Саламандры не улыбаются

Три дня пронеслись стремительно. Удивительно быстро. Несмотря на то, что Санс вам и вправду больше не докучал, Папирус умудрялся занимать почти всё ваше внимание и время. Вам лишь пару раз удалось посидеть над карандашом и бумагой, в попытке припомнить всё значимое и странное, происходившее при вас в богадельне. К вашему глубокому разочарованию, вспомнить удалось немногое. Вы бездумно вертите карандаш, вглядываясь в свои записи. Красный шарф медленно пополз с плеч на пол, и вы одёрнули его назад. Когда Папирус предложил вам поносить его ещё немного, вы почему-то согласились. Вы начали привыкать к его тёплой тяжести. За эти три дня… Вы почти ко всему привыкли. Вы привыкли к этому дому, к его скрипам и полумраку. Привыкли к запертым дверям и печали покинутых вещей — тех самых, часть которых вы видели в комнате, временно занятой Папирусом. Санс объяснил, что несколько лет назад здание покинули в большой спешке из-за нападения, вот почему монстры бросили здесь свои вещи. По возможности скелеты не трогали их, заняв две пустующие комнаты; они лишь забили досками окна, чтобы сюда было не так легко войти. Вы вздохнули. Даже если он так сказал, тот маленький пёсик продолжает пробираться в дом, несмотря на все лучшие меры, принятые Папирусом. Чего только стоил «собакоотпугиватель», который вам пришлось сооружать вместе с ним из вёдер, верёвок и колокольчиков. Правда, в итоге, вместо «собакоотпугивателя» у вас получился превосходный «скелетоловитель», и Папирус благополучно в него попался. Вы бережно разгладили свой замечательный зелёный свитер. Вы иногда так делали просто, чтобы полюбоваться цветом. Если подумать, красная полоса вокруг груди неплохо сочетается с этим тяжёлым шарфом. Внизу грохнула дверь: Папирус опять убежал. У вас есть, по крайней мере, полчаса свободного времени. Нужно использовать его с толком! А то Папирус вернётся и вновь выдумает, чем вас занять! Вы решительно пробежались по последним записям. Одно из самых ранних ваших воспоминаний о богадельне вы откапали в глубинах сознания, когда задумались о Подлунной Башне. Часовщики никогда не оказывались среди иждивенцев. И, если так припомнить, при вас никто не хвастался, что присматривает за библиотекарем или работником Архива. Конечно, они могли солгать о своей профессии. Но вы почти уверены: разгадка совершенно в другом. Вам было лет шесть, когда пришёл тот старик. Он явился глубоким вечером, буквально накануне комендантского часа. Вид его строгого чёрно-синего плаща с серебряным орнаментом на рукавах остановил пространство, погрузив зал в мёртвую тишину. Серебристый фонарь свободно плыл в воздухе над его правым плечом. Человек был по-настоящему старым, сухим и сморщенным. Вам даже подумалось, что ему пора уже рассыпаться в пыль. Он был часовщиком. Часы на цепочке в нагрудном кармане и особый крой плаща не оставляли в этом сомнений. В неподвижном молчании он проходил между детьми, глядя в пространство перед собой. Он остановился перед старшими близнецами — братом и сестрой, что значило, что они получили жизнь вместе — и всегда были вместе… Так вы запомнили их до того дня. Старик, наконец, поздоровался и извинился за поздний визит. А затем… обратился к мальчику, предложив сделать его своим «подмастерьем». В этот миг его слабый и сухой голос острым льдом скатился по спине. Вам хотелось схватить кого-нибудь за руку — но вы боялись даже моргнуть. Если бы вы шевельнули хоть пальцем — непременно разрушили бы тот таинственный мо́рок, принесённый нежданным гостем на пороге сна. Вас бы точно обвинили в грубости. Так вы думали. Анина проводила их с ребёнком в свой злосчастный кабинет. Мальчик смущался и радовался, что сможет уйти раньше других и заниматься «великим» часовым делом. Стоило им скрыться из виду, как все зашептались, оттаяли… некоторые начали поздравлять сестру мальчика — побелевшую как молоко. Когда они вернулись, мальчик нёс серебристый фонарь в руках. В глазах его поселилась та пустая отрешённость, что всегда затуманивала взгляд взрослых. Старик тяжело шаркал следом, впиваясь костлявыми пальцами ему в плечо — казалось, он усох ещё вдвое. Он всё так же смотрел вперёд и вряд ли замечал происходящее вокруг. Мальчика все поздравляли и хлопали по рукам. На сей раз только вы остались стоять поодаль. Вам не давал покоя подёрнутый мутью взгляд старика. Вы едва удержали вскрик, осознав, что он совершенно слеп. Позже вам удалось убедить себя, что вы были так поражены его визитом, что спутали волнение со страхом. Конечно, разве мог пугать такой уважаемый человек? Помниться, девочка каждый день писала брату письма. Он не отвечал ей. Если подумать, это странно. Ушедшие из богадельни дети в большинстве своём писали и друзьям, и воспитателям — по крайней мере, первый год. Потом они пропадали. Почти все. Почти. Мадам Бёрн тоже выросла в вашей богадельне. Но вы точно знаете, что она не прекращала писать письма Марте и Цербе́ре, которые заботились о ней, а позже стала навещать их лично, доставляя продукты и вещи. Эта молодая женщина — похожая на сову в своих громадных очках — всегда приносила адаптации или игрушки, но никогда не общалась с детьми. Порой она могла заглянуть к знакомому иждивенцу. Она вам не нравилась. Было ли дело в её холодности или в противно-высоком мышином смехе — вы просто не интересовались ей. Тем более, она не занимала особо важных позиций, как те же мистер Рокки или мистер Гордон. Вы не видели смысла сближаться с ней. Бам! Вы подскочили от резкого грохота; карандаш выскользнул из пальцев и покатился по столу. Вы попытались поймать его, но упустили: с лёгким стуком он упал на пол. Вы сердито посмотрели вниз, словно хотели сквозь пол разглядеть нарушителя вашего уединения. Если это был не Санс, который в принципе не создавал шума, значит это был некто маленький и до бессовестности пушистый. Примерно с таким звуком этот пёс сшиб позавчера несколько стульев. Топ-топ-топ — бам! Вы подняли карандаш и снова поправили сползающий шарф. Обычно пёс появляется и исчезает в кладовке или в кухне, однако ничего похожего на лаз вы так и не нашли. Вчера вы предложили Папирусу оставить под раковиной угощение — в качестве эксперимента. Он усовершенствовал вашу идею, положив туда тарелку с «фирменными спагетти-ловушкой». И миску воды. Не прошло и часа, как и миска, и тарелка оказались вылизаны начисто. Папирус даже расчувствовался от такой искренней любви к его готовке и задумался о том, чтобы позволить собаке жить в доме — ровно до тех пор, пока не обнаружил в кладовке прогрызенный насквозь мешок с мукой. Вы тихо вздохнули, постукивая карандашом по бумаге. Сегодня утром вы оставили для собаки спагетти, которые приготовили сами, под пристальным надзором Папируса. И вы даже не сожгли плиту, чем особенно его поразили. А ещё в этот раз соус был без моркови. Спагетти получились неплохими. Это признал даже Санс. Вы фыркнули, вспомнив, с каким лицом он пробовал ваше кулинарное творение. Казалось, он действительно ожидал худшего. На секунду вы замерли — и тут же сорвались со стула, подскочив к зеркалу. Без толку. Ни намёка на улыбку. Вы вглядываетесь в своё угрюмое лицо, ловя отметки оседающего разочарования. Вы безнадёжны. Вы просто не способны радоваться. Вы мотнули головой, стряхивая отвлекающий груз, и вернулись за стол. Сегодня вечером Папирус отведёт вас на встречу с Андайн; другого шанса разобрать и закончить записи вам может и не представиться. Вы должны составить план. В Подземелье наверняка можно найти информацию. Вы бы не отказались встретиться с каким-либо монстром, жившим ещё до войны. Насколько вы поняли, многие из них живут значительно дольше, чем люди. Вы вновь просмотрели записи. Больше всего замеченных неясностей, так или иначе, относились к саламандре. Почему она нарушила запрет и покинула Город? Как часто она это делала? Почему другие взрослые ничего не заметили?.. Почему она не убила Папируса? Она уже отличалась на тот момент — и не только из-за того, что бродила по пустырю. Она не подняла фонарь сразу, как уронила. Возможно, благодаря этому она и сумела отличить желания твари от собственных. Она не подняла фонарь, и тварь пришла в такую ярость, что даже Папирус различил её вопли. Вы ведь… тоже иногда их слышали. Глухое фырканье, ворчание, хихиканье… ехидные мысли в самой голове — мимолётные и неуловимые. Замечали ли подобное другие дети? Вы опять обернулись к зеркалу. Это возвращает вас к самой навязчивой мысли. Что же, чёрт возьми, с вами не так?! Топ-топ, топ-топ, топ-топ — бух! Без сомнения, это собака. Вы сердито хлопнули себя по щекам. Не отвлекаться! Время уходит! Вы возвратились к пометкам о поводырях. Судя по тому, что взрослые не допускали, чтобы фонари находились от них дальше длины их собственных рук, необходимо, чтобы поводырь был достаточно близко — только тогда у него будет полный контроль над разумом и телом. Но значит ли это, что если вы выбьете фонарь из рук, то человек очнётся от его влияния? Что вообще происходит в головах тех, чьи мысли всецело принадлежат этим тварям? Вы плохо помните момент, когда поводырь влез вам в голову. Вы даже не уверены, когда именно ваши мысли перестали быть вашими. Вероятно, это случилось, когда вы взяли фонарь в руки. А потом… Вы стиснули зубы: взгляд упал на одно из сотен в спешке нацарапанных слов. Анина. Когда сестра выхватила из-под плаща меч, Анина кинулась наперерез. Её фонарь остался стоять на тумбе. Вы точно это вспомнили: всё время он стоял на тумбе прямо за ней; она сцепила ладони в замок, когда хвалила вас. Что же… тогда произошло? Вас… спасла сама Анина? Или поводырь просто пожертвовал… телом, которое можно легко заменить? Вряд ли вы это узнаете. Вы с отвращением зажмурились, ощутив в глазах жжение. Папирус просил не взваливать на себя слишком много, но… Кто, если не вы? Тут он не сможет понять вас. Он никогда в одночасье не терял всё, что имел. Нет. Вы снова уронили карандаш: он медленно прокатился по столу и упал на пол. Вы думали, что что-то имеете. С самого начала… У вас не было ничего. Так же, как и у саламандры. Она поняла это раньше вас. Вот почему её комната походила на пепелище. Пустое, выгоревшее. Как её собственный разум… Поток размышлений прервал деликатный стук. Вы раздражённо выдохнули и подняли карандаш. Вы держите дверь приоткрытой, ведь Папирус вечно влетает без предупреждения. Но Санс всё равно стучит. “Тук-тук! Ты ничего не хочешь спросить? Ну же, малой. Тук-тук!” Вы сухо разрешаете войти. Санс издал разочарованный стон. “Серьёзно, малой”, — он проскользнул в комнату, — “ты мог хоть немного подыграть”. Вам захотелось напомнить, что у вас нет желания играть с кем-то вроде него, но вы промолчали. Эти три дня Санс вёл себя действительно тихо. За исключением момента, когда он искал свой секретный ключ. Разумеется, Папируса он обманул и отшутился; а ключик в вашем кармане словно потеплел. Вы остались с Сансом наедине впервые после разговора в его комнате. Даже любопытно, зачем он здесь. Санс расслабленно прислонился к комоду. “Ты, случайно, не в курсе, что стряслось у нас в столовой?” Вы не ответили. Он должен знать, что там могла стрястись только собака. Санс неловко поскрёб скулу указательным пальцем, отведя взгляд. “Слушай, я… Я знаю, что тебе не нужно моё одобрение и… моё мнение вообще, но…” — он посмотрел на вас. — “Я благодарен тебе. За то, что ты так доверяешь ему, за то, что стал ему хорошим другом. До того как ты у нас поселился, на Папса свалилось много тяжёлых вещей. Я, правда, давно не видел, чтобы он так живо суетился. С тех пор, как Ноль-Три расколола Подземелье на своих и чужих, ему пришлось резко повзрослеть. Как бы я ни старался оградить его от всего этого, мой бро не из тех, кто может сидеть, сложа руки, когда другие делают грязную работу”. Санс умолк, рассеянно оглядывая пространство. В голове мелькнула мысль спросить, выговорился ли он, и можете ли вы продолжить работу, — но вы вновь сдержали свою язвительность. Вы просто вернулись к записям. “Ты вообще ничего не скажешь?” — снова подал голос Санс. — “Даже не пошлёшь меня?” Вы судите лишь по интонации, но не похоже, чтобы он злился. Вы сделали вид, что с головой ушли в свои размышления и, для убедительности, начали царапать что-то на чистом листе. Санс то ли фыркнул, то ли усмехнулся; недовольно скрипнул комод. “Что ты там такое интересное строчишь? Уж не собрался ли ты сочинить собственную «недописанную книгу»?” Вы одарили Санса недоумённым взглядом раньше, чем поняли свою ошибку. Он самодовольно ухмыльнулся, радуясь вашей оплошности. “У вас на Поверхности таких нет?” — удивился он почти правдоподобно. — “Здесь они довольно популярны…” Вы сжали зубы. Санс играет на любопытстве, стремясь усыпить вашу бдительность. Лицемер. Вы говорите Сансу, что на Поверхности доступ к книгам закрыт, простые граждане могут лишь направлять запросы в Архив, чтобы получать выписки из литературы на интересующие их темы. Если такая выписка получается слишком объёмной, она оформляется в виде книги и называется «адаптацией». Санс изумлённо нахмурился, пристально смотря на вас. Воспользовавшись его замешательством, вы вернулись к бесцельному царапанью по бумаге. Внезапно Санс заговорил опять — но куда холодней и спокойней, чем ранее: “Я тебя понял. Ты прав, я пришёл не только за тем, чтобы поблагодарить тебя. Я ждал, что ты этого не примешь. На самом деле, я хотел расспросить тебя о Поверхности. Я хочу знать, что у вас там происходить, и почему ты прибежал именно сюда. Откуда ты вообще узнал, где искать вход в Подземелье? Как ты прошёл сквозь Барьер? И что такого страшного ты мог натворить, что тебя пытались… ну, ты понял. Я волнуюсь. За Папируса. За себя… за ребят, у меня просто череп трещит! Я не знаю, чего ждать от завтрашнего дня, если другие люди придут сюда за тобой! Ты можешь ответить хоть на один мой вопрос? Я прошу тебя”. Вы задумчиво постучали карандашом по бумаге. Вряд ли вы что-то потеряете, исполнив подобную просьбу. Возможно, отвечая на чужие вопросы, вы сможете выделить нечто важное и для себя? Вы спрашиваете, что именно Санс хочет узнать. Его плечи слегка опустились. “Спасибо, малой”. — Санс бледно улыбнулся. — “Давай начнём с чего-то простого. Может, ты просто в общих чертах расскажешь мне о жизни на Поверхности? С чего вы начинаете день, как развлекаетесь и, вообще, как живёте?” Вы нахмурились. Как живут люди… в общих чертах. Вы говорите, что люди на Поверхности живут строго по часам; Вечная Ночь разделена на части суток: «ночь», «утро», «день» и «вечер». «Ночь» и «день» длятся по девять часов, «утро» и «вечер» — по три. «Ночь» и «утро» — это время, когда во всех домах наглухо запирают двери и ставни и никто не смеет даже смотреть на улицу. Это называют «комендантским часом». Лишь адепты Братства и люди некоторых профессий вправе не соблюдать его. Санс внимательно слушает вас. Поразмыслив, вы добавляете, что несколько лет назад место, где вы жили, получило специальное разрешение покидать здание немного раньше — за час до начала дня; и то вы могли выходить лишь во внутренний дворик и сад. Вроде бы, это было как-то связано с выращиванием садовых цветов. Тем не менее, соблюдение распорядка является непреложным обязательством всех жителей и граждан Города, никто не может даже помыслить о том, чтобы нарушить его. “А вам не рассказывали, почему так?” — осторожно прервал вас Санс. — “В смысле, к чему все эти сложности со ставнями и часами?” Покачав головой, вы отвечаете, что взрослые якобы бояться Отчаяния, которое спускается в это время с горы и бродит по Городу; однако ничего более конкретного вам не объясняли. В любом случае, это было вам на руку — ведь вы сбежали в конце комендантского часа, а значит, вас вряд ли мог кто-то увидеть. “Хех. А ты не слишком любопытен, да?” Вы холодно замечаете, что подобные вопросы могут расценить как недоверие к Городу и словам Братства Милосердия, заправляющего абсолютно всем. Приложив руку к груди, вы заявляете, что вы — ярчайший пример того, как рьяно Город борется с инакомыслием. Вы все ещё живы лишь благодаря череде случайностей. Санс нахмурился. “Значит, на тебя напали за то, что ты?..” Вы перебиваете Санса, подтверждая, что на вас напали только за то, что вы отказались бездумно подчиниться одной из традиций Города; посланник Братства — сестра милосердия — вынесла вам смертный приговор на месте и без промедления. Ваша воспитатель попыталась её успокоить — и без предупреждений получила удар мечом в грудь. Вы смогли сбежать лишь потому, что сестра поскользнулась в луже её крови. “Погоди!..” — Санс закрыл левой рукой глазницы, зажмурившись, и провёл ладонью по лицевым костям, задержав их на челюсти. — “Что за бред у вас там твориться?.. А твои родители? Разве они не ищут тебя?! Они ничего не могут сделать?!” Санс осёкся, встретившись с вами взглядом, снова приложив руку ко рту. Вы спрашиваете, что такое «родители». Лицо Санса потемнело, словно вы до смерти его испугали. “Господи…” Вы неуютно поёжились. Санс смотрит на вас с неподдельным неверием. Громыхнула входная дверь. По лестнице забарабанили шаги. Папирус несётся к вам с очередной потрясающей разум идеей. Вы мысленно вздохнули. Так вы никогда не закончите записи.