки, гибкий шланг и разные насадки в количестве аж полутора десятков штук. И как оно собирается? Хоть бы порядок кто-то умный подсказал. — Ты умеешь это собирать? — обратился я к маме. Мама умела, но не врубалась, зачем мне понадобился пылесос в одинадцать вечера. — Кир, ты развел бардак, — упрекнула она меня, наклоняясь и подбирая, одну за другой, непонятные мне жестяные банки, коробки и коробочки. — Лучше спать ложись. Я внял и, понурившись, поплелся в постель. Эксперимент прерван в связи с вмешательством третьей, недружественно настроенной силы, хей-хо. Или не прерван — отсрочен до утра. Разберусь с пылесосом после завтрака. — Детский сад на постромках, — услыхал перед тем, как закрыть дверь. — Лучше бы учился, чем хуйней страдал. Устроил разгром на голом месте. Моя мама… ругнулась матом, ва-а. Моя интеллигентная, всегда литературно, красиво выражавшаяся мама! Невероятно. Почему она вдруг ругнулась, я думать не стал, плюхнулся в кровать и улегся поудобнее, закутавшись в одеяло. И вскоре уплыл в сладостную дрему, плавно перешедшую в крепкий, исцеляющий сон.

***

— Я?! Вынести мусор?! Мама нависла надо мной, валяющимся на диване с пристроенным на животе планшетом, и хмурилась. Огорчать маму я не хотел, помнил — у прислуги выходной, но — я? Где я, и где мусор. Мама издевается, да? — Хорошо, кто тогда? Пусть гниет, воняя, на балконе? Папа на работе, я и так уже по кухне набегалась, дрессированной, обученной выбрасывать мусор собаки у нас нет! Ретривер сидел в коридоре буквально в шаге от гневающейся мамы, смотрел вопросительно, беззвучно постукивая по паркету хвостом. Поняв — замечен, он вскочил на лапы и показал мордой в глубину коридора, словно звал куда-то. И я заткнулся — молча встал и взял у мамы набитый хуй знает какой гадостью пакет. Последовал за собакой. Лорд терпеливо ждал у двери в прихожей, пока я обуюсь и накину куртку, проигнорировал лифт и потрусил вниз по ступенькам. Я — за ним, стараясь не отставать. Собака провела меня через двор к мусорным бакам и исчезла, падлюка. Так и не показала ничего занятного. И жидкости в висящем на моей шее флакончике выброс мусора не прибавил ни капельки. Не жизнь — сплошной обман. Может, с горя поучиться мыть посуду? Все равно заняться решительно нечем. И мамины руки маленько отдохнут от разьедающих кожу моющих средств.

***

«Тарелка, грязная, обляпанная жиром, фу. Губка. На губку, по идее, нужно налить из пластиковой бутылки Ферри. А сколько? Столько хватит, или мало?» Мама, хихикая над моей неуклюжестью, ребром ладони смахнула с губки почти все старательно выдавленное мной мыло, оставив совсем капельку. — Не намочи гипс, — попросила она, блестя зубами. — Иначе придется ехать в приемник, менять. Я опустил нуждающуюся в мытье тарелку на дно мойки и принялся возить по ее поверхности мокрой губкой. Тяжко однорукому управляться по хозяйству, факт. Правильно остался у родителей. Кстати, а почему мы моем посуду вручную? У нас же посудомоечная машина есть! — Сломалась машина, — мама перестала улыбаться. — Мастер придет лишь завтра. Я повздыхал на тему не вовремя отказавшей техники и продолжил возить губкой по поверхности тарелки, не чувствуя — выпущенный поверх футболки, под свитер флакончик-амулет начинает помаленьку нагреваться. Прибавление объема жидкости заметил гораздо позже и очень удивился: седой бородач посчитал простенькую помощь маме достойным делом? Нихуясе сюрприз. А с другой стороны… когда я вообще маме-то помогал сам, без нажима, добровольно? Разве что в раннем детстве. Меняюсь, ой, меняюсь. И, пожалуй, новый нравлюсь себе весьма.